Когда началась гроза

«Он не был моей слабостью. Он был тем, кто ковырял во мне незажившую рану». Хелен в своем дневнике

      Воздух кругом плавится в неумолимой жаре. Безжалостное солнце печет голову, потому картина плывет перед глазами, но Дину, кажется, все ни по чем, разве что только к лицу. Я набираю сухой воздух в легкие, до ряби в глазах, только бы не смотреть на него, сидящего у моих ног. Мне определенно следовало бы надеть юбку подлиннее. Дин излишне медленно поправляет бинт на внутренней стороне моего бедра, выпрямляется в полный рост, и, я клянусь, небо падает, давит на мою голову, подгибая колени.       — Я и сама в состоянии о себе позаботиться.       Дин в ответ усмехается, ведь давно дал понять, что в его голове два слова «Хелен» и «самостоятельная» не могут использоваться в одном контексте.       — Хватит с тебя самостоятельности. Одного твоего парика достаточно. — Он насмешливо дергает меня за челку, и я тут его же поправляю. — Зачем ты носишь эту дрянь?       — Затем же, для чего ты засветил лицо в Милуоки.       — Резонно.       Над нашими головами раздается крик птицы, глуша тишину улицы. Мы ненадолго возобновляем шаг, и минут через пять останавливаемся у телефонной будки, погоревшей в пожаре, как раз напротив данной в наводке Бобби мастерской «Койот». Не дождавшись дежурной колкости, я снимаю обгоревшую трубку, бросаю четвертак и под гудок нажимаю единицу. Я неоднократно проделывала этот номер, чтобы услышать голос матери, но за эти полгода ни разу не смогла ей дозвониться.       — Не будь дурой. — Дин испепеляет взглядом последнюю набранную мной цифру и, склонившись к едва расплавившейся розетке, выдергивает шнур со стены. — Домой звонить опасно и, по сути, бесполезно. Я сказал, что…       От его тона — разве что встать по стойке смирно.       — А я не слушаю, — перебиваю я. — Да и сложно вести разговоры с человеком, превращающимся в Джимми Пейджа под звуки «Whole Lotta Love». Или точней сказать, сложно вести какие-либо разговоры под «Я глубоко внутри тебя, детка, и я дарю тебе свою любовь».       Его губы впервые за последние недели дергает неподдельно искренняя улыбка:       — Зато честно.       — Настолько честно, что я готова открыть тебе глаза: ты не Джимми Пейдж, не Курт Кобейн и не Джон Бон Джови.       — Всегда неровно дышал к ролевым играм. И судя по всему — ты тоже.       На мгновение у меня перехватывает дыхание. Я кладу руку на влажный лоб, проверяя, не собираюсь ли упасть в тепловой обморок. Ну же, Хелен, соберись, кричу я себе, но Дин замечает мое смятение, и его улыбка становится еще более самодовольной.       — Боюсь, ты ошибся, потому что я — не твоя поклонница. — Но слова выходят тяжело, будто с костью в горле, потому он насмешливо вздергивает бровь. Дин небрежной походкой сокращает ничтожное расстояние, разделявшее нас, и поднимает руку вблизи от моего лица. Готова поспорить: издеваться надо мной и вести какую-то игру у него выходит более чем хорошо, но вот я, похоже, совершенно не в курсе заданных им правил. Дин — это эмоциональные качели, на которых меня вот-вот укачает. Я совсем не понимаю, в какой момент кончается его ненависть ко мне и проявляется человечность.       — Узкая у тебя фантазия. Хотя я готов поспорить, что не только. — Он ненадолго замолкает и, очерчивая линии вокруг лица, спрашивает: — Что это за выражение? М?..       Понятия не имею, но чувствую, как горит мое лицо; как изнывающий, ленивый голод прокатывается по венам и оседает камнем где-то на уровне пупка. Его глубокий вздох кружит голову, и я с трудом выдавливаю улыбку, изображая рукой болтливый рот:       — Ты продолжаешь говорить, а я слышать: «Глупая антилопа приходит скормиться льву».       Дин осекается: опускает руку и негромко прочищает горло. Его лицо искажает гримаса какого-то разочарования. Он запускает руки в карманы и оборачивается, рассматривая интересующую нас мастерскую, явно скрывая от меня свой взгляд.       — Какие-то проблемы?       — Нет, просто… Так говорила одна моя старая подруга, — отвечает он, не оборачиваясь. Негромко хмыкнув, я сажусь на корточки, вставляя телефонную вилку в розетку.       — Чье имя ты, наверное, и не вспомнишь.       — Кэсси. Ее зовут Кэсси.       — Кэсси? — зачем-то вторю я и задаюсь вопросом, почему это имя вызывает боль, как чистка зубного канала без анестезии. — И… что стало с этой подругой?       Боже, во что я лезу!       — Ты ведь не отстанешь, правда?       Он поворачивается, и я мотаю головой.       — Слышать о том, что у такого засранца, как ты, была подруга, — не очень-то правдоподобно. Наверное, ты задавил ее своем непомерным эго, раз она перекочевала в разряд «старая». У таких, как ты, «старая» означает «бывшая».       Дин усмехается:       — У таких, как я?       — Я думаю, ты прекрасно знаешь, что я хочу этим сказать.       Дин одаривает меня широкой улыбкой, но, ничего не сказав, уходит к сараю рядом с мастерской. Убедившись, что нет лишних свидетелей, он кивком головы зовет пройти за ним, после чего медленно лезет за пояс, бросает взгляд в мою сторону и на счет три выбивает дверь ногой, вскидывая пистолет:       — Не двигаться!       На полу на коленях у криво прибитого к стене креста в одной лишь майке и боксерах сидит черный парень, вытирая распухшие от слез глаза.       — Пожалуйста, выслушайте меня! — кричит он севшим голосом. Дин сдвигает брови, не ожидая такой реакции. — Я ничего вам не сделаю!       — Да, ты ничего не сделаешь, потому что пушка у меня. А еще я знаю, что твое имя Трэвис Вейд и ты убил трех человек на заправке в Ривердэйле. И тебя, сукин ты сын, видели с собаками величиной с медведя.       Трэвис заходится в рыданиях до рези в моих ушах. Опустив пистолет, Дин цепляет его за грудки и тащит прочь из сарая.       — А теперь ты объяснишь мне, какого хрена творится в этом районе.       Ком встает в горле, когда я опускаю револьвер, следуя за ними. Парень совсем молодой с перебитыми в кровь руками и рваной раной на предплечье едва ли не падает на колени, но над землей его удерживает лишь хватка Винчестера.       — Я не знаю…       — Не знаешь, почему здесь стоит жара, как в Майами-Бич, или не знаешь, почему люди в округе дохнут как мухи? — Дин склоняется к его уху: — Ну или хотя бы почему ты, ублюдок, сделал то, что сделал…       — Я ничего не делал! — взрывается в слезах Трэвис. — Я не хотел убивать тех девочек! Господи помилуй! — Он крестится дрожащей рукой, задирая подбородок к нещадному небу. — Мне велели… Мне просто велели… И я…       — Кто? Кто тебе велел?!       Дин замахивается, но не бьет — это и так лишнее. Я жмурю глаза, будто это поможет не знать о происходящем, как вдруг Трэвис отвечает:       — Ангел, он сказал, что на все воля Божья! Обещал вылечить мою мать, а в итоге свернул ей шею! — Трэвис завывает. Его босые ноги болтаются над землей, пока Дин не выпускает его с брезгливым видом, и, склонившись над ним, приставляет пистолет меж глаз.       — Что за псы были с тобой? И только попробуй сморозить чушь, как в новостной ленте про койотов, а то пристрелю, не задумавшись.       — Я не знаю!       Я осматриваюсь по сторонам и замечаю на болтающейся на ветру двери приклеенный скотчем постер Супермена. Перевожу взгляд на Трэвиса и замечаю в его глазах то, что он мало похож на сумасшедшего. А вот на ребенка в самый раз. У него явно плохо скрываемое расстройство, очень близкое к тому, которое я видела в отделении интенсивной терапии. Такие люди не способны причинить боль кому-либо, кроме, естественно, себя самого. И совершить убийство тоже.       — Ты просто долбанный псих.       Дин снимает пистолет с предохранителя и…       — Дин, стой! — От удивления у него широко открываются глаза. Я втискиваюсь между ними, кладя ладони на грудь Винчестера. Дуло пистолета упирается мне в грудь, и я очень стараюсь, чтобы мое лицо было как можно более уверенным. Настолько уверенным, чтобы услышать, что я слишком много беру на себя. — Просто… просто доверься мне, ладно?       