Когда началась гроза

      Ворчание Бобби за дверью наконец стихает. Я держу ванную за собой последние два часа не потому что меня тошнит, а потому, что за последние недели этого не происходит, — никакой тошноты, болей в голове, ногах и суставах, только вот руки все еще подрагивают, но это скорее оттого, что по десять раз на дню снимаю с пальца кольцо и, вновь чувствуя себя обнаженной, надеваю обратно.       Это облегчение, вру я себе, ведь дело о «сумасшедшей невесте» приостановлено за неимением улик, а значит, сидеть в доме Сингера мне больше незачем. К собственному удивлению, я никогда не ощущала большего облегчения, чем когда засовывала в маленькое окошко кассы аэропорта сорок три доллара в обмен на билет до Сиэтла. На тот момент я не имела ни малейшего представления о том, куда двинусь после, или, может, осяду там, но впервые за долгое время, когда я задумываюсь о том, что ждет меня дальше, желудок совершает кульбит в предвкушении перемен.       Оторвавшись от раковины, закручиваю краник и выхожу из ванной. На мне розовый парик и лучшее из имеющихся платьев, а значит, сегодня я планирую надраться в ближайшем баре, а после уснуть, переживая каждый из цепи одинаковых дней снова.       Когда я приближаюсь к двери, засаленная макушка Бобби выглядывает из-за груды книг, и я вздыхаю.       — Как дела?       — Как сажа бела, — бурчит он, захлопывая книгу. — Пришла надоедать?       — На это у меня есть еще чуть больше пары недель, и нет, я собираюсь в бар.       Он понимающе кивает, но книгу из рук не выпускает.       — Изучаешь скандинавскую мифологию? — замечаю я. — Сэм, кстати, был третьим, кто упомянул слово «охота», и это немного странно, ведь мне все чаще вспоминается песня The Doors. Об охоте упоминал еще Трэвис, тот мальчишка, который застрелился… И…       Третьего я вспомнить не могу.       — Сэм много чего говорил. — Но он тут же каменеет, залпом допивая джин. — Чего уже об этом. Думаю, ты захочешь взглянуть.       — Не думаю, что теперь мне это нужно.       Бобби склоняет голову и, самостоятельно открыв книгу, разворачивает ее на столе.

Дикая охота

.       Всадники верхом на лошадях или адских церберах.       На Дикую охоту нельзя смотреть — умирает или исчезает встретившийся взглядом со всадником. Жертва разрывается псами. В иных случаях превращается в загоняемого зверя, до тех пор пока дикие псы не догонят его.       Она — предвестник бед и смертей.       Она наказывает порочных и ленивых. Некрещеных людей и детей, становящихся забавой для собак.

      Она — предшественник апокалипсиса.

