Когда началась гроза

      На скоростном шоссе темно и скользко. Я стараюсь не следить за дорогой, угрожающе извивающейся то ли зигзагом, то ли серпантином. Время давно перевалило за полночь, и я насчитываю третьи сутки без сна, ведь мы по наводке Сингера держим путь на пригород Финикса, который не в первый раз становится ареной волчьих убийств. В последний раз их насчитали ни больше ни меньше чем двадцать пять. Если верить расчетам, нынешний год становится началом очередного десятилетнего цикла.       Дин допивает давно остывший кофе, выжимает педаль газа в пол, въезжая в Аризону, и делает приемник громче. От жеванной больше пяти раз «Привет из Джорджии» мне хочется проехаться электрогитарой по его голове или по капоту угнанного им автомобиля.       Я накрываю ладонью глаза, которые режет от сухости, как после долгого пребывания на солнце. Недосып дает о себе знать, ведь Дин гонит машину почти сутки без остановок. Само нахождение с ним давит мне на плечи. Каждый раз, когда я открываю рот, его лицо становится невозможным, словно мне следует заткнуться. Словно я — сама по себе проблема. Это чувство необъяснимо, но, клянусь, каждый раз я хочу пустить себе пулю в висок. Это куда проще, чем просить его о каком-либо одолжении.        — Долго еще до Финикса?       Дин игнорирует меня и на барабанном соло прибавляет звук. Он машет головой, как какой-нибудь Роджер Тейлор*, но выходит у него из рук вон плохо:        — Прости, ты разве что-то сказала?       — Ты ведь в курсе, что мы не в Джорджии?       — А ты в курсе, что «Криминальное чтиво» не популярно больше шести лет? К чему эти игры? — Он снимает правую руку с руля и, не отрывая взгляд от дороги, срывает с моей головы черноволосый парик, накручивая его на ладони, как баскетбольный мяч.       — Господи, Винчестер, ты такой придурок.       Отобрав парик, бросаю его на приборную панель.       — Не знаю. У меня со школьных времен непреодолимое желание влезть в чужую шкуру и забыть о том, насколько осточертела своя. — Пытаюсь улыбнуться, но губы предательски подрагивают.       — Значит, ты любишь бегать от проблем, — усмехается Дин.       — Предпочитаю говорить, что ищу себя, но… Разве ты не поступал так же?       Дин бросает на меня кроткий взгляд, ничего не говоря в ответ.       Что ж, вот и поговорили, решаю я, но он вдруг пожимает плечами и, потянувшись к приемнику, перематывает песню к началу. Я кладу руку поверх его, жестом прося: «Не надо». Взгляды сцепляются, и, чувствуя, как внутри у меня все опускается, я одергиваю руку. Дин отворачивается, но новое, неизвестное мне выражение отражается на его лице. Выражение — чтоб его — человечности! Секунду-другую мне хочется стереть его пощечиной, потому как мое сердце в ответ глухо ударяется об ребра.       Дин сворачивает направо, и мы какое-то время крутимся по кривой улочке, пока не понимаем, что заблудились. Кругом серая местность, и до того омерзительная, что на секунду кажется, мы застряли в Детройте. Дин тормозит, и, кажется, кругом все застывает вовсе. Пока он смотрит в карту, мимо проезжает один автомобиль, и я не наблюдаю ни одного пешехода; только вдали замечаю группу парней из гетто, быстро входящих в заброшенный дом. В этом районе, как я догадываюсь, вряд ли кто решится проехать по неосвещенным дорогам.       — Ты заметила хотя бы одного человека? — спрашивает он, опираясь грудью на руль: — Я имею в виду живого.       Боковым зрением я улавливаю движение в мусорных баках: кажется, в них кто-то роется. Зрелище, к сожалению, неудивительное. Подвигаюсь ближе к окну, вглядываясь в кромешную тьму, а у самой в груди чешется тревога. Касаюсь лбом стекла, как вдруг чужая рука хватает меня за бок, и я в испуге ударяюсь головой.       — Гав! — Исходит хохотом Дин, а у меня сердце сейчас полезет из горла. Собака, это всего лишь собака! — С тобой куда веселей, чем с Сэмом.       — Ты придурок, Винчестер. — Потирая ушибленный лоб, я отворачиваюсь обратно к окну, и машина трогается с места.       Вблизи от нас трое прохожих еле волоча ноги бредут в разные стороны, и один из них падает на узкие ступени бара с забитыми фанерой окнами. Рядом лежащий бомж читает мокрую насквозь газету, что-то напевая себе под нос.       Я моргаю, и дорога ныряет вниз. Дин останавливает машину на перекрестке, когда среди двух перегоревших фонарей мне удается разглядеть выгоревшую табличку джаз-бара. Более гнетущее место, чем это, в последний раз встречалось мне в Детройте. Наверное, потому мне нестерпимо хочется запереться изнутри, дать по газам и никогда сюда не возвращаться. Мне, Хелен Сэйнт Патрик, выросшей в доме, граничащем с гетто.       — Знаешь, Джорджия мне не так уж и надоела. Пожалуй, давай послушаем еще раз.       Я тяну руку к проигрывателю, избегая взгляда Винчестера. Врать ведь точно не умею, не умела и вряд ли когда-либо научусь.       — Заметила что-то?       — Нет…       Мы сворачиваем налево, пересекая две сплошные. Не снижая скорости, а только выжимая больше, не успеваем проехать больше полукилометра, как за нами увязывается патрульная машина, мигая красно-синими фонарями.       — Великолепно! — Дин от души бьет по рулю, но машину останавливает не сразу.       Мы переглядываемся.       Я не успеваю натянуть парик, как тонкий луч фонаря скользит по капоту вверх и нервно моросит по лобовому стеклу. Онемевшие в дороге ноги не сразу дают шелохнуться, и только после того, как Дин выходит из машины, я, озираясь по сторонам, выхожу следом.       Морось света поочередно проходится по нашим лицам. Дин заводит правую руку назад, заставляя меня зайти ему за спину.       — Какие-то проблемы? — Дин делает шаг вперед — не слишком далеко для побега и достаточно близко ко мне, закрывая спиной.       Меня передергивает от резкого хруста ветви и шороха выжженных листьев. Опустив фонарь, шериф неспешно подходит к нам в белой ковбойской шляпе и сапогах. Его кожаная куртка распахнута с виднеющимся под ней значком, заколотом на клетчатой рубашке. Он потирает усы, отпуская в нашу сторону тяжелый испытующий взгляд, словно говоря: «С таким парнем, как я, шутки плохи».       — Это ты скажи мне. — Шериф, судя по наклейке его автомобиля — Паркер, цепляется мизинцами за карманы, как герой Дикого Запада. Черт возьми, мы ведь в Аризоне! — Превышение скоростного режима, пересечение двух сплошных. Куда вы так спешите? Мистер…       — Моя фамилия Винчестер. — Совсем с ума сошел? Его фамилию знает, наверное, каждая вторая собака! Я прикидываю, что если стяну повязанную на бедрах рубашку, успею пихнуть ее под майку. Скорые роды — дело нешуточное, но Дин вдруг продолжает: — Я ищу одного человека.       Что? Я поднимаю взгляд выше предплечья Дина, пытаясь понять: он из ума выжил или блефует?       — Я человек, и я один. — Шериф облизывается, переводя взгляд с Винчестера на меня, и, будь я проклята, мое тело отвечает дрожью. Его взгляд ничем не схож с тем, когда тебя пытаются узнать из листовок «разыскивается». Нет. Его взгляд настолько грязный, что от него хочется вымыться. — А вы кто, красавица?       — Моя жена, — отрезает Дин, как оголенный нерв. Его непомерно тяжелая рука падает мне на плечо.       Паркер подходит ближе, и теперь мне видна его улыбка, ничем не схожая с доброжелательной. Он рассматривает мое кольцо, болтающееся в худобе на безымянном пальце.       — Тебе ли по карману, — выплевывает Паркер, почти смеясь, — сынок?       — Обижаете, шериф. — Дин крепче жмет меня к себе, словно до хруста костей. — Ради такой женщины грех душу не продать!       Дин поворачивает голову ко мне, и зло улыбается — это как щекотать пером ребра или припомнить о несостоявшейся жизни чертовым, высеченным на мне клеймом! Его губы нежно касаются моей щеки, когда я готова послать его к черту, но Дин шепчет:       — У меня в заднем кармане складной нож.       Мне удается выдавить из себя улыбку; скольжу пальцами по его пояснице, закусываю губу в нерешительности, но, с секунду поколебавшись, просовываю пальцы в карман, чувствуя, как горит мое лицо.       — Неудивительно, — шире улыбается шериф, показывая зубы. — У вас это семейное.       Едва я успеваю вынуть руку, как Дин швыряет ублюдка, как кажется, через весь лес, да так, что дешевая шляпа все еще в полете, когда он сам с треском ударяется о дерево, падает набок, вздымая тучу пыли и прогнивших щепок.       — Повтори, что сказал, — рычит Дин, но на секунду осекается: глаза Паркера не черные, как учил меня Бобби и рассказывал Джон, а красные, как кровь, сочащаяся из открытого перелома его левой руки. — Повтори!       Дин бьет его с силой о дерево, так, что падают ветхие ветки; разбитая рация во внутреннем кармане шерифа исходит в радиопомехах. Он отбрасывает его к полицейской машине, и тот с грохотом падает на капот, вскидывая припрятанный пистолет. Затвор заедает. Дин седлает его верхом, но тому хватает силы направить дуло ему в лицо: щелчок — осечка. Тут же выхватив пистолет, Дин случайно выстреливает трижды в метре от меня, срываясь на крик, чтобы я вернулась в машину. Я слушаюсь, разжимая ладонь, и вместе с ножом нахожу мятый лист бумаги, исписанный… латынью? Луна сидит глубоко в деревьях, и света одной из работающих фар, как и моего плохого зрения, не хватает, чтобы разглядеть потекший во влаге текст.       — Exorciza… еxorciz…amus te… — ломаю язык, но и двух слов связать не получается.       Шериф смеется, скидывая с себя Винчестера, затем, словно ему это ничего не стоит, отбрасывает меня во что, я уже не вижу, только чувствую лицом ржавый бампер. В голове пульсирует, нос заложен так, что не вдохнуть.       — Зря стараешься, Дин. От себя не убежишь, как и от судьбы. Они придут за ним, потому что он — особенный. Ну, а ты… Ты, Винчестер, подобно своему папаше, ничего не стоишь.       А дальше тишина. Ни мольбы о помощи, ни душераздирающего крика, ничего. Перевернувшись на спину, я делаю прерывистый вздох, и отчего-то искусственная челка не щекочет мне лоб, а только липнет. Подойдя ко мне, Дин протягивает свою футболку, и я, комкая ее, прижимаю ко лбу.

