Когда началась гроза

      Солнце так глубоко сидит за грозовыми тучами, что не понять, сейчас раннее утро или поздний вечер. Но не сегодня, не сейчас — не в обещанный понедельник, и даже не две недели спустя, Винчестеры не вернулись «домой». Они канули в лету.       С их отъездом пришли дожди, чаще стали бить морозы. Не отремонтированную Импалу мы с Бобби обтянули чехлом, чтобы не поржавела. Братья же, позаимствовав машину Сингера, оставили его без средств передвижения. Он словно застрял со мной в собственном доме, изо дня в день угрюмо смотря в книгу. Он, подобно Джону, продолжает игнорировать любой мой вопрос, касающийся той жизни, что осталась за порогом когда-то моего дома. У меня все чаще складывается стойкое ощущение, что я проживаю один и тот же день длиною в бесконечность.       Морозный воздух ударяет в лицо. Делаю глубокий вдох, увеличиваю темп и твержу себе, что сила не означает отсутствие страха. Сила — это когда ты борешься с проблемой, окружающей или сидящей внутри тебя, несмотря ни на что. Многие люди определённо переживают собственную драму, уходят в себя, нуждаются во времени, чтобы принять те или иные обстоятельства. Расставить для себя приоритеты.       Но кого-то жизнь ничему не учит. В конце-то концов, нельзя делать одно и то же, ожидая другого результата. Поэтому, преодолевая третий километр, мне так и не удается избавиться от тошнотворного отвращения, подкатившего к горлу. Отвращения, пронизывающего меня до костей. Отвращения к самой себе.       Глупо было верить, что, наевшись в детстве дерьма, я могу претендовать на осуществление своей американской мечты, как и предполагать, что жизнь за когда-то допускаемое в ней дерьмо отплатит благополучием.       В какой-то момент мне становится нестерпимо смешно. Ледяной воздух встает комом в горле, и вот-вот вырвется хохот. Икры горят так, что ноги того и гляди подкосит, но мне не остановиться, и я набираю скорость. Захлестывающая паника учащает сердцебиение. Ощущение незащищенности, последний раз настигавшее меня в школе, набирает обороты и, как кажется, одерживает верх.       Резко остановившись, я упираю руки в колени и, подняв голову, замечаю черный мотоцикл, который в нарушение правил припаркован на выезде заправочной станции, но хозяин не заставляет себя ждать: из дверей магазинчика появляется высокий парень. Развалистой походкой он направляется прямо к нему. Выпрямившись, я хватаю воздух ртом, ожидая, как он стрелой рванет с места, но этого не происходит — не проехав и пары метров, мотор глохнет, и усердные попытки завести его вновь не венчаются успехом.       «Меня это не касается», — решаю я, вытирая пот со лба рукавом ветровой куртки, натягиваю шапку до бровей, возобновляю бег, замечая, как он садится на корточки, выискивая причину неполадки.       Дьявол! На улице сыро, довольно холодно и срывается дождь.       Я останавливаюсь.       — У моего знакомого поблизости есть мастерская. — Немного помедлив, я продолжаю: — Думаю, он мог бы помочь…       Сингер меня убьет. Однозначно убьет. Парень не отрывается от байка и, как кажется, вряд ли слышит меня сквозь шлем.       — Не стоит, спасибо, — глухо произносит он. — Такое случалось и раньше.       — Что ж, тогда ты точно знаешь, что с этим делать.       Встав с колен, он стягивает шлем и взъерошивает пальцами шевелюру. Ему чуть больше тридцати. Немного вытянутое лицо с прямым носом и редкими морщинами скрывается под густой бородой, которая выглядит опрятной, как и его одежда. Несмотря на внушающий мотоцикл и рост, он мало чем схож с местными байкерами, которые лениво потягивают пиво в единственном на всю округу баре, где подают бокал за бакс. Одни его ботинки стоят не меньше двухсот долларов.       