Когда началась гроза

      Часы показывают половину седьмого утра. Медицинская карта в руках доктора Филиппа Стерна не предвещает ничего хорошего. Сложив мешающие руки меж разбитых коленей, я смотрю на грязные ботинки под синим полиэтиленом бахил.       Я ведь не чокнутая, галлюцинациями не страдаю, разве что… Даю уговорить себя сесть на врачебную кушетку, после того как в судороге пролила кофе на себя и самого доктора, выпачкав его накрахмаленный халат. В итоге мне зашивают лоб, подбородок, делают томографию и берут кровь. Я не сопротивляюсь, не вру о годном самочувствии, но в какой-то момент вовсе перестаю всех слушать — меня волнует другое. Стерн подмечает, что я не моргаю, но ничего не могу с собой поделать: все тело стынет, ровно так же, как когда между распахнутыми дверями «скорой» я провожала глазами парамедиков. Они, громко перекрикиваясь между собой, уносили Дина в глубину открытых больничных дверей. Наверное, тогда я четко ощутила шкурой, что нет чувства хуже беспомощности. Не знаю, сколько смотрела на него после, лежащего посреди больничной койки под синим одеялом с кислородной маской на лице, которое будто говорило: «Ничего не произошло». Будто смерть не забрала его у меня на какое-то время, едва ли не оставив меня дважды вдовой.       — Прогнозы для вашего друга, к моему сожалению, неутешительны. — Филипп на секунду берет в руки медицинскую карту, подписанную шариковой ручкой «Даниэль Вуд». Другой фальшивой медицинской страховки у Дина не нашлось. — Удар током спровоцировал инфаркт впоследствии так называемого шока, когда воздействие на весь организм не вызывает ожога, но приводит к параличу дыхательных путей или сердечной дисфункции. Мне жаль. Парню даю от силы две недели.       Мне не удается сглотнуть, ведь перед глазами стоит выбеленное лицо Винчестера, а в ушах звенит последнее: «Не смей звонить Сэму».       — Но ведь существуют курсы лечения… Вы… вы провели операцию, и неужели нет способа его спасти? Хотя бы ничтожного процента на выживание?       — Мы не творим чудеса, мисс Эмбер, но вам помочь мы еще сможем. Скажите, как давно у вас диабет?       — Сколько себя помню.       Он кивает одному из интернов, и тот черкает что-то ручкой в карте, потом спрашивает:       — Почему не прибегнули к инсулину? Знаете, смотря на уровень сахара в крови, я не понимаю, почему вы не стали колоть его намного раньше.       — Скажем так, мои родители были приверженцами самолечения.       — А руки? У вас всегда были спазмы? Может, беспокоят суставы или что-то, что вы ошибочно принимаете за неуклюжесть?       Я вру:       — Что-то не припомню.       — Хм. — На его лбу проступает ровная морщина. Он стягивает с головы хирургическую шапочку, о которой явно забыл, и поправляет пятерней волосы. Должно быть, девчонки из интернатуры по нему с ума сходят, и, поймав себя на мысли, ощущаю эпизодическую роль в «Анатомии Страсти»*. Вот она я, несчастная пациентка, и мой доктор Шепард*, которому точно захочется меня спасти.* — Я бы рекомендовал вам остаться на пару дней для осмотра и…       — Не стоит.       — Мисс. — Филипп скрипит голосом, призывая меня сесть на место. Нервно потирает переносицу, да только толку? Я знаю наизусть эти речи про потерю зрения и неминуемую смерть в отказе от таблеток. Вопрос лишь в том, что прибьет меня скорей — инсульт или гангрена. — То, что наблюдается сейчас у вас, не что иное, как тремор. Затем сахар доведет вас до анорексии, лишит малого количества расшатанных нервов, а дальше вас настигнет Паркинсон в лучшем случае, а в худшем — отказ почек или рассеянный склероз как следствие развития опухоли в мозге. Вам себя не жаль?       