***

      — Почему его глаза были красными? — задаю я вопрос, не стесняясь ни посетителей, ни официантки, стоящей над нашим столиком. В ответ Дин резко захлопывает меню, раздраженно заглядывая мне в глаза.       — С чего начнем? — заполняет неловкость официантка Бетти. — С кофе?       — Конечно, — вежливо тянет улыбку Дин, устало потирая переносицу. — Только для моей спутницы, пожалуйста, без кофеина.       Невыносимый.       Я откидываюсь на спинку стула, который шестой раз подвергается колочению детских ног, ведь кажется, найти более неуместное заведение мог разве что сам Винчестер. Окинув быстрым взглядом зал, я насчитываю, что шестеро из восьми столиков заняты. За соседним, слева от нас, завтракает целое генеалогическое древо: от бабушек-дедушек до младенца на высоком стульчике. Дин смотрит на них исподлобья, я — с сидящей годами завистью. Семейные забегаловки, видимо, наш обоюдный конек.       — А к завтраку предпочтете?       — Двойной чизбургер.       Черкая заказ в блокноте, она нехотя переводит взгляд на меня.       — Порцию мороженого, любого. — Только бы ушла скорей.       — У нас порции только для двоих. — Неудивительно. — «Банана сплит»?       — Идет. — Дин откладывает меню, оценивающе смотрит на Бетти, что-то складывая в уме: — Вы ведь местная, да?       — А то! Родилась и выросла в Финиксе.       — А мы вот только приехали, — продолжает Дин. — Но, кажется, выбрали не самое подходящее время.       Она задумчиво стучит шариковой ручкой по губам, сдвигая на переносице тонкие брови:       — В каком смысле? Погода замечательная! Скажу вам, лучше, чем в середине августа.       — Нет. Я про то, что люди на этой неделе слишком часто умирать стали. — И, заметив ее растерянный взгляд, спрашивает: — Вы что-нибудь об этом слышали?       Где-то по правую сторону тяжело отодвигается стул.       — Во всем виновата развилка «Белой розы», — присоединяется к разговору темнокожий мужчина с газетой в руке; черные, как смоль, волосы уже серебрятся на висках. Он сдвигает очки к переносице, смотря поверх них: — Уже пять человек, и это только начало!       — «Белая роза»? — уточняет Дин.       — Именно! Наш народ не в чести был здесь много лет. Мы были прокляты и ими же остались. И будь то нелюди в белых капюшонах или цербер, бравший по заслугам.       — Джек, — укоризненно замечает Бетти, ведя взглядом к детям за соседним столом. — Я не думаю, что…       — Вот и не думай. Я там был. Это случилось двадцать лет назад, и это же происходит сейчас. — Он хватает воздух ртом, обрывая себя на полуслове, и громко встает со стула, добавляя: — Когда-то это было приличным местом. — И не спеша уходит, ступая при помощи трости.       Бетти провожает его взглядом, тяжело вздыхает и, осмотревшись по сторонам, объясняет суть:       — Его жену растерзал зверь много лет назад, а сам он, спасая ее, лишился ноги. Сегодня его дочь официально объявили в розыск. Отнеситесь к нему с пониманием…       Мы молчим достаточно долго. Достаточно для выпитого кофе, съеденного завтрака и растаявшего в пиале мороженого.       — Дин. — Я предпринимаю очередную попытку. Он закатывает глаза, и я уверена, что ему все еще семнадцать, ведь подобная гримаса служит единственной реакцией всему подряд. — Дин, давай обсудим.       — Не с тобой, — отвечает он на тон тише. — Мы с тобой не напарники и уж точно не друзья. Ты не мой брат и ты даже не хренова Опра*! Так кто ты, черт возьми, такая? М? Какое тебе дело до всего происходящего? Хотя можешь не отвечать, ведь я знаю, почему.       — И почему же?       — Потому что сама погрязла в этом дерьме по горло.       — Не спорю, ведь погрязли мы с тобой наравне. Я всего-то хотела… Черт! Мы могли быть друзьями!       Мне пришлось так долго держать в себе эти слова, что я даже не думала о том, стоит ли их говорить вовсе.       — Мы никогда ими не станем.       Он произносит слова так, будто речь идет о чем-то презренно-жалком; как будто мне тринадцать и я слишком убога, чтобы дружить с самым крутым парнем школы — парнем, который значил для меня когда-то больше, чем кто-либо, больше чего сама хотела и чего получила.       — Ты прав. Я, похоже, в тебе ошиблась. — Откладываю ложку, намереваясь уйти, но будь я проклята, если не скажу этого сейчас: — Передо мной, видимо, все тот же вылепленный отцовскими руками верный солдат, и мне не нужно долго знать Джона, чтобы видеть то, в чем он преуспел. Можешь сколько угодно изображать из себя того, кем не являешься, но я знаю, кто ты. Ты, Дин, ничем не схож с теми детьми, что, сидя за нашими спинами, ластятся в объятьях родных, потому что ты — человек с полными плечами груза, выросший в кочевой жизни с отцом-охотником, ничем не схожий с ребятами, чья жизнь разрисована ярким мелом на асфальте. Я знаю это, потому что мы с тобой словно отражение друг друга сквозь кривое зеркало.       Меня же до шестнадцати лет можно было смело величать копией моей матери. Матери, которая лепила из меня все, что только было угодно ее рукам.       Дин откидывается на стуле, и его лицо по-прежнему не выражает ни-че-го. Ни малейшего смятения, ни капли удивления.       — Хелен, скажи, какого цвета у меня язык? — И для наглядности высовывает его.       — Прости? — Я смотрю на него. — Он синий…       — Твоя очередь.       — Я не покажу тебе язык. — Я выгибаю бровь. — Мне не двенадцать лет.       — Вот именно, Хелен. Тебе уже никогда не будет двенадцать, и вообще, это нечестно, ведь свой я показал. — Дин журит меня взглядом, вновь черпая мороженое.       — Я тебя об этом не просила. — И, с секунду колеблясь, принимаю вызов.       — Он красный. — Его лицо напротив с прорезью редких морщинок в уголках губ трогает улыбка. Дин подвигает тарелку на середину стола, и я незамедлительно черпаю мороженое. Меня вдруг разбирает смех, и я хохочу, пока из глаз не начинают проступать слезы. Оказывается, это как езда на велосипеде — во мне нет сил остановиться; щеки вяжет, мороженое вот-вот полезет через нос, как вдруг Дин сам спускается на хохот:       — Ты сумасшедшая, мне это нравится.       Мы съедаем еще по две порции, и на полусогнутых ногах выходим на улицу, не унимая набитые животы. Кажется, мы оба наконец живем, пусть этим моментом, начиная от пятен на моем платье и до его вымазанного носа. Я пьяна, но не пила ни капли; спотыкаюсь на ровном месте, хватаясь за рукав его — теперь уже по размеру — отцовской куртки, и застываю взглядом на его теперь таком мужественном лице. Дин закатывает глаза, словно всю жизнь мирился с моей неуклюжестью, и мы движемся вверх по улице, но не успеваем дойти до припаркованного в одном квартале от забегаловки автомобиля, как раздается вой сирен. Воцарившаяся тишина в центре кишащего города говорит почти оглушительно. Чем ближе мы подбираемся к месту преступления, тем страшней. Толпа зевак, осколки, кровь и девушка с застывшим ужасом в глазах. Возможно, если бы город не погрузился в безмолвный траур, я бы не обратила внимание на ту, которая в спешном шаге врезается в мое плечо и, обернувшись, произносит:       — Улица широкая, а вот ты — нет!       