Он расстегивает кожаную куртку, и мне удается заметить маленький церковный крест, выпирающий из-под черной футболки, обтянувшей его грудь. Наклонившись, он дергает за нужный провод и, услышав рокот мотора, самодовольно подмигивает мне:       — Мне всегда известно, что нужно делать.       Ох, черт. По его лицу расползается прекрасная улыбка, не имеющая ничего общего с мужской пошлостью. Я настолько замкнулась в себе, что, кажется, отвыкла говорить с мужчинами, а уж тем более переходить с ними на флирт.       — Интересно, каково это — быть на твоем месте.       Он усмехается.       — Не так интересно, как может показаться на первый взгляд, но я могу подбросить тебя, если, конечно, ты закончила пробежку. Или пригласить, например, в… — Он оглядывается, но поблизости нет ничего, что могло бы привлечь его внимание. — Например, в видеопрокат. Или в «Блинчики у Мардж».       — Ты не из Небраски, верно?       — Так заметно?       Я улыбаюсь. Солнце вдруг прорывается из гущи облаков, и, поморщившись, я приставляю ко лбу ребро ладони.       — Более чем. Хорошие манеры здесь говорят о многом.       — А ты, значит, закоренелая собирательница кукурузы*?       — На самом деле, я из Детройта.       — Значит, росла на музыке Маршалла Мэтерса*?       — Скорее среди его фанатов.       Он весело качает головой.       — Я нечасто бываю в городе, но, может, как-нибудь прокатимся?       — Знаешь, я обещала матери никогда и ни за что в жизни не кататься с парнями на мотоцикле. Даже с условием того, что надену шлем.       — Мне уже за тридцать, и я давно не парень.       Ощущая, как глупая улыбка растягивает губы, я подхожу к видеопрокату, снимаю шапку и толкаю тяжелую дверь. Тесный магазин на заправочной Лонг-стрит пропах курицей, пылью и табаком. Здесь порядком неуютно. Я оборачиваюсь по сторонам точно преступница, пряча руки в карманах ветровой куртки, бросая быстрый взгляд в мутное окно позади кассы: подмигнув мне, парень выжимает педаль газа и, сорвавшись с места, быстро ускользает из виду.       — Позволь угадаю. — Толстяк Мо, литый прототип Джефри Альбертсона*, отставляет ведерко крыльев из ближайшего бистро, тяжело поднимаясь со стула. — «Красотка», «Грязные танцы» и…       — Пожалуй, сегодня я в них и ограничусь.       Монтий бросает на прилавок два истертых подкассетника, исполняя перед этим партию воображаемого соло под «Welcome To The Jungle»*, поющей из радио, и выписывает чек с улыбкой, значение которой знает только он сам:       — Передай старику Сингеру, что он задолжал мне за невозвратные кассеты. Я поставил его на счетчик.       — Я заплачу. — Ищу по карманам куртки припрятанную на случай десятку, изучая лежащий перед носом лист.       «Азиатки»? «Баффи — грязная истребительница вампиров»?       Радиоприемник хрипит, издает режущий звук, но, поймав новостную волну, буквально выбивает почву из-под моих ног:       «Местные власти сообщают, что автомобиль подозреваемой был найден на склоне у старого моста на границе Южной Дакоты и Вайоминга. По одной из версий, выдвигаемых сотрудниками полиции, находящаяся в федеральном розыске Хелен Сейнт Патрик могла свести счеты с жизнью, испугавшись за предполагаемое совершенное раннее преступление. Напоминаем, что в конце апреля текущего года офицер полиции Чейс Реннер был жестоко убит в собственном доме накануне предстоящей свадьбы с подозреваемой».       — Ну и страсти, — сквозь прокуренный кашель хрипит Мо. — Узнай моя о похождениях, сначала бы оттяпала достоинство, а только потом…       Дальше я не слушаю, а только догадываюсь. Смяв под курткой заказ с кассетами, я виляю в сторону хозяйственного отдела, натягивая шапку, а за ней капюшон, но тут же млею: через секцию от меня, у входной двери, стоят двое федеральных агентов, предоставляющие в качестве доказательства блестящие жетоны. Все как в дешевом полицейском кино: костюмы с иголочки, солнцезащитные очки в неясную погоду и стаканчики из лучшей на Су-Фолс кофейни. Не хватает только Зеда из «Полицейской Академии» для полной картины, вставшей в моей голове.       