Нисколько.       — Всего доброго, мистер Стерн.       Я выхожу из кабинета, ни разу не оглянувшись на его обеспокоенное лицо, и только сев на стул в больничном коридоре, расслабляюсь. Накрываю себя его курткой и открываю блокнот, распухший от газетных бумаг, с листами, исписанными черной ручкой, порою вдавленной местами. На первой странице яркий стикер «Дин» и номер 35-111. Следом вырванные, скомканные, но заново вклеенные листы: «16 Ноября. 1983 год       Две недели назад моя жена погибла. Я видел, как она умерла, прикованная к потолку в комнате Сэмми. Видел кровь, капающую в колыбель, пока Мэри не поглотило пламя. За неделю до этого мы были обычной семьей — обедали, ходили смотреть, как Дин играет в бейсбольный мяч, и покупали вещи Сэмми.       А потом внезапно все изменилось… Мне кажется, я схожу с ума. Как будто кто-то вырвал мне руки и выколол глаза. Брожу как в воду опущенный и совершенно ничего не могу делать.       У Мэри тоже была привычка вести дневник. Она говорила, это помогает ей запомнить все мелочи о мальчиках, обо мне… Жаль, мне не довелось прочесть их. Они, как и многое, сгинули, сгорели дотла. Как и наш дом, теперь же наполовину разрушен. Вся одежда, фотографии, даже сейф, в котором хранились дневники Мэри, сберкнижки с деньгами на колледж мальчиков — все пропало. Как могло случиться, что мой дом рухнул вот так, в мгновение ока, а вместе с ним рухнула и вся моя жизнь? Как могла моя жена сгореть?»       Затем обрыв.       Оборотни. Демоны. Мстительные духи. Вендиго. Одержимые. Особенные дети…       «20 Июля. 2005 год.       Бинго. Калифорния, Нью-Джерси, Аризона. Сожженные дома, и в каждом случае убита мать. Новая зацепка. Погода, насилие и преступления продолжают указывать на присутствие демонов. Пожары говорят сами за себя: шесть за пару дней, и в каждом выжил полугодовалый младенец. Каждый, по-моему подозрению, окрещен демонской кровью. Ты сам засветился, ублюдок».       Снова вырванный лист и написанные наспех неразборчивые буквы.       «3 Октября. 2005 год.       Дин — в Новом Орлеане. Я — во Фресно, штат Калифорния. След демона, убившего Мэри, слегка остыл, но погода продолжает стоять на своем. Здесь нечисто».       Подо мной скрипит стул, но я онемела вся, что ни шевельнуться, — пытаюсь встать, но ноги еле держат. Дин встречает меня с натянутой улыбкой, когда замечает болтающийся в моей руке дневник. Он откладывает телевизионный пульт, пытается привстать, но от его беспомощности тут же ноет голова.       — Знаешь, я никогда не смотрел «Дни нашей жизни». Оказывается, вот где настоящее зло.       Нет сил даже улыбнуться. Сажусь на край его кровати, скидываю ботинки, затем льну к нему под руку, утыкаясь носом в грудь. От него пахнет сонным мужчиной, и это разбивает сердце. Касаюсь его руки, свободной от катетера, борясь с желанием провести губами по разбитым костяшкам, поцеловать в висок и щеку, которую рассекла длинная гематома и вмятина от подушки, и не сказать… не сказать о том, насколько сильно он облажался.       — Эй, ну ты чего раскисла? — Дин упирается подбородком мне в макушку. — Если тебя это так расстроило, я могу включить обратно.       — Молчи, Винчестер.       Мне бы только не заплакать оттого, насколько его лицо болезненно невыносимо. Дин продолжает тяжело дышать, а я перестаю вовсе. Быть может, боюсь упустить ритм его сердца, а может, признать, как сильно я его люблю, но снова глотаю слова, только бы они не вырвались наружу.