Я оборачиваюсь ей вслед, но Дин меня одергивает, уводя за собой через улицу, и, бросив короткое «поправь платье», подводит к одному из полицейских, оперативно разматывающему ограждающую ленту.       — Это место преступления. Сюда нельзя. — Выпрямляется полицейский, мрачно смотря сквозь нас. Двое молодых коллег за его спиной выглядят так, будто их укачало.       — Свои, — возражает Дин, рыща по карманам.       Я неуверенно поправляю упавшую лямку с плеча, чувствую себя голой под взглядом, судя по форме, помощника шерифа и по литому жетону — Стьюи Бейкера. Он замечает тройку пятен на полах платья и ядовито улыбается:       — Все равно нельзя.       — Можете позвать шерифа Паркера, он нас знает.       — Шериф знает всех, — парирует Стьюи, слишком нервно всплеснув руками. — Только никто не знает, где он!       Немудрено. В последний раз я видела его мертвым в кузове машины, съезжающей с обрыва.       Дину наконец удается найти во внутреннем кармане фальшивый значок, и с чувством собственного превосходства мы проходим за ограждение. Шаг, два; стекло под каблуком неприятно хрустит, утопая в осколках. Задираю голову, оценивая, с какой высоты упала жертва, и насчитываю тридцать три этажа.       — Кто-нибудь в курсе, что здесь стряслось? — спрашивает Дин на ходу, поспевая за помощником.       — Немного. Погибшая Джоанна Хилл, довольно-таки известная особа.       — И чем же?       Мы наконец останавливаемся подле самой Джоанны, накрытой черным мешком.       — Самая молодая в Финиксе владелица театра. Звонила в полицию примерно за, — Стьюи бросает взгляд на наручные часы, — полчаса до того, как выбросилась из окна. Говорила, за ней гонятся.       И предостерегая лишний вопрос:        — Но кто, не сказала. Наши люди прочесали весь номер, допросили свидетелей, просмотрели камеры, и ничего.       Разве что…       Стьюи отвлекается на разгон зевак, наступавших на пятки. Дин разворачивается в противоположном направлении:       — Вряд ли мы узнаем больше. Идем отсюда.

***

      Проходит второй день и пятые сутки сна перебежками. Все чаще кажется, что на мне багаж вранья, а голова и вовсе вот-вот слетит с плеч, потому как часто ею киваю каждому на фразу Дина «это мой личный помощник». Выяснить удается не так много, но достаточно: расписное досье со справками  — наркозависимая — Джоанна Хилл числится самоубийцей.       С трудом верится.       Тридцать лет, замужем, владелица собственного театра, в прошлом — кабаре на главной улице Финикса, и мать двоих детей. Последнее — как ушат льда за шиворот.       Мы входим в ресторан в центре города — роскошный и не менее пафосный. На входе, у стойки бара, как и в самом зале, висят таблички «не курить». Нас ждут, поэтому провожают к столику с сидящей за ним женщиной, попыхивающей сигаретой. Завидев нас, она закрывает одну из книг Стивена Кинга — «Кэрри».       — Добрый день, — здоровается Дин, занимая стул. Я сажусь напротив. — Мисс Бёрк?       Единственный контакт во всех документах, совладелец и фигурирующее лицо на каждом снимке, затмевающее овдовевшего мужа подле Джоанны. Она еще раз затягивается, ломает в пепельнице сигарету, тянется за красным «Мальборо», на секунду жестом предлагает каждому из нас. Отказываемся.       — Агент Осборн и его помощница Эмбер, полагаю?       — Точно. — Дин смеряет меня взглядом, чтоб помалкивала. — Мы зададим вам ряд стандартных вопросов. — И после согласного кивка ее головы он продолжает: — В каких отношениях вы состояли с погибшей?       Бёрк горько ухмыляется, выпуская дым в фешенебельный потолок, затем дергает плечами и вертит головой, будто разминая затекшую шею:       — Мы были партнерами. Близкими.       Многозначительно.       — Интересно. — Губы Дина дергает одна из глупых мужских улыбочек, ставя его в одну линейку с остальными. — У вашей, — выдает он сдавленно, — подруги был мотив…       — Нет, — отрезает она, прикуривая сигарету. — Мотив, повод — называйте, как хотите, но нет. Зачем губить талант или кончать жизнь самоубийством, когда ты так богата? Красавец-муж, чудесные дети, и к тридцати годам ты владелица одного из крупных театров. Правда, — Бёрк сжимает фильтр и, не скурив половины, тушит, — тот, кто сказал, что прошлое не умеет нас оставлять, выстрелил в яблочко.       — Что вы имеете в виду? — спрашиваю я, вызывая легкий пинок ноги под столом.       — Джоанна не всегда была популярной среди мужчин и уж тем более не была рождена талантливой. Обе ноги, как говорится, левые. Ни слуха, ни голоса. Тащила свое существование, подрабатывая официанткой в баре, на редкость жуткой дыре. Оттуда и наркотики. — Она делает глоток вина. — Для вас это не является новостью. Верно, мистер Осборн?       — Так точно, — соглашается Дин, бросая на меня беглый взгляд. — Вам известно, что Джоанна стала шестой таинственно погибшей девушкой?       — Я ведь танцовщица, а значит, знаю все. Сами знаете, как в публичных местах это бывает. Люди что-то говорят, я что-то слышу, но слушаю не всегда.       — Может, у нее были враги? Те, кто желал ей смерти?       — Нет, не припомню. Джоанна в последние дни вела себя, мягко сказать, странно: не ела, не пила, а только оглядывалась по сторонам, будто боялась кого-то. Говорила, слышится то ли лаяние, то ли скулеж, но не собачье, а…       — Волчье?       — Именно… Я было подумала, взялась за старое — экстази, травка. И… кое-что интересное. Близкого, — выделяя последнее слово в воздушные кавычки, — друга Джоанны хоронят в эту пятницу, и…