Дин нехотя отступает назад, и, глубоко вздохнув, я сажусь рядом с Трэвисом на корточки, беру его взмокшую ладонь в свои дрожащие руки.       — Трэвис, ты ведь выполнил свою часть сделки? Почему Ангел так обошелся с твоей матерью?       — Я не убивал их!.. Когда я остановился у заправки, он все нашептывал мне: «Убей тех девочек, убей», а они кричали: «Мамочка, мамочка, где же ты?», и я не смог! Тогда Ангел разозлился и… — Он ненадолго замолкает. — Это сделал другой избранный.        — Избранный? — Я смотрю на Дина через плечо и, чтоб его, понимаю: для него слова Трэвиса не открытие! — Сколько вас — избранных?       Трэвис недоверчиво косится в мою сторону:       — Вы все равно мне не верите.       — Я верю, честно, но если ты вспомнишь хоть что-то о псах или об Ангеле, то станешь героем.       Дин встает на ноги, устало проводит ладонью по лицу, одними губами говорит: «Ты серьезно?» Мужской плач едва стихает, и Трэвис поднимает на меня взгляд, которым я словно получаю ударом под дых. Я в нем не ошиблась.       — Героем? Как Супермен?       — Точно, Трэвис, как Супермен. — Я выдавливаю улыбку, и он возвращает ее в ответ. — Расскажешь правду, поможешь найти виновного, и тогда все будут знать, что твоей вины нет и ты полностью оправдан. Честное слово.       Трэвис подаётся вперед, с опаской поглядывая на Дина. Он, будто понимая свою осечку, пинает рядом стоящий бак.       — Им нужен наследник.       — Кому им?       Уже знакомая нам птица снова кричит и, слетая с ветки, кружит над нашими головами.       — Эта пернатая меня раздражает, — озвучивает мою мысль Дин.       — Тому, кто пустил по земле охоту. Они несут страх и ужас, устраивают Ад на земле. Они хотят освободить отца, и небеса слышат их клич. Скоро все изменится, и тогда десятеро избранных детей сразятся, и только один станет ключом к…       Птица громко хлопает крыльями, и по-детски невинные глаза Трэвиса покрываются болезненным отчаянием. Он подрывается с земли, выбивает из моих рук револьвер и машет им так быстро, что даже не рассмотреть, взведен ли курок. Мне чертовски хочется, чтобы это было не так…       — Опусти пистолет! — кричит Дин.       — Трэвис, мы можем помочь, — перебиваю я, отползая от него на безопасное расстояние, примирительно вскидывая руки.       — Меня снова заберут в дурдом и там накормят таблетками! Я не собираюсь терпеть это, слышите?!       Все происходит слишком быстро. Я не слышу, как кричит Дин, как воет от собственной загнанности Трэвис, упирая ствол в собственный подбородок. Я не вижу, как он простреливает себе голову, только чувствую, как чужая кровь пачкает мои щеки.       Наши дни       — Кто здесь?.. — Привстав на локте, потираю глаза, но ответа не следует. Преследовавший ранее шум теперь вырывается из сна и настигает в реальности: словно лязгнувшие об бетон цепи смешиваются с собачьим лаем и выстрелом револьвера, оседают в голове. Мне не удается сфокусировать взгляд, и комната плывет перед глазами. Опускаю ноги на пол, ощущая ледяной воздух, обдающий ступни, как над левым ухом раздается хлопок и за ним удар.       Бах!       Каждый волосок на теле встает дыбом, руки покрываются гусиной кожей. Тяжело сглатываю, как вдруг оглушительный удар сотрясает комнату.       Боже мой!.. Боже…       Я подрываюсь, в спешке шарю на прикроватной тумбе трясущимися руками в поисках очков в толстой оправе, когда гулкий ветер, щекочущий ветви об окно, врывается в комнату, распахнув настежь дверь.       Бах!       Я бросаюсь прочь со всех ног, слетаю с лестницы, поскользнувшись на последних двух ступенях босыми ногами. Вылетаю на улицу, ощущая промозглую сырую землю ступнями, и замечаю его: запустив руки в волосы, Дин бродит по машинной свалке, будто загнан. Рядом с отцовским «Шевроле» разбросано стекло, и, если приглядеться, можно заметить вмятину на ее багажнике.       