***

      Никогда раньше не осознавала фраз: «ты моя половинка», «часть моего сердца, «важная составляющая моей души». Их я, конечно, употребляла, но никогда не ощущала так остро, как сейчас. Это неописуемая, ничем не передаваемая, угнетающая боль, от которой чувствую, будто стою на паузе. Жизнь вокруг продолжается, но тогда, в палате больницы Святого Марка, оторвали большую часть меня и не вернули обратно. Я ничего не чувствую, кроме опустошающей усталости, потому что единственное место, где я хочу быть, — это быть рядом с ним.       Но так не получится…       Допиваю остывший кофе, набираю зазубренный наизусть телефон Сэма, но его голосовая почта переполнена. Оставляю на столе десятку, достаю из сумочки румяна и наношу на щеки: ярко-розовые пятна на мертвенно-бледной коже делают меня похожей на клоуна. Официантка, вероятно, тоже это замечает, потому молча протягивает мне салфетку.       — Спасибо, — выдавливаю из себя улыбку и, встав из-за стола, как можно увереннее ухожу. Рефлекторно сворачиваю в сторону больницы, но тут же разворачиваюсь к мотелю, пересекаю пешеходный переход, щуря глаза: из-за дождя и ветра ничего не видно.       Закуриваю сигарету, держа губами, как на дорогу выезжает вагончик хиппи, наезжает на яму и заливает мне ноги; несколько капель попадает на логотип клуба «Никс» и пачкает кожаную куртку. Проезжающая вровень ему «Тойота» тут же тормозит в сантиметре от меня и оглушает клаксоном.       Я ударяю по капоту, показываю водителю средний палец и сворачиваю за угол к мотелю, чьи окна защищены проржавевшими прутьями. И последнее, что выбивает почву из-под ног: навалившись на дверной косяк стоит Винчестер.       Не выдыхая дыма, я перехожу на быстрый шаг.       Перед самым входом вокруг него болтаются подростки, которые только и знают, как дурь толкать. Один из них тычет другого локтем, когда я подхожу ближе. Что они говорят, к счастью для себя, не слышу, но одного взгляда Винчестера в их сторону достаточно, чтобы они ретировались.       — С ума сошел? — только и вырывается у меня, когда я по-дурацки всплескиваю руками, и сигарета падает прямо в лужу. — Это что-то вроде плевка в лицо смерти? Сбегать из больницы?       — Не умирать же там, где медсестры так себе. — Он давит из себя улыбку, но от нее не легче. — А ты давно не приходила…       Я молчу с минуту, но что сказать? Я влюблена в тебя до беспамятства? Что чувствую себя прямолинейной дурой? Или что когда каждый раз видя тебя, вру сама себе, что до тебя нет дела? Но вместо этого я жму плечами и, дергая подол джинсовой юбки, ровным тоном говорю:       — Нашлись дела поважней.       Дин отрывается от косяка, и его смертельно ведет вбок. Я бросаюсь к нему, пытаясь удержать прямо.       — Хелен. — Мне не нравится его тон, он сам и полные тоски глаза над фиолетовыми синяками. — Ты только глупостей не делай.       — Ты льстишь себе. — Желудок тут же сводит, хотя я не голодна. — Я не стану падать тебе в ноги и не пойду на перекресток, лишь потому, что между нами что-то было…        — Вот и славно.       Он берет меня под локоть и подталкивает вперед. Мы входим в узкий коридор, пропитанный запахом пива, травки, ведущий в темноту. Мимо нас проходит один из местных трансвеститов, отпуская комплимент моим туфлям, когда ближняя дверь содрогается, находит тишина, а после выбитая ручка падает к нашим ногам. Двое мужчин выходят в коридор, огромные и безобразные до жути. За три дня мы с ними породнились, особенно с тем, чье лицо украшено плохо набитой татуировкой.       — Упс. — Он открывает рот, блестя золотым зубом. — Ты только глянь, кто собирается развлечься. Может, вам нужна компания?       Пальцы Дина стискивают мою руку, когда он сам выпрямляется со свистом.       — Дин. Оно того не стоит.       — Ди-и-и-н, — тут же открывает рот второй, — не стоит.       — Давай полегче, — цедит Винчестер. — Будь умником. Разворачивайся и вали отсюда. И подружку свою с золотыми зубами прихвати.       — Дин. — Я делаю шаг вперед. — Идем.       — Да, мужик, ты идешь с ней или нет? Потому что, если ты не хочешь, я с удовольствием посмотрю, как она будет заглатывать моего дружка до основания.       Они с приятелем заливаются гортанным смехом, но я застываю: Винчестер был бы не самим собой, если бы не вложил всю силу в хук справа. Я взвизгиваю, и второй падает на пол. Для мужика с татуировкой хватает двух ударов: правой — в ухо, левой — в живот. Он сгибается пополам, выдавая жалкое:       — Я просто хотел поразвлечься. .       — Я тоже, — скалится Дин, победно наблюдая, как он, ударившись о стену, сползает на пол — туда, где ему самое место. Он брезгливо вытирает ладони о джинсы, когда я пытаюсь прийти в себя.       — Ты ненормальный. — Меня колотит. — Их двое, а ты один!       Руки берет дрожь, и мне требуется пять попыток, чтобы попасть в замочную скважину и открыть дверь. Теперь он самостоятельно проходит в номер, садится в кресло, доставая из кармана телефон: набирает сообщение, с минуту о чем-то думает, стирает текст и так раз за разом, пока не решается отправить. Он бросает раскладушку на кофейный столик и в опоре ставит локти на колени, чтобы встать. Хочу помочь, но он предостерегает взглядом.       Дин плетется к ванной, но дверь не запирает. Как только шум воды грохочет так, что сердца своего не слышно, я открываю телефон и вижу смс от Бобби с историей священника из Брокен Боу. Всего-то в двух часах езды. Возобновляю на плеере зажеванный альбом Led Zeppelin и, втягивая воздух, в ответ пишу, что мы приедем.       Из ванной доносится всплеск воды, удар по стойке в тихой матершине. Мне только бы зайти, поэтому я нахожу на полке игрушечный кораблик* и, сосчитав до трех, вхожу в ванную:       — Дин…       Вижу, как его спина прижата к душевому стеклу, он затем поднимает руку и проводит по лицу, но молчит, и я чувствую, что нужно:       — Извини, но тебе явно нужна помощь, поэтому я принесла кораблик, ну, чтобы ты мог прикрыться.        И еще глупее:       — Хотя тебе нужен побольше…       Боже. Что. Я. Несу.       Он слабо кивает головой, и я запускаю к нему кораблик, затем руку и, намочив рукав по локоть, помогаю ему опуститься в воду, накрыв другой ладонью себе глаза.       — Останься. — Он сдвигает дверцу, и от его взгляда у меня немеют пальцы. — Приставать не стану, честное скаутское.       — Ты не был скаутом. И честным тоже.       — Хелен, пожалуйста.       Не могу найти очевидной причины на него злиться — настолько слабым и, возможно, впервые беспомощным его видит кто-либо, и этот кто-либо — я. В недотрогу играть не имеет смысла — против себя не попрешь.       Он бросает игрушку в угол, и я снимаю туфли, ложась к нему в одежде, которая тут же промокает. Лежа затылком на его груди, закуриваю вымокшую местами сигарету, пуская дым в облезлый потолок под тишину, разрушаемую вставшей на повторе «Детка, я покидаю тебя».       Дин пальцами скользит по моему плечу, вдоль по руке, едва соприкасаясь с телом, сплетает пальцы, перенимая сигарету. Я дергаюсь, отчего вода расплескивается за края ванны:       — Тебе нельзя.       — Плевать. — Он делает затяжку, затем еще две из моих же рук.       Вода давно остыла. Он подтягивает к себе ноги, и я соскальзываю вниз по его груди, упираясь пяткой в бортик.       — Поговорить не хочешь?       — Смотря о чем, — смеется Дин. — Мы как герои дурацкой мелодрамы, и нам остается только станцевать, потому что твой отец не разрешает нам общаться. Разумеется, до танцевального конкурса.       — Но на деле ты не Патрик Суэйзи, и мне незачем парить у тебя над головой.       Его руки ныряют под воду, ложась мне на бедра.       — Чего ты хочешь, Хелен? Дом? Двор? Собаку?       Он наверное первый, кто спросил меня об этом.       — Сначала ты. — Дин скептически хмыкает. — Расскажи мне о ней.       — Не о чем рассказывать. Я был юн, быть может влюблен, и…       — И рассказал Кэсси про…       — Да. О себе, отце, о нашем семейном деле. Мне было двадцать, я приехал в студенческий городок оттянуться, завести пару интересных знакомств, — запрокинув голову, он невесело улыбается смотря в потолок. — Мы встретились в баре с каким-то дурацким названием, где студенты выпивали под шоу вечерних новостей, в котором ведущей через слово говорил «итак». Через час я был чертовски пьян.       — Джимми Престон, — воскликнув приподнимаюсь я. — Бар у Джо! На семьдесят девятой и третьей! Постой, ты был в Университет Пейс? Если тебе было двадцать то…       — Это был две тысячи первый год.       — Шутишь? Я была там! Первый день заселения в колледже, двадцать восьмое августа, — я на секунду поворачиваюсь к нему, ловя его улыбку. — Быть не может…       — Было бы интересно на тебя взглянуть.       — Поверь, тебе бы не понравилось то, что ты мог увидеть.       — Тогда ответь на вопрос.       «Чего ты хочешь, Хелен? Дом? Двор? Собаку?»       — Я слишком долго этого хотела, потому что должна была. Рисовала в голове идеальную картину, где есть место и дому с собакой, и ребенку под сердцем. Белый забор, беседка на заднем дворе. Разве девочка из неблагополучной, приемной семьи, должна хотеть не именно этого? Когда мне было четырнадцать, мой отец подсел на легкие наркотики, а когда он должен был забрать меня с выпускного — повесился в гараже в приступе ломки. Скажи мне, разве я не должна хотеть очевидного?       — Никому ты ничего не должна, Хелен.       — Тогда почему у меня такое чувство, что это не так?       Я делаю тягу, но Дин замолкает, и я знаю, о чем он думает, — о чем думаю сама. Человек, на которого было отведено определенное количество страданий, должен выработать к ним иммунитет, либо стараться жить и верить, что рано или поздно все плохое с ним кончится, но я не подхожу ни под один из вариантов. Я сама себе враг и сама создаю себе проблемы — например, тем, что люблю не того парня.       — Единственное, чего я хотела и хочу, так это растить своих детей, не травя их навязываемым мнением. Хочу видеть в них личность, а не бочонок собственных желаний. Если они решат собрать рок-группу в гараже, то пускай это делают, даже если они будут играть редкостное дерьмо, как в том баре, где мы как-то были с тобой… Как же его…       — «Вход сзади».       — Точно!       Дин пускает дым мне в волосы:       — До сегодняшнего дня я так бы не подумал. Слишком явно до сих пор помню твою мать.       — О. — В носу вдруг резко щиплет от обиды, будто бы меня сровняли с консерваторской замашкой. Воротит от одной мысли, что он мог подумать, что я могу стать хоть на одну десятую с ней похожа. — Ну, мне больше не нужно самовыражаться при помощи пирсинга и татуировок, чтобы создать обратное впечатление. И еще, для ясности: между нами куда больше общего, чем ты думаешь. Мы оба с тобой — затворники мнения родителей, и, видимо, страх их разочаровать стоял всегда превыше собственного мнения.       — Татуировок?       Меня вдруг пробирает хохот, будто это единственное, о чем он расслышал. Оторвавшись от его груди, встаю на колени и задираю юбку, оголяя то, из-за чего мать хваталась за сердце. Наверное, это единственное, что будет напоминать, что он когда-то был в моей жизни.       — Это…       — Да, попсовое сердечко. Один из моих главных бунтов. Были еще мелкие вроде проколотого пупка, сладкого на ночь, замужества. Все мое детство протекало в надуманном матерью страхе, что не окончу школу, не поступлю в колледж или меня уволят с работы, будто никогда не будет шанса все начать сначала. Будто в жизни у меня нет права на ошибку. Жаль, что только взрослея, понимаешь, что это чушь собачья. И ты, и бесполезное чужое мнение, даже если оно исходит от родителей. Я нигде не была, ничего не видела, и моим потолком в затворническом образе жизни были мелочи вроде татуировки на заднице.       Поправляю ткань обратно и, повернувшись к нему, замечаю, как он хватается одной рукой за бортик ванны до белизны костяшек, когда свободной дергает меня за бок — я валюсь на него сверху:       — Значит, они были против?       Я пожимаю плечами:       — Некоторые родители не понимают, что ты вырос, пока ты не покажешь им зубы.       — Не сладко пришлось тебе.       — Кажется, мы с тобой и похожи тем, что не росли на меде, и с ложки нас не кормили. И самое обидное, что эти дыры из детства ничем не восполнить — ни выпивкой, ни случайным сексом, ни браком.       В тусклом свете лампы, я, неведомая себе, с каким-то тупым пристрастием привстаю на локте и неуверенно касаюсь его шрама, не сросшегося после жуткой аварии; веду ниже, к веснушкам на носу и губам.       — Что ты чувствовала рядом с ним, Хелен?       — Что мне больше не нужно стараться.       Не отводя взгляд, он берет мою руку и целует ладонь, так нежно, что чувствую подкатившее отчаяние. Слишком много мыслей, но далеко не о найденном дневнике Джона, не о погибшей матери Дина и выросших в спартанских условиях детях, а только о том, что руки его, разбитые, в шрамах, как в отметинах всего мужского, покрыты гусиной кожей.       С ним никогда тепло не будет, я всегда буду в проигрыше.       — В чем дело, Хелен?       Дин уставляется на меня. На мгновение, когда его взгляд мечется по моему лицу, он кажется обеспокоенным, но это быстро проходит.       — Я должна спросить. Не могу просто не сделать этого.       — Мне казалось, ты давно поняла, что не стоит задавать этот вопрос. - Дин мрачнеет, скребя подбородок, но его взгляд не отпускает мое лицо. — Я люблю секс, но все остальное только усложняет.       — «Все остальное»?       — Да. Люди сходятся, начинают общаться, потом происходит вся эта фигня с взаимным обменом чувств. В итоге, все кончается тем, что один оказывается засранцем.       — Отношения не всегда кончаются этим.       — Правда? — Это явно упрёк в мою сторону, от которого я ёжусь. — Один из двох рано или поздно сломает другого и не важно, как он это сделает: ударит, изменит или умрет.       Он не выпускает меня из рук, но я буквально чувствую, как он снова закрывается от меня.       — В таком случае, чего хочешь ты, Дин?       — Хочу чувствовать тебя, как в ту ночь… Ты до сих пор пахнешь женщиной и мной.       Твою мать!       — Дин…       — Хелен, в ту ночь я…       — О, об этом не переживай. — Наконец я могу не смотреть ему в глаза. — Я бы непременно не стала растить детей таким образом, даже если бы могла.       Он оставляет поцелуй мне на губах, на подбородке и избито у виска, как в благодарность.       Нет, ты ведь должен меня за это ненавидеть!       Я вылезаю из ванны, вода ручьем течет с вещей по полу, дальше по ковру и до кровати. Лучше бы он оттрахал меня на земле, чем целовал так нежно; чем так, будто для него это немного значит. Он спешно лезет следом, оборачивая полотенце вокруг себя, но я нахожусь быстро, прежде сглатываю, и голос возвращается:       — Мы завтра едем в Брокен Боу. — И выжидаю с секунду: — Там есть хороший врач.       — Не дашь мне умереть спокойно?        — Не дам вовсе.