Венди в лице кассирши, лениво оторвавшись от телевизора, вполне невнимательно слушает их наводку, хлопает перед лицом одного из двух жвачку и бесцветно произносит: «В глаза не видела».       Мне остается либо свернуть через три стеллажа налево, ворваться в тусклый туалет и вылезти в окно, либо…       Дверь в туалет закрыта.       Черт! Черт, черт, черт!       Я выпрямляю спину, насколько это может быть уверенно направляюсь к выходу, но у самой двери роняю бумажный пакет.       — Мисс, будьте осторожней. — Тот, который стоит ко мне ближе, поднимает пакет и украдкой разглядывает мое лицо. Выражение его лица резко меняется, и он смотрит на второго странным взглядом — прищурившись, словно устанавливает с ним телепатическую связь.       Я молчу, чувствуя, как кровь отливает от лица, как и без того дрожащие руки непослушны, перенимаю пакет из его рук и буквально слышу в ушах брань Бобби, мол, на кой-черт я вышла в город. Чертова девчонка!       — Мисс? — Федерал одергивает меня, как ото сна. — Мисс, я надеюсь, вы это не украли?       — Простите, что?       — У Вас есть чек?       Я согласно киваю в ответ, нерешительно вынимая из кармана смятую бумажку. Они оба рассматривают чек, и губы одного из них дергает ухмылка.       — Вам, федералам, настолько нехрен делать, что теперь вы занимаетесь мелкими кражами на заправках? — прыскает Венди, прикуривая сигарету.       Не знаю, смеяться или плакать. Спертый воздух давит меж грудей, будто стены тесной комнаты движутся на меня с четырех сторон, как вдруг один из них произносит:       — Кхм, достойный выбор кино, мисс. — И, отойдя, открывает для меня дверь. — Хорошего дня.       Я киваю в знак благодарности и как можно скорей выхожу, задевая косяк плечом; покидаю территорию заправки и, наконец, закрываю взмокшее лицо руками, вздыхая от обманчивого облегчения.       Погода дрянь. На подходе к дому я вымокаю до последней нитки и замечаю на пороге дома двух других федеральных агентов — шерифа и его совсем юного заносчивого помощника, но опомниться не успеваю, как, попятившись назад, врезаюсь спиной в твердую, будто каменную стену, грудь. Перчатка, обтянутая кожей, ложится на мой рот, больно сжимая щеки.       Полная воздуха грудь будто трескается, и вместо оглушительного вопля получается неразборчивое мычание. Вторая рука, на редкость крепкая, прижимает меня к себе, отрывая от земли, да так, что мои яростные пинки ногами разбиваются о воздух.       — Ни звука, а то арестуют. — Мужской голос приглушенно пробивается сквозь вакуум, словно простывший шепот.       Арестуют? Цепляюсь за слово, судорожно перебираю смысл. Значит, не полицейский.       — Вы кто такой?       Мужчина ставит меня на землю, когда я замечаю, что он с ног до головы в черном, со спецназовскими марками, в бронежилете и защитном шлеме. Он сжимает меня под локоть и неровным шагом уводит к рыжему пикапу, одиноко стоящему позади четырех полицейских машин возле свалки.       Не знаю, что лучше — быть похищенной психом или сдаться властям. От паники сердце бьется в глотке, тело чужое от страха. Воспаленный мозг рисует не самый лучший сюжет, и, пользуясь случаем, мужчина запихивает меня на переднее сидение, огибает капот и, влезая на место водителя, сквозь шипение включает зажигание. Машина с ревом барахлящего двигателя срывается с места, шины визжат на скользком асфальте, и мы врываемся на шоссе со скоростью, от которой меня вжимает в сидение.       — Пристегнись.       — Куда вы меня везете? Кто вы нахрен такой? — Меня трясет в бессильной злобе, тем временем как стрелка спидометра подползает к ста двадцати милям в час. Как эта рухлядь столько выжимает?!       — Пристегнись или я сам тебя пристегну!       Машину кидает в сторону на глубокой яме; порыв штормового ветра врывается в полуоткрытое окно, обдавая щеку ледяной струей дождя. Ливень стоит стеной, отчего сквозь лобовое стекло не видно дороги за слабо работающими дворниками.       Я тянусь к дверной ручке, намереваясь выпрыгнуть, но он, выпуская руль, наклоняется ко мне, стискивая мои пальцы до визга. Пикап вновь бросает, заносит поперек дороги, и мимо проезжающий фургон обдает нас возмущенным сигналом. Спецназовец резко сбрасывает скорость, и мы со скрипом выруливаем у обочины. Все происходит непомерно быстро. Я бьюсь головой об панель салона, но не теряю мертвой хватки.       — Отпусти ручку, — бормочет он, и я с трудом разбираю слова, больше похожие на поток ругательств. — А то пожалеешь.       Чертов псих!       — Сначала вы меня отпустите.       Он разжимает пальцы, резко хватает ремень у моего правого плеча, перетягивает и нарочно туго пристегивает. Я встряхиваю затекшую кисть, не поворачивая ноющей головы:       — Больно, между прочим. По-моему, вам впервой общаться с девушкой.       Ответом служит презрительное фырканье:       — Шлем. Сними его с меня.       Я подозрительно кошусь в его сторону и на вновь набирающий обороты спидометр. Опасливо придвинувшись ближе на совместном сиденье, занемевшими пальцами отстегиваю шлем, стягиваю маску и громко ахаю: Дин кладет вновь свободную руку на руль и шипит, морща лоб.       Волна облегчения расслабляет ноги, холодная испарина щекочет лоб. Как я раньше не догадалась? Я замахиваюсь вязаной маской на его руку, вызывая у Дина хриплый смех.       — Ты находишь это смешным? Я чуть не отдала Богу душу! Боже, Винчестер… ты…       Собираюсь ударить его куда сильней, чем погладить сквозь защитный костюм тряпкой, но замечаю под белой, специального назначения вышивкой алые пятна.       — …Ты ранен.       Его лицо в холодном поту, пальцы стиснуты на руле так, что, кажется, пластмасса сложится вдвое. Глядя на него, у меня ощущение, будто изнутри ему вытянули легкие, и теперь нам обоим почему-то нечем дышать, но, поморщившись, Дину все же удается придать лицу бесстрастное выражение.       — Дин? Может, обсудим происходящее или как?       — Или как!       — Другого я и не ожидала. У тебя со времен старшей школы аллергия на внятные ответы?       Дин молчит, отчего я наливаюсь раздражением. Мне без того жарко, в пересохшем горле саднит. Снимаю прилипшую к телу, вымокшую куртку, отбрасывая ее на заднее сидение, оставаясь в спортивном топе на обнаженную грудь.       Неизвестно, каким образом среди мглы и дождя он может разглядеть дорогу, но через пару минут мы вылетаем с шоссе на разбитые горные увалы.       — Где Сэм? Куда мы едем?       — Что именно во фразе «или как» ускользает от твоего понимания? Не задавай лишних вопросов, и мне не придется высаживать тебя на автобусной остановке.       — Можешь высадить прямо здесь, — глухо отвечаю я, отворачиваясь к окну.       Но он не останавливает.       Исходя из моих подсчетов, машина, испуская жалкий хлопок, изживает себя на границе Колорадо, у мотеля, издали больше походящего на серый разваливающийся при порыве ветра сарай. Над облупленной голубой дверью узенькое окошко, а под ним на фруктовых ящиках — ярко-оранжевые и лазурные сидушки, несколько оживляющие убогую обстановку. Мы снимаем единственный свободный номер. Дин отпускает кривые шутки о собственном костюме к скорому Хеллоуину, но как только входит в номер, почти падает, наваливаясь на мое плечо.