Вот дура, решаю я, но когда он поднимает с земли ржавую кувалду, цепенею. Сумасшедший удар сменяет его крик и звон полетевшего стекла. Каждая мышца. Каждый мускул. Каждое, мать его, движение, выворачивает меня наизнанку. Потому что я знаю, каково это.       — Дин…       Он отталкивает меня одним движением и оборонительно упирает лом мне в грудь.       — Сказал же, оставь меня.       Только выходят его слова так же дерьмово, как цедимые друг другу «доброе утро» и «доброй ночи». Нам обоим хреново, но, видимо, Винчестер решил в своем духе не делить проблему поровну.       — Мне все равно, что стало с Трэвисом, он был чокнутым.       — Он не был чокнутым, он был болен!       Дин бросает лом на землю, вздымая кучу мокрой пыли; открывает рот и тут же, устало вздохнув, закрывает. Он явно собирается произнести одну десятую из того дерьма, которым готов меня облить, уверить в том, чего на самом деле нет, как вдруг из внутреннего кармана его куртки доносится «Smoke on the Water». Он выхватывает телефон так резко, что роняет на землю толстый, набитый бумагами блокнот.       — Винчестер, слушаю.       Я наклоняюсь, чтобы поднять его, ловя себя на мысли «ну и жалкая», слушая, как девчонка в телефонной трубке тараторит так громко и быстро, что не позволяет Винчестеру вставить ни слова, а ведь в обычном случае заставить его молчать невозможно. На секунду сквозь громкий динамик мне удается услышать: «Поторапливайся».       — Кто звонит?       Убрав от уха телефон, Дин смотрит в экран и, сжав его в кулак, бросает в близстоящий бак, подобно забросу мяча лиги NBA.       — Старая подруга.       — Разве что звонила не по-доброму. — Я нервно одергиваю полы ночной сорочки под напускным спокойствием. — Это была Кэсси?       Дин ухмыляется. Конечно, ведь из его послужного списка «старых подруг» мне явно известно только одно имя.       — Тебе нужно ехать?..       — Нет.       Мы стоим друг напротив друга, и я представляю, как растущая над нами грозовая туча вот-вот испустит свой первый раскат грома. Обычно в кино на таком моменте происходит два варианта: а) главные герои целуются; б) выцарапывают друг другу глаза. Я бы предпочла второй вариант всем остальным, потому что ему больше не семнадцать и оправдывать свое поведение юношеским максимализмом, увы, не получится. Быть ему со мной таким больше не получится.       — Странно, — выпаливаю я, складывая руки под грудью.       — Что мне нет до этого дела?       — Нет, — качаю головой. — То, что у тебя есть друзья.       Дин отвечает безжалостной усмешкой, почти мстительной.       — Ничего удивительного. Ты, я смотрю, тоже длинным списком друзей не отличаешься, раз предпочитаешь бегать за мной.       Я каменею:       — Да что с тобой не так? Хотя, — я выставляю руку, ощущая телом прилив ярости, — можешь не отвечать, я и так знаю. Побитая собака кусает всех, верно, Дин?       — Знаешь?       — Да, но разница в том, что не будь ты трусом, мы бы закончили разыгрывать сценки из «Шоу Дина Винчестера», давно поговорили бы как взрослые люди. Оттого, что ты умалчиваешь о проблемах, они никуда не деваются, и чем больше неудач и проблем ты терпишь, тем настырней твое желание доказать, насколько ты крут. — Я недолго молчу. — Собственно, со школьных времен мало что изменилось.       — В таком случае, тебе бы подошло имя Хейзел, такое же бесячее, как ты сама. Жаль, что в школе я не замечал тебя, иначе с удовольствием бы окрестил тебя этим прозвищем.       Это просто смешно, потому что теперь почти уверена, что он помнит, кто я такая! Помнит, и для него нормально косить под придурка, но тогда мне также вполне безразлично, не испытываю желания напоминать ему об этом. У него есть свои причины не затрагивать эту тему, а я бы предпочла забыть об этом вовсе. В любом случае, он продолжает видеть перед собой пустое место или меня, когда-то никчемную.       — О каких проблемах ты хочешь поговорить со мной? — выдавливает он сквозь зубы. — Со мной, Хелен, всего-навсего годы в дороге. — Он загибает пальцы: — Жизнь, состоящая из тренировок, охот, подчинения любым приказам, и годы полного отсутствия чего-либо нормального! Годы, проведенные в роли миротворца между одержимостью мести отца, упрямством и безразличием Сэма, а также отчаянных попыток сохранить мир под смешным для нас словом «семья»! Всю свою жизнь, Хелен, я существовал, как заведённый солдатик, по наставлению: «Бери брата и беги отсюда!» — Дин, нервно рассмеявшись, разжимает пальцы, которых не хватило для всех его подсчетов. — И какие же были последние слова Джона Винчестера после того, как он отдал этому ублюдку душу? Как думаешь, Хелен? В чем же моя проблема?       Мне приходится проглотить внезапно образовавшийся в горле ком, и слова находятся не сразу, но Дин не дает ответить.       — Он приказал защитить Сэма, а если не получится — убить.       Это нужно переварить.       — Ты… Ты сказал ему?       Хотя ответа и не нужно. Мне становится понятно давнее отсутствие Сэма и нежелание Дина говорить на эту тему.       — Не сразу, но сказал. Да и, черт возьми, что я могу сделать?       — Выбор всегда есть, он либо правильный, либо лёгкий.       — Ох, ну да. — Он бросает куртку и швыряет носом ботинка камень в стену близстоящего гаража. — Ну же, Хелен, я хочу, чтобы ты меня застыдила! Скажи, что я не прав, давай! У тебя ведь нимб растет!       — Ага, и чешет уши.       Я разворачиваюсь на голых пятках, решив, что разговор исчерпал себя, как в спину прилетает:       — Так я и знал: кишка тонка — какой была, такой осталась.       Нахлынувшая обида спирает дыхание. Ноги сами срываются на бег. Изо всех сил обхаживаю по его плечам дурацким блокнотом, замахиваюсь снова, но он успевает выхватить его прежде, чем он попадает ему по голове. Я в ярости проскакиваю мимо него, горя желанием найти цинковую биту или гаечный ключ на худой конец, чтобы выбить из него…       Выбить что? Выбить то, что он прав? Потому что рядом с ним чувствую себя затюканным котенком, чей нос вечно измазан в молоке чужого мнения, словно, оторвавшись от кормежки, он не умеет ступить вправо-влево без укуса в загривок. Я чувствую себя той, кого Дин тычет в лужу, говоря этим: «Ни черта не самостоятельная!»       Все, что он делает, и все, что говорит, причиняет физическую боль, которую чувствую кожей. Головой понимаю: он этого не стоит, но сердцу легче от этого не становится. Я не знаю, что творится у него в голове, но потребность стать ему другом выжирает меня изнутри. Потребность сказать: «Я понимаю тебя, как никто другой» унижает меня саму.       — Прекрати! — Он хватает меня за руки. — Ты с ума сошла.       — Расскажи мне, почему? Почему я должна быть сумасшедшей за честность к самой себе, когда ты сам — бунтарь без идеала?       В ответ Дин отпускает мои руки, будто прикасаться ко мне для него нестерпимо.       — Ты лицемерка, Хелен.       Я смотрю на него, идеального, властного, и от стыда глаза наливаются слезами. Стиснув зубы и сжав руки в кулаки, бросаюсь на него, обхватывая руками мощную шею. Дин будто из камня, перебрасывает меня через спину, и я со всей силы молочу кулаками по его лопаткам, за что он роняет меня на землю, наваливаясь сверху.       Кувырком из стороны в сторону; больше пихаемся, чем деремся. Будто дети, не поделившие последний кусок пирога. Будто в нас обиды больше друг на друга, чем на этот треклятый мир.       Дин расталкивает мои ноги коленом и запускает руку мне в волосы, грубо дергая вниз, вынуждая смотреть в глаза.       — Пусти! Мне больно!       Я замахиваюсь, но он перехватывает мое запястье, качая головой:       — Тебе все время, сука, больно!       Из груди вырывается беспомощный стон, забранный его губами. Дин ловит мои дрожащие руки, заламывает над головой, заваливаясь на них локтями, только бы не ударила. А у самой до остроты в груди, до сорванного голоса — больно — как я этого хотела.       Я, должно быть, схожу с ума, потому что мне нравится — нравится эта грубость в его поцелуе. Эта невыносимая, выбитая мной честность. Это какое-то больное влечение, больная и никогда не понятная мне одержимость тем, кто всеми силами пытается показать, что этого не стоит.       