***

      — Его тоже загрыз волк, — констатирую факт, смотря на закрытый гроб. Среди десятков людей, сотен надгробий я замечаю одну-единственную, ту, с кем зацепилась плечом на месте преступления. Допив шампанское с горла, она озаряется самой жизнерадостной улыбкой, посылая воздушный поцелуй в небо. — Дин, — толкаю его локтем. — Ты только взгляни.       Ведь есть на что: она курит, пьет шампанское и в самых страшных людских угрозах буквально танцует на свежей земле, а после бросает окурок, втаптывая его туфлей, и, сплюнув, уходит в противоположном ото всех направлении.       — Как на ладони, — присвистывает Дин в ответ, и пара шествующих людей бросает на нас осуждающие взгляды.       — Я ее знаю. Сцепились у отеля, где выбросилась Джоанна.       — Не верю в совпадения.       Дин широкими шагами пускается следом за ней, и мне приходится поднажать.       Незнакомка оказывается на редкость пронырливой. Нагнать ее удается позже, спустя километровые пробки и двести баксов, потраченные на снятие номера в гостинице, где вход только по пропускам. В конечном итоге она стоит с раскрытой настежь дверью: лицо красное, вспухшее от слез; халат распахнут, отчего мы видим грудь и багрово-черные синяки на ребрах ниже.       — Не здесь, — сипит она, запахивая халат. — Если вы хотите поговорить о Даге, то приходите через полчаса в «Салун».       И на удивление приходит:       — Малдер и Скалли, значит.        — Специальный агент Осборн. — Встает с места Дин. — Это моя помощница мисс Эмбер.       — Татум. — Она уваливается на стул напротив, нахально вынимая сигарету.       Сейчас, в метре от себя, я замечаю, что ей нет и двадцати одного, а то и с трудом насчитаешь восемнадцать. Лицо осунувшееся, глаза красные, руки не по-женски разбитые с багровыми раскрасами синяков. Она тянет края рукавов, слишком нервно и часто. Дин перехватывает руку с нажимом и вжимает в стол, задирая ткань. Действительно, все как на ладони: в районе вен больше десяти шрамов от частых уколов, еще ниже — от поперечного разреза. Татум взвизгивает, но Дин брезгливо фыркает и выдергивает из ее рта сигарету, демонстративно ломая пополам:       — Не доросла.       — Мне двадцать три.       — Плевать хотел. — Дин занимает стул, откидываясь на его спинку. Закладывает руки за голову, играя в «плохой/хороший полицейский». Несложно догадаться, кто есть кто. — Имя Джоанна Хилл тебе о чем-нибудь говорит?       — Старая знакомая. Крутились в одних кругах одно время.       — Дай угадаю, — усмехается Дин, складывая ладони домиком. В ответ она щурит глаза, язвительно улыбается и у мимо пробегающей официантки заказывает пиво. Кажется, он сейчас взорвется. — Даг Тёрнер?       У Татум презрительно дергается уголок губ. Она проводит по разбитым костяшкам подрагивающими пальцами и тут же себя одергивает. Я знаю эту реакцию, я и сама не раз через такое проходила. Опускаю взгляд на ее ноги, а там фиолетовые носки торчат из-под застиранных джинсов. Боже, она совсем еще ребенок. Ёрзает на стуле и вновь достает сигарету, но этот раз Дин ее не останавливает.       — Это он подсадил тебя на дурь? — В моих словах больше утверждения, нежели вопроса. Татум улыбается поставленному бокалу пива, не поднимая взгляд.       — Да ты с мозгами, Миа Уоллес*. Даг был чокнутым, а я — слишком молодой и слишком влюбленной, чтобы понять это. Он был больной любитель девственниц и не меньший любитель бить девчонок, а то и трахать их, пока те срывают глотки в рыданиях. Я исключением не стала. Этот подонок получил по заслугам, жаль только одного…       — И чего же? — спрашивает Дин.       — Что я не сделала этого своими руками.       Мне глупо спрашивать: у такого, как Даг, недоброжелателей вагон без малой телеги, но:       — Были те, кто придерживался твоего мнения?       — Были и те, кто пытался, как и те, кто желали ему катиться в ад, но Даг всегда отвечал, что путь ему туда заказан. Один из тех, кто варился со мной в этом дерьме, однажды сказал, что на одной из экстази-вечеринок наш папочка перебрал в излишней откровенности, вроде той, что много лет назад Даг гнил барменом, но встретил человека, обещавшего ему все в обмен на его душу, уж поверьте мне, ничего не стоящую.       — Он случайно не упомянул, о каком баре шла речь?       — Нет, но я знаю, потому что сама встретила его там. Джаз-бар «Синяя Луна».       Мы с Дином многозначительно переглядываемся; малейшие сомнения улетучиваются. Второй погибший, второе упоминание бара, на этот раз с точным названием.       — Так что насчет Джоанны? Почему ты оказалась в нужном месте в нужное время?       — Она сама пригласила меня. Я удивилась, столько лет не общались, но Даг умер, и Джо решила, что я смогу ей подкинуть волшебных пилюль. Но я давно слезла. А вот она выглядела, честно сказать, дерьмово и явно уже была хорошая к моему приходу. Сначала спрашивала, не слышу ли я лай, а потом начала кричать как резанная. Гнала кого-то, фукала, будто к ней, мать его, пес лезет, а после и вовсе подскочила на ноги, убегая. Так в окно и вылетела.       Сигарета в ее разбитых руках истлевает. Татум тупит взгляд о пригоревший фильтр, задумчиво крутя его меж пальцев:       — Сначала без вести пропадает Даяна. Затем от Дага находят лишь кожу да кости. После Джо выбрасывается из окна. Теперь…       — Думаешь, ты следующая?       — Нет. В противном случае здесь бы не сидела. А впрочем, было бы плевать.       — Постой, — перебиваю я. — Без вести пропавшая? Даяна?       — Ричерс, — кивает Татум. — Дочь музыканта Джека Ричерса. Пропала с недели две назад. Шериф Паркер не слишком торопился ставить ее в розыск, пока отец сам не стал расклеивать листовки по городу. Кажется, они на каждом шагу.       Интересно. Дин, трижды изменившийся в лице, зацикленно смотрит, будто сквозь Татум, приветственно поднявшую руку.       В бар входят двое мужчин ростом как на подбор, в кожаных куртках, бородатые и по сути-то тестостероновые. Один из них, смуглый как цыган, но по красоте не уступающий Винчестеру, стреляет в нас смиряющим взглядом, ставит ладонь, нарочито цепляя мою чашку с кофе, и, наклоняясь, целует Татум, когда второй заинтересованно прячет взгляд в моих искусственных волосах. Его лицо кажется знакомым. Память на лица не в числе моих достоинств.       Отвожу взгляд в чуть пролитый кофе, снова на него, в кофе — как маленькая, честное слово. Скольжу взглядом с тяжелых ботинок вверх по сильным ногам, цепляюсь за шлем — явно не для езды на велосипеде — и, с секунду поколебавшись, смотрю в лицо.       Черт! Да это ведь тот тип из Су-Фолс!       На секунду я ловлю себя на мысли, что все трое, считая Винчестера, красавцы — выбирай любого, да только я диабетик в магазине сладостей: смотреть можно, пробовать — нельзя. Тот, которого я встретила ранее, проводит рукой по непослушным волосам, зачесывая их назад.        — Привет.       Чтоб меня.       — Если я достану для тебя костюм «Черной Мамбы»*, при таком условии прокатишься со мной, детка? — Он улыбается, рассматривая меня, и, в этот раз заметив кольцо на моем пальце, понимающе кивает.       — Поздно уже. — Дин отодвигает стул слишком громко. Бросает на стол крупную купюру, и я, понимая намек, согласно киваю:       — Всего доброго, Татум.       Она встает следом, но уходить явно не собирается. Оправив пальто, я замечаю, что даже на каблуках, стоя в полный рост, я едва до плеча достаю этому парню. Я больше не поднимаю взгляд в его сторону, но у самого выхода мне в спину прилетает:       — Я — Майкл.