***

      Я предугадываю реакцию Винчестера, поэтому, ступая в грязь и лужи, не воспринимаю его гневных криков при виде деревянного креста, скосившегося под проливным дождем. Пусть злится, а лучше ненавидит, чем умрет.       — Тебе не стоило везти меня сюда. — Но я не оборачиваюсь. — Дьявол, Хелен!       Мимо проходящая пожилая пара осудительно шикает в его сторону.       — Да-да. Святой Иисус и все такое. — Они обходят стороной, и, нагнав меня, он продолжает: — Я думал, мы едем к доктору, а ты притащила меня в шатер! Вот Сэм так не поступил бы. Я что, похож на клоуна? Или это одна из тех церквей, где Дэвид Тейлор будет задавать ритм, а пара-тройка черных женщин допевать последние слова?       Только в детстве подобные шатры заменяли мне цирковые, оттого и не до смеха. Я выгибаю бровь, но он опережает:       — Я имею ввиду «Госпел»*.       — Знаю. А тебе не помешает немного веры, Дин. — А самой хочется выругаться. Мне бы прибавить в возрасте лет десять и тон пониже, вышла бы вылитая моя мать. — Если есть зло, есть добро. Почему тебе так сложно поверить?       — Самой не смешно?       — Разве что немного.       — Ты хочешь, чтобы я верил, но, Хелен, солнышко, с самого детства я видел столько ужаса, что заставило бы Эдгара По уйти в маляры, а Стивена Кинга курить в сторонке, обсуждая «Гордость и Предубеждение» с Джейн Остен. Здесь все просто: упиться до белой горячки или вышибить себе мозги. Или то и другое разом. Вот во что я верю. Знаешь почему? Потому что вижу это каждый, мать его, день. Только божьего промысла, как милосердия, ни разу не видел.       — Нельзя верить в Бога, только когда тебе это удобно. И проклинать его, когда он не слышит твои молитвы. Да, это сложно, правда, сложно верить во что-то, а потом сильно обмануться.        Я говорю это слишком резко и, кажется, выдаю себя. Дин останавливается и дергает меня за руку.       — Что с тобой? — Его взгляд выжигает меня насквозь.       — Не все так серьезно и напыщенно, как любят читатели драмы. Всего лишь старый добрый диабет. — Я сглатываю и, упирая взгляд в колени, признаюсь: — Возможно, Паркинсон. Я не уверена…       — Круглая… — И, видимо, глотает «дура».       На входе нас встречает женщина, почитывающая, как к случаю, «Доводы рассудка»*. Ее лицо перекашивает — предполагаю, она так улыбается, ведь к лаковому улью на ее голове прилагается достаточно косметики, чтобы сыграть Джокера.       — Нельзя ведь так… — скрипит она голосом.       — Не страшно. Похоже, у моей подруги хватит веры на нас двоих.       Я наступаю ему на ногу, только бы заткнулся. Мимо проходит мужчина, видимо, слепой, держа под одну руку жену, под вторую, судя по всему, дочь в рясе, но на секунду поворачивает голову в нашу строну, едва ли улыбаясь. Они доводят его к невысокой сцене, уставленной фигурками святых, в центре которой прибито еще одно распятье.       Мы проталкиваемся через толпу, проходим маленькую группу солдат: один без ноги, другой — в инвалидной коляске. На лице Дина прорисовывается беспомощность, а позже — недовольство, когда мы садимся в первых рядах.       Кто-то убавляет радио, и все кругом замолкают.       — Меня зовут Рой Ле Гранж, и однажды я проснулся слепой как крот. Врачи диагностировали рак и месяц жизни. Моя жена Сью Энн, человек с огромным сердцем, молилась за меня, когда я сам утратил веру. И вот я в коме, на жене дети, церковь, и горе ложится на ее хрупкие плечи. Проходит месяц. Два. Я выхожу из комы и чувствую лишь ее, стоящую рядом. Она молилась за меня каждый день, не покладая сил и веры. Это дар и жизнь, хваленная небесами.       — Аминь, приятель, — слишком громко отпускает Дин.       Рой поворачивает голову в нашу сторону, и улыбка не сходит с его лица:       — Иди ко мне, сынок.       Кругом все оживляются: хлопают, свистят и призывают Бога. Дин вжимается в пластмассовый стул, мотая головой, как будто бестактное предположение Роя —кощунственно:       — В зале полно желающих и тех, кто достоин этого больше меня.       — Не я выбрал тебя, а Господь. Ты здесь такой один.       — И что во мне такого особенного?       — Миссия, сынок. И это только начало. — Рой поднимает руки к нему: — Молитесь друзья мои!       