***

      Мне не спится, и я наблюдаю за игрой «Никс» в товарищеском матче сквозь тихий рокот старенького телевизора. Холодный свет парковки пробивается сквозь щель в занавесках и полосой делит комнату надвое. По ту сторону Дин беспокойно ворочается и все чаще выкрикивает обрывки фраз. Слишком темно, чтобы разглядеть, спит он или бредит.       — Дин?       Ответа за ним не следует. Я встаю со скрипучего дивана, крадясь к его кровати. Он взмокший, лежит на спине, обнимая здоровой рукой край одеяла, и болезненно морщится. Сажусь на колени, кладя ладонь на его мокрый лоб под влажной челкой.       Да у него жар!       Под моим касанием Дин вскакивает, глубоко вдыхая воздух, унимая рвущееся сердцебиение. Оно словно разбивает давящую тишину номера. С его лица не сходит растерянность, но, увидев меня, он злостно поджимает губы.       Точно, он бредит.       Дин задерживает на мне взгляд дольше положенного, но тут же ретируется, приметив на прикроватной тумбе неоткрытую бутылку пива.       — Плохой сон?       — Так заметно? — Он подтягивает подушки к изголовью кровати, осторожно ложась на спину.       — В четыре утра обычно из-за этого и кричат, как в фильме хоррор. — Я встаю на ноги, растирая затекшие колени.       — Последний фильм, где я видел уйму дешевого крика, был «Человек-паук два».       — Сцена, когда Отто Октавиуса пытались избавить от механических щупальцев?       — Да, — улыбается мне Дин. — На редкость дерьмовая сцена.       — Согласна. Но, знаешь, мне самой часто жуть снится.       — Правда? — Дин смотрит на меня сонным взглядом, и в свете фонарей на секунду кажется, что его лицо по-детски заинтересовано. — Что именно?       Мне кажется, о таком не говорят вслух и о таком язык не повернется упомянуть. Как объяснить, что привкус ледяных губ по-прежнему жжет мои собственные, как и руки, вымазанные землей, постоянно пытаются меня задушить…       — Обычно это что-то из детства или школьных годов. Наверное, то, что оставило какой-то след, но… чаще снится, как он…       Дин открывает банку пива, делает глоток, запивая им аспирин, с облегчением подмечая:       — Ни грамма спирта. Во всем мире. Прямо Сухой закон, куда суровей, чем в Чикаго.       — И это твой жуткий кошмар?       — Твой, соглашусь, хуже.       — Нет. — Я давлю из себя улыбку, зарывая взгляд в аптечной коробке.       Настроение Дина тут же меняется, банка пива, наверное, не кажется такой желанной. Он, негромко ворча от боли, снимает футболку, и свет фонаря на момент скользит по его обеспокоенному лицу с явно морщиной на лбу.       — Ты что, — Дин рисует пальцами в воздухе, — обрезала волосы?       — Ну, знаешь, ежедневная борьба с Бобби наложила свой след. Не очень-то хочется, чтобы в случае чего меня схватили за них — это лишнее преимущество для соперника.       — Не поверишь, я твержу об этом Сэму годами, еще со времен «Возвращения Джедая». Мол, чувак, говорю тебе, подстригись. За твою челку можно смело тягать, как девчонку.       Мои щеки горят от растянутой улыбки, когда я почти смеюсь. Прикладываю к его руке бинт в антисептике, отчего он стонет сквозь смех.       — Потерпи. — А у самой руки трясутся. Смотрю на кривые швы и не верю, как сделала это. Я — кто и нитки в ушко не вденет.       Дин горит — меня же напротив бьет озноб. Он бесстрастно смотрит поверх моей головы, наблюдая, как «Никс» вновь надирают задницу какой-то команде, и мне почему-то приходит мысль, что контраст между нами до сих пор бросается в глаза. Я наскоро обтягиваю его бицепс повязкой, встаю с кровати, но он берет меня за руку:       — Постой.       Дин застает меня врасплох, и я тихо ахаю. Из его куртки доносится какая-то мелодия, и он отпускает мою руку, выуживая из куртки мобильник.       — Это Бобби. — Откидывает крышку и зажимает здоровым плечом трубку: — Слушаю.       Я не слышу, о чем говорит Сингер, но по шуму догадываюсь о каждом бранном слове — все написано на лице Винчестера без прикрас. Он с трудом встает, предпринимая перед этим две попытки, и отходит к окну, чтобы я не слышала разговора.       Бесполезно. Сингер зачастую орет так, что мертвого поднимет.       — Ну что, скоростные рекорды ставим? — рявкает Бобби. — В городе меньше часа, а вас уже с шатром клоунов разыскивают!       — Шериф Миллс навестила городского пьяницу?       — Конечно, идиот. Кому мне еще лапшу на уши вешать? Мою машину находят в Милуоки — кажется, там, где вы, балбесы, грабили, черт его, банк! И да, она была не одна, а с, мать его, ферзем!       — Федерал?       — А кто ж еще, мать его!       — Надо сказать, — признает Дин, выгибая бровь, — парень попался догадливый. Ты был убедителен?       — Еще бы! У них на меня ничего, кроме догадок и местных слухов о молодой особе, поселившейся в моем доме, но кто, скажи мне, в это поверит?       — Тоже верно.       — Хелен?       — Она со мной.       — Сэм? — Бобби заходится в кашле. — Он с вами?       — Не знаю, где он. Знаешь ли, в свои планы меня не посвятил. Хотел разделиться? Пусть! Я ему в няньки не нанимался.       Бобби недолго молчит.       — Что у вас есть?       — Одно жирное ничего. Это был не волк, не оборотень, а, мать его, паскудный перевертыш. — Дин замолкает, но после переходит на надрывный тон: — Федералы обложили нас по полной, замуровали в банке и едва не отымели по всей программе. Тот федерал Хенриксен залезет в любую дырку без мыла. — Он нервно запускает пальцы в волосы. — Все было зря, Бобби. И мордашку я тоже засветил напрасно. Нам не удалось никого спасти. Никого.       — Ясно, — серьезно заявляет Сингер, и мне, к сожалению, знаком этот тон, не предвещающий ничего хорошего. — Сидим и не рыпаемся. Я позвоню, когда что-нибудь разузнаю.       Но слушать кого-то — это не про Дина, и, как только встает солнце, пакетированный кофе нами выпит, он почти силком выводит меня из номера, неся на больном плече сумку. Под ногами хлюпают лужи. Я ежусь, завидуя его кожаной куртке, застегнутой под горло, когда моя осталась в пикапе прошлой ночью.       — Доедешь до железнодорожного вокзала и купишь билет до Су-Фолс. Копы два раза нос не суют в одно место, так что будут копать где угодно, но не в доме Сингера. Ты меня поняла?       Спустя последние два часа я прихожу к выводу, что Дина в таком настроении переспорить невозможно. Он сумрачно смотрит в мою сторону, ожидая послушности. Не дождется! Я собираюсь ответить, но как только мы сворачиваем на парковку, тут же переглядываемся.       На подъездной дороге у припаркованного мной пикапа лежит тело, с трудом названное человеческим. Дверь со стороны водителя распахнута, кровь повсюду — на боку кабины, дверях, сиденьях. Посиневшая рука со сжатыми в кулак пальцами лежит на подножке. Горло отсутствует, а вместе с ним и нижняя часть лица. Грудная клетка разворочена напрочь.       Для меня этого достаточно.       Я судорожно отворачиваюсь. Дин переступает через остатки, судя по всему, вора, нашедшего больше, чем мною забытый пакет с кассетами, и отворяет дверцу шире. Присматривается, но взгляд его мне не нравится.       Через пару минут среди деревьев мелькают огни спецсигнала. Вой сирены разрушает тишину, и на парковку въезжают белые внедорожники, украшенные надписью «Шериф округа Арапахо». Еще два внедорожника преграждают дорогу рядом с бело-голубым фургоном парамедиков.       Дин берет меня под локоть, быстрым шагом уводя в противоположную сторону, переходя на бег:       — Валим!