Он оставляет рванный укус на ключице, нежный — на обнаженной груди. Мне до зубного скрежета хочется сорвать голос, когда он рассыпает бессвязные слова по моей коже. Его губы спускаются ниже, открытыми поцелуями, туда, где жарко и до собственного стыда — влажно. Мои пальцы путаются в его волосах, сжимая их в кулак от желания, граничащего с сумасшествием. Я наблюдаю за ним сверху вниз, хочу стянуть с него футболку, видеть, как напрягаются мышцы его рук, плеч, запомнить его всего и сейчас же. Запомнить, какой он, какими жадными могут быть его глаза, каким ласковым может быть тело, освещенное тусклым светом, льющимся из моей спальни, который я забыла выключить.       — Пожалуйста, Дин!.. — Собственный голос кажется до отвращения незнакомо жалким. Роняю голову и ударяюсь о землю, горящими ступнями упираясь в его плечи. Дин грубо разводит мои ноги шире, и от проникновения его пальцев я дрожу и, хватая воздух ртом, задыхаюсь. —…Черт, я тебя ненавижу! — кричу мокрыми губами, но как в противоречие податливо насаживаюсь на его пальцы.       — Ты не ненавидишь меня, Хелен, — ты меня хочешь.       Пальцами нахожу пряжку и, расстегнув ее, вытаскиваю ремень, отбрасываю в сторону. Он опускается на одну руку, и мы смотрим друг другу в глаза, соприкасаясь лбами, и это настолько интимно, что мне хочется обнять его и ударить одновременно.       Он поддается бедрами вперед, и мы оба замираем.       — Черт, Хелен, — выдыхает он мне в шею, — ты такая горячая.       Сердце готово выпрыгнуть из горла, но Дин с нежностью убирает с моего лица волосы, и я срываюсь в его губы протяжным, сумасшедшим стоном.       — Скажи, ты думала обо мне?       Че-е-ерт…       — И не раз… — Дыхание застревает где-то в горле от одного его взгляда. Да, черт его дери, он хочет знать, думала ли о нем, и я бы соврала, если бы ответила, что это не правда.       — Ты такая мокрая…        Его голос пронизывает сексуальная хрипотца:       — Когда ты застала меня на лестнице с той девчонкой, хотела ли ты быть на ее месте? Часто вспоминала обо мне в старшей школе?       О боже…       — Сделай это для меня, Хелл. — Мне дурно от его нежности, в каждом сильном толчке, взгляде, его губах, часто целующих мое лицо. — Сделай это для меня, девочка…       Его щеки раскраснелись, румянец окрасил шею, грудь и плечи. Он опускает взгляд вниз, наблюдая, как мы движемся, и я совсем теряю голову.       Мой стон сменяет давящее хныканье. Невыносимая, саднящая нежность в его последнем поцелуе словно выбивает каждый позвонок в нарастающем оргазме. Мне так дурно, настолько, что хочу отмыться из-за читаемого в его глазах чувства, которое мне совсем не знакомо. Зарывшись мне в волосы, он испускает стон, и я знаю, что пропала.       На улице идет дождь, а мы оба даже не заметили. Бьющая по поржавевшему карнизу вода словно вырывает нас двоих из забытия. Он открывает рот, но я не хочу ничего слышать.       Ему после будет жаль, а я не хочу захлёбываться в этом чувстве.       — Дин, пожалуйста, — язык прилипает к небу, — не нужно…       Я поднимаюсь на ноги, морщась от боли в теле. Сейчас все по-другому, не как было в ту Рождественскую ночь — сейчас мы оба, два повзрослевших человека, испытываем нечто не поддающееся определению. Это даже не сожаление. Но тогда почему я все равно чувствую себя, словно он собственноручно содрал с меня кожу? Словно вытащил каждый особо важный орган и вывернул меня наизнанку? Дин хмурится, вглядываясь в мое лицо, но я в раздрае. Не потому что хотела или позволила этому случится, а потому что он этого захотел. Он меня помнит.       — Нам нужно ехать. — Он отстраняется, и на мой вопросительный взгляд достает из кармана пистолет, впихивая мне в руки.       Очевидно, теперь он считает меня достаточно «взрослой», чтобы случайно не прострелить себе голову, и достаточно разумной, чтобы не сделать это нарочно.       — И, Хелен. — Я в нерешительности поднимаю на него глаза. — Бэтмен круче.