Дин смущенно опускает плечи, ведь прихожане кричат так, что закладывает уши.       Поднявшись, он бросает на меня пустой взгляд, и разрешает Рою прикоснуться к его голове. Все замолкают, складывают руки в молитве, но не проходит минуты, как лицо Винчестера искажает от боли.       — Молитесь! — кричит Рой. — И Бог услышит ваши молитвы!       Дин находит меня взглядом, пытается открыть рот, и я тут же встаю со стула — он падает на пол. Его лицо как по волшебству тут же розовеет, синяки под глазами не бурые, а еле видные. Он открывает глаза и произносит мое имя — прямо нож по сердцу; зазубренный, ржавый, глубже.       Делаю шаг к нему и чувствую, как землю будто легко тряхнуло. Прихожане заходятся в аплодисментах, выкриках к Богу, и в следующий момент встряска кажется волной с порывом ветра. Наглухо прибитые к земле полы шатра обрывает, затем еще один толчок, и с алтаря Роя слетают статуэтки, бьются о деревянный пол, и наступает паника.       В кармане раздается смс от Бобби на телефон Винчестера:«Мотель «Дорожный путь». Сэм. Срочно».       Люди начинают убегать, обходят меня стороной, топча ногами осколки Девы Марии, как вдруг тихо работающее радио издает помехи, затем дичайший ультразвук, который режет уши. Что есть силы зажимаю ладонями уши, роняя телефон; продолжаю идти к сцене и вижу, как Роя будто пригвоздило к месту.       Нахваленная Сью Энн бежит что пятки сверкают; кричит о судном дне, оставив мужа.       Рой поворачивается к Дину, снимает солнцезащитные очки, демонстрируя выжженные глаза в потеках запекшийся крови, прежде чем упасть замертво.

***

      Через час машина с визгом тормозит у заданного места. При блеклом свете мотель выглядит не лучше того, где я жила до возвращения Винчестера. С полдюжины переполненных мусорных баков стоят на тротуаре, один повалился набок. Где-то мимо них лавирует Бобби, сжав кепку в кулак, смотря себе под ноги.       Дин бросается из машины, они обмениваются взглядами, и только сейчас я замечаю, что парковка превратилась в поле боя. Большинство машин — тех, что не были разбиты надвое, — в заднем ряду выглядят жутко: выбитые окна, фары, побитые крылья, спущенные шины. Местами асфальт усыпан пустыми гильзами.       Я выхожу следом, срываясь на быстрый шаг, и стук каблуков будто вызывает во мне нарастающую панику, но Дин ее опережает:       — Ты возвращаешься домой. С Бобби.       — Что случилось? Здесь Сэм? Дин…       — Ты слышала? Я сказал…       — Я что, похожа на пуделя?       Дин сдержанно, но для меня — холодно, улыбается:       — Очень смешно.       — О нет, Винчестер, это совсем не смешно!       Бобби молча садится в ярко выделяющийся в этом бардаке пикап и толкает изнутри пассажирскую дверцу.       — Вот как, значит. — Мне приходится отвернуться, только бы не заплакать, как маленькая девчонка от обиды. А собственно, на что мне обижаться? Здесь нет неправды, и меня, как свернувшийся в сырье балласт, бросают со своих плеч. Теперь он знает, что я больна, либо, когда он в порядке, не нужна вовсе. — Дискриминация чистой воды. Так ведь проще, верно, Дин?       Я иду к машине, сначала закрываю лицо руками, затем и вовсе прячу их в волосах. Меня как будто раздели, будто голую пускают по улице. Я слышу, как хлопает за спиной входная дверь в мотель, и только бы не закричать, кусаю губы, но Дин догоняет меня, когда я успеваю занести одну ногу в машину.       — Я думала, ты ушел.       — Я просто проверил дверь.       — Ну, так открой ее снова и иди. — Я хочу уехать отсюда куда подальше, не терпеть его присутствие, выворачивающее меня перед ним наизнанку. Но он, хлопнув дверцей, отводит меня на два шага в сторону.       — Я должен! Должен сказать тебе это.       — Но я не хочу слушать.       — Хелен, я… пожалуйста… — Он просит так, будто никогда этого не скажет, будто это последнее, что я должна от него услышать; то, что я, видимо, не готова понять. — Я не привык молиться, Хелен, но за тебя я помолюсь.       Он говорит это таким тоном, будто хочет, чтобы я осознала всю важность сказанного, и я бы посмотрела на него, как на дурака, если бы смотрела, но так и не взглянула. Когда мы выезжаем с парковки, наконец решаюсь посмотреть в зеркало заднего вида.       Его там уже нет.