***

      На дворе ночь. Девятая книга мозолит глаза, но по-прежнему ничего не сходится. В памяти глубоко засели назойливые слова Джека: «Во всем виновата развилка Белой Розы», «Цербер, бравший по заслугам».       Цербер — адская гончая, он же — адский пес: умные, хитрые, размером со скаковую лошадь, они пугают, доводят до паники тех, за кем пришли. И немаловажное: незримы.       Страница. Две. Три.       Стража Аида, служащие преисподней либо сторожащие перекрестки, подданные Демонов, чьими указаниями поручено забирать людей — о Боже! — продавших свои души в сделке.       Быть не может!       Дин вертится в постели, нашептывая сквозь сон слова про потолок, пламя и слепую веру в отца. Мне жаль. Жаль, что он научился стрелять раньше, чем впервые поцеловал девчонку.       — Нет! — Дин подрывается на перекрученных, мокрых от беспокойного сна одеялах. — Проклятье…       Он очень тяжело дышит. Выбирается из кровати и подходит к запыленному зеркалу. Я ловлю взгляд, сидя напротив отражения: его лицо совсем осунулось, короткие волосы спутаны. Третий кошмар за эту неделю и первый, когда он решается посмотреть на меня после.       Я больше ни о чем не спрашиваю и не стараюсь лезть к нему в голову. Да он и не ответит, а только отведет взгляд, как сейчас. Я смотрю на его голую спину, на каждый напряженный мускул и… тут же зарываюсь в книгу, пока ее не захлопывают перед моим носом.       — В чем дело?       Его взгляд мне не нравится. Дин швыряет библиотечную книгу на просевший диван, подобно выстрелу молнии в близстоящее дерево; подобно тараканам, сидящим в его голове, выросшим до медвежьих размеров.       Либо он решил сорвать свою злость на мне, либо… В какой-то момент я начинаю понимать.       Какая же я дура!       — Тебе ведь все известно, — говорю, а у самой ладони взмокли. — У меня голова взрывается последнюю неделю, а ты молчишь! Шериф Паркер, да? Ты знал, поэтому не был удивлен. Ты, — проглатываю я ругательство. — Ты с самого начала знал, что мы ищем, не так ли?       — Я не был уверен. Легенды, догадки…       — И демоны с красными глазами. Как же я раньше не додумалась… Демоны перекрестка!       Я оседаю на край стола, смотря на него, как в первый раз. Вот он, мой немой вопрос и его громкий ответ. Дин боится. Он чертовски боится признаться себе в том, что очевидно донельзя. Авария. Больница. Джон, умерший якобы от инфаркта при страстной любви к Джонни Уокеру, когда его же собственный сын был при смерти. Боже, у Сингера чертовски тонкие стены.       — Дин, ты ведь не думаешь…       Думаешь, еще как думаешь, другого объяснения просто быть не может. Под незажившим шрамом на его лбу сдвигаются брови, под ссадиной на левой щеке кривится уголок губ. Вот он, шериф Паркер, «У вас это семейное».        — Не вяжется. Дин, здесь правда что-то не вяжется…       Даже если Джон и сделал это, то не я. Меня карить здесь было не за что. Но Дин небрежно надевает несвежую футболку, следом джинсы и путается в двух носках.       — Сама-то, — в его словах больше ругательства, чем в благом мате, — ничего объяснить не хочешь?       — К чему объясняться в том, чего нет.       В ответ Дин дергает бровью, испепеляя меня взглядом.       — Все здесь вяжется. — Он надевает рубашку поверх футболки, следом влезая в отцовскую куртку. — Либо, сама не понимая, попросила длинные ноги или модельную внешность.       Это уже слишком.       — Невысокого ты обо мне мнения.       — А какого должен быть? Ты явно из тех, кто старается удачно выйти замуж, а потом свесив ноги прожить всю жизнь. Я встречал таких… женщин. Вас ничего не интересует, кроме своей внешности. И да, длинные ноги — это комплимент, но, собственно…       Я стискиваю зубы. Что он о себе возомнил? Но Дин не собирается останавливаться:       — …Какое тебе до всего дело? Или какое тебе дело до моего отца? Чего ты ждешь или чего ты хочешь? А может, переживаешь, что твой… как там его… Чиз, Чекс…       — Чейс, — выжимаю сквозь зубы так, что в горле стынет.       — Если ты еще не заметила, то мне плевать.       — Если ты еще не заметил, то ты, Винчестер… Ты поверхностный… — Слов не подобрать. Меня трясет оттого, как жжет руки в желании ударить его по лицу. Срываю с крючка куртку и, держа туфли в руках, босыми ногами переступаю порог номера.       — Ну же! Скажи! — кричит Дин вдогонку. — Ты как степфордская женушка! Уже тошнит от твоей сдержанности!       — У меня даже это отняли! — кричу я, швыряя с силой ненавистную туфлю, задевая его больное плечо. Вхожу в номер и так быстро настигаю его, что, кажется, он не ожидал сам. — Ни родного Коннектикута, ни в розовых мечтах Степфорда, ни приставки к нему «жены»! У меня отняли жизнь, которую я заслужила, и… О! Видит Бог, я заслужила ее, варясь всю свою жизнь в дерьме. — Мы буквально сталкиваемся лбами. Ожидаю, что он оттолкнет меня, но этого не следует. — Кто ты, мать твою, такой, чтобы делать обо мне выводы? Кто тебе дал право судить меня? Если ты думаешь, что меня всю жизнь целовали в задницу, то ты сильно ошибаешься! Всю свою жизнь, наглая ты сволочь, я варилась в издевательствах и рабском не по детским годам труде, чтобы ты, Дин-карманник-Винчестер с не сошедшим синдромом короля старших классов, плевал на меня с невысокой колокольни?       Дин приоткрывает рот, но не ему класть этому конец. Я сделаю это сама.       — Мне было одиннадцать, когда меня удочерили, увезли из Детройта и тут же окунули в очередное дерьмо. Мне было тринадцать, когда мать потакала слабостям отца в выпивке, но никогда не слышала меня, что я достаточно взрослая для того, чтобы мы могли позволить себе уйти от него. Мне было тринадцать. Я не была взрослой, но могла понять, когда мужчина не стоит хорошего отношения к себе. Мой отец, Дин, не был плохим человеком, он был слабым — из тех, кто жалеет себя, прощая и разрешая себе безвольность и не самые лучшие поступки.       Я закрываю глаза, потому как зла на мать, зла на себя, за то, что так же, как он, сейчас слаба.       — Не только на твою долю выпало паршивое детство, Дин. Не тебе меня судить или делать обо мне выводы.       Я не понимаю, как поднимаю туфлю, пересекаю коридор и парковку. На улице холодней, чем я предполагала, но я слишком зла и мне слишком стыдно. Меня вывернуло наизнанку. Вывернуло перед человеком, который этого не стоит. И мне не стоило этого делать. Закрываю лицо руками и иду, не видя дороги, зная, что догонять он меня не станет. Оно и к лучшему.       Присев на лавку, я цепляюсь взглядом за выгоревшую листовку под просевшим фонарем. Знакомое лицо Даяны Ричер режет глаза. Вот она, без вести пропавшая дочь незнакомца из семейного кафе, она же — одна из девочек Дага и первая, кто слезла с иглы.

***

      Солнце еще не встало, только полумесяц виднеется из лап полысевших деревьев. Утро в Финиксе, подобно Северу России, начинается позже положенного, когда прорезь света касается окон в девять утра. Я стою на пороге белого дома, одного из тех, который в районе огражден в тон ему забором, с американским флажком на почтовом ящике и идеально выкошенной лужайкой — гордость одноэтажной Америки. Позади второго дома стоит фургон молочника, свежая газета уже лежит на пороге. Бетти, не успевшая открыть семейное кафе, утверждала — мне точно по адресу.       Я жду с минуту. Для визитов рановато, но за дверью слышится тяжелая поступь с ударом, судя по всему, трости. Джек Ричерс открывает дверь, недолго смотрит на меня, оперевшись на худую трость:       — Надеюсь, вы не зря сюда ехали.       — Это вы мне скажите, мистер Ричерс.       Он открывает дверь шире, приглашая войти. Мы садимся на стулья друг напротив друга. Еще тяжелые ото сна веки Джека то и дело невольно закрываются. Он предлагает мне кофе, но это лишнее, уверяю я.       — Расскажите мне, Джек, о развилке «Белой Розы». — И в ответ на его усталый вздох продолжаю: — Скажите, что не зря сюда ехала. Что же на самом деле случилось с вашей женой? А может… и дочерью?..       Джек кивает, придвигая ко мне пиалу с конфетами, и, как только я разворачиваю фантик, бросает взгляд на фото в серебряной раме:        — Мне тогда было столько же, сколько и моей девочке… Молод, в рассвете сил. «Белая Роза» был первым баром, открытым в черном районе как доказательство превосходства. Громкий поступок, а следом беспорядки, жжение крестов, и ни одна с божьими силами пережитая ночь не обходилась без потерь. Мэр Дикинсон, по совместительству владелец и инициатор межрасовой войны, стоял твердо на своем и — о, у Бога было чувство юмора на этот счет, — Джек смотрит сквозь меня, вглядываясь в собственное прошлое, такое же битое, как шрамы на его руках, — я крутил роман с его дочерью.       Его пробирает хохот, сам берет конфету, когда я свою жевать перестала:       — Как помню, шестьдесят шестой год, золотые волосы Розы под ярко-желтой банданой. Сейчас при взгляде на меня не подумаешь, но тогда среди черных жили хиппи, и я был одним из них. Не уверен, что мы называли себя именно так, — это название пришло после Лета Любви, — но тогда я отрастил волосы длиннее, чем у Розы, и протестовал против войны во Вьетнаме. Слушал рок-н-ролл, фолк и затирал на кассете новый альбом Боба Дилана «Блондинка на Блондинке». Потому наша любовь с Розой была непонятна: белоручка и разнорабочий. На ее счету — ухажер морской пехотинец. У меня же не было ничего. Но это была любовь, как из песен Лайонела Ричи. Конечно же, жизнь устроена бумерангом, и за все приходится платить. И вот, одним из вечеров, когда я играл на рояле в скандальном баре, в той самой «Белой Розе», уже бывший ухажер в компании ку-клус-клана подловил меня после. Я был болен, жалок, в инвалидном кресле, а Роза… Роза на третьем месяце беременности. Все твердила: «Это будет девочка, девочка». Я смеялся, но чаще плакал, что не увижу, как выглядит та, за которую я смогу умереть. Тогда-то Роза и пошла на перекресток отдавать душу сатане. Призналась не сразу, а я, дурак, не заметил, как смог встать с треклятого кресла, а только радовался, засранец, тому, что вновь могу танцевать со своей женщиной. — Джек кусает кулак, опускает взгляд в пол: — А потом за ней пришли, и я лишился ноги. Какова ирония…       Он утыкает лицо в ладони, убитый горем.       — Я не раз ходил туда. Сам. Просил вернуть мне жену, предлагал себя взамен, но красноглазые уверяли, что Роза заплатила куда больше, чем «жалкая душонка». Моя дочь… Ее они звали особенной… Я молил, даже стоял на коленях, но без толку, и вот… Даяна у них, где и моя дорогая Роза, а я один, изо дня в день караю себя и прошу Бога услышать мои молитвы. Моя жизнь двух не стоила.       — Джек, — обращаюсь к нему пропавшим голосом, — где находится развилка? Где этот бар, если он еще существует?       — Когда Роза позвала Демона, он решил остаться, а после и вовсе обосновался. Бар Дикинсона закрыли и открыли джаз-бар «Синяя Луна».       Мать твою!       — Мне нужно позвонить. Простите. — Я вскакиваю с места, ища в джинсовой куртке одноразовый телефон. Ноги приводят меня на кухню, пропахшую ужасной вонью. Кругом грязно, оттого и понятно — старый человек живет один. Набираю наизусть заученный номер Винчестера, но он не отвечает. На второй раз скидывает и отключает телефон.        Вот Дьявол!       Я часто дышу, стараясь выдать хоть одну хорошую мысль, но в голову ничего не лезет.       Черт! Черт! Черт!       У меня кармане ни цента, даже на автобус. Рыщу по карманам, выворачиваю один и за звоном упавшей монеты опускаюсь на пол вслед за ней, пока она не приводит меня к ногам, торчащим из кладовой.       Белые брюки, белые ботинки, закисшее молоко, и я резко ощущаю чужое дыхание в волосах. Джек с черными глазами хватает меня за плечо, грубо отбрасывая к противоположной стене. Я пячусь назад, пачкая руки в каком-то вонючем порошке. Цепляюсь за ножки стула, но он со смехом опрокидывает его возле меня; садится на корточки, будто трость и не была нужной.       — Тс-с-с. — Джек берет мое лицо в обе руки, смотря пустыми глазами. — Тебя не убью, потому что ты — хорошая девочка, — и, приближаясь к уху, продолжает: — Ты знаешь, куда ехать и кому передать.       Я подрываюсь на ноги и, едва не споткнувшись, выбегаю на улицу, в панике оглядываюсь по сторонам. На парковочной дорожке все еще стоит фургон уже мертвого молочника; естественно, ключи остались в зажигании.       Механику я не водила со времен колледжа. На бампере и левом крыле я ставлю больше трех вмятин. Я сворачиваю фургон вдоль перекрестка, и днем этот район пугает еще больше. Выстроенные старые многоквартирные дома с облупившейся краской, все как один узкие, покосившиеся, будто прибитые нескончаемым дождем. Кругом все серое, будто вылинявшее. «Синяя Луна», как я угадываю, тот грязный бар в начале нашего пути: выкрашенные черной краской окна, заколоченные двери, и в радиусе мили стоит вонь — та же, что в доме Ричерса.       Тормозя у обочины, я на секунду задумываюсь, стоит ли мне продолжать совать свой нос в это дело — мне, трусихе, чье сердце готово выпрыгнуть из груди при виде черноглазого ублюдка. Мне, той, которой хочется лгать изо дня в день себе, что чувство, испытываемое к Винчестеру, ничем не обосновано, кроме как отвращением к его эгоцентризму, а вой волчий — пустой звук, и меня совсем не касается.       Да и кому, а, собственно, зачем, я стараюсь что-то доказать? Последние полгода моей жизни мне же против шерсти.       Я касаюсь лбом руля, закрываю глаза, как слышу тихое:       — Ты можешь вернуть отца?       Внутри все сжимается. Дурак, какой же ты, Винчестер, дурак.       Я выхожу из фургона, замечая с каким гордым видом стоит Дин, будто слова «смерть» и «душа» для него пустые. Он смотрит поверх меня, ненавидя: вновь сдвинутые брови, руки в карманах. Он явно не хотел, чтобы я видела его таким — просящим о чем-то. Демон оправляет черное платье и поворачивает голову ко мне: от ее красных глаз во рту сохнет.       — Конечно, — она не сводит с меня взгляд, — и он проживет долгую жизнь, Дин, как ему было предначертано, не случись с ним ты. Ну, а взамен… дам тебе хотя бы год. Не класть же конец твоим страданиям, в них ведь вся суть! Потешно наблюдать и знать, что папочка умер за тебя, а вместо десяти положенных лет получил всего-то… сколько насчитал? Минут десять? От силы?       — С чего такие условия?       — Это была эксклюзивная сделка, на особых условиях. Думаю, ты вдвойне удивишься, узнав, кто собственнолично принимал заказ…       Долго думать ему не приходится. Дин поджимает губы, вздергивая подбородок, и этот взгляд… мне знакомый из собственного отражения в зеркале.       — Ты встаешь, умываешься, ешь, трахаешься, а думаешь лишь об одном: «Я так больше не могу». Ведь ты, сукин сын, так его любил, верил, как в Бога, а он умер за тебя. Тебе и в жизни не пришло бы в голову тратить свою жизнь так глупо, лезть на рожон, если бы знал, где твой отец. Люди говорят слово «Ад», но даже не представляют, что в нем творится. Твой папочка даже кричать не может, видел бы ты …       Дин широкими шагами бросается к ней:       — Замолчи!       — Ну что ты, Дин! Будь благодарен за то, что его хотя бы не сгрызли песики…       — Кто ими управляет? Почему гибнут люди в других городах? Сколько вам еще осталось?       — Тише, тише. — Звонко смеется она, отступая назад по пыльной земле. — В этом городе я закончила. Пока что. А вот псы наши, да… но предназначение у них другое.       — Какое же? — подаю я голос не так уверенно, как хочется. — Где Даяна Ричерс?       Ее улыбка становится шире. Она откидывает голову назад, будто слышит вновь смешную шутку. Дин одергивает ее за руку, сжимая запястье, на что получает прямой взгляд в глаза:       — Ты знаешь, — обращается она к нему. — У девчонки свое предназначение. Верно, Дин?       Земля под нашими ногами гудит, налетевший откуда ни возьмись ветер сбивает жухлые листья, поднимает столб пыли. В ее ярких глазах на секунду проскальзывает испуг ровно перед тем, как изо рта струей пускается черный дым, больше похожий на смог. Теперь уже девушка, чей возраст едва ли достиг двадцати, падает замертво, а я лишь нутром чувствую: это только начало.