      Боже мой…       Ладони взмокли. Подхожу к стулу и крепко хватаюсь за спинку, как за спасательную соломинку, когда раздается визг тормозов, доносящийся с улицы. Тиканье настенных часов резко становится монотонным. Слух обостряется, и капающая из крана вода словно ударяет по голове. Голоса перерастают в дверной скрип, шаги — ощущаются в кухне.       Идут минуты, и все, что я слышу, — это собственный пульс; кажется, сердце стучит везде — в глазах, ушах, пальцах и всюду, когда вижу Дина, улыбка которого тут же заставляет приливать кровь в мою и без того тяжелую голову. Его вдох тяжелый, выдох — невыносимо медленный, будто заметив меня, его сердце пропустило удар.       Черт! Я просто по уши!       Нам не впервой быть в тишине, но сейчас это слишком тяжело. Воспоминание о том утре в ванной усиливается, и вкус его кожи тут же оседает на губах. Это то, что я хочу запомнить; сложить в воображаемую коробочку и спрятать глубоко в себе, это — ощущение мокрой одежды, прилипшей к телу, его губы и до одурения горячие руки, которыми он ласкал меня, пока не встало солнце. Эта ночь, та самая, единственная и по классике жанра последняя для кого-то из двоих, полная нежности и переполняющего отчаянья. Дин спал, прижавшись к моей груди, и в этой позе было столько уязвленного, что страх, который копился в нём, передался мне тоже. Будь то чудо, Рэй или небесная благодать, но он жив, и все остальное больше не имеет веса. Теперь я не больше чем следствие его преступления. Я видела его беспомощным, а значит, он больше не имеет права на ошибку.       Сэм входит следом, и теперь подкашивает Бобби. Он облокачивается на стол и будто за неимением слов выходит из кухни, даже не сказав «привет».       Дин первым нарушает тишину наигранным першением в горле, говоря: «Проверю, как он», и уходит следом.       — Знаешь, я бы хотел…       — Не нужно, — перебиваю я. — Кажется, Бобби нашел кое-что интересное, так что не трать силы на извинения, которые мне не нужны.       Сэм вопросительно приподнимает бровь, и я передаю ему книгу Бобби с закладкой в нужном месте.       Мне нужно убраться отсюда до того, как Дин вернется и возведенные мной стены рухнут, не успев толком окрепнуть. Зажав сигарету в зубах, спускаюсь с крыльца, роясь в сумке в поисках зажигалки. Грозовое небо уже осело, и порыв ветра усиливается.       — Проклятье, Дин. Ты никчемный сукин сын!       Я вздрагиваю от неожиданности и звука упавшего мусорного бака и, резко дернувшись, проваливаюсь каблуком в усыпанную гравием дорожку, роняю сумку, из которой — вот же удача! — выпадает зажигалка.       Наклоняюсь поднять ее, и в этот момент снова раздается громкий удар, за которым следует очередное ругательство Сингера; он потирает лицо, но заметив меня, они начинают говорить на тон тише, и теперь я не могу понять, в чем весь сыр-бор, однако по губам Винчестера четко удается прочесть фразу: «Ни слова Сэму».       Интересно, ни слова о чем?       — Кажется, это ваше.       Поднимаю голову и лишаюсь дара речи, потому что не верю своим глазам: передо мной девушка, копна волос которой вьется мелкими кудрями шоколадного цвета, ее кожа — будто топленный в молоке уголек, без единого изъяна. Мне не нужно говорить, кто она, — я уже знаю ответ.       — Кэсси, — раздается удивленный голос Дина за моей спиной. — Вот так встреча!       Сердце пропускает удар и под рёбрами тяжело ноет.       Ну надо же! Какая встреча!       В ответ уголки ее полных губ сочувственно ползут вниз:       — Привет, я… — она немного мнется, отдает мне зажигалку и засовывает ладони в задние карманы джинсов, — узнала о твоем отце и приехала, как только удалось вырваться. И еще… Я получила твои сообщения. Мне тоже, кхм…       Кэсси осторожно смотрит в мою сторону и замолкает.       Да она меня душит голыми руками!       Дин писал ей. Он писал ей в мотеле, в тот день, когда сбежал из больницы, в тот день, когда…       О, черт…       Словно споткнувшись на этой мысли, я едва не теряю равновесие. Я не думала, что он пишет ей. Не знаю почему. Я просто не думала об этом, вот и все. Желудок нервно скручивает, отчего кажется, под рёбрами вместо тяжелой боли остаётся пустота. И я почему-то начинаю смеяться, нервно, совсем неуместно.       Выкуси, Хелен, вы-ку-си!       — Извините, — глотаю я, понимая: мое поведение выглядит полным кощунством, но хохот пробирает до самых костей. Он думал о ней!— Кэсси, я так рада с тобой познакомиться! Дин то и дело говорил о тебе, и, увидев тебя, я почему-то сразу вспомнила притчу про глупую антилопу и зажравшегося льва.       Кэсси сводит идеальные брови, коротко смотрит на Дина, но тут же возвращает мне натянутую улыбку — уверена, в точности такую, как на моем лице:       — Правда?       — О, не сомневайся. — Мне приходится рассчитать силу, когда я по-приятельски ударяю Винчестера в плечо. — Это же его любимая история!

***

      — С меня выпивка, — выкрикивает Кэсси, после того как, вытянув руку, ловко ловит брошенные Дином ключи, а мне только остается острее ощущать себя следствием его преступления.       Когда Дин нагоняет меня у машины, я придерживаю дверь ровно настолько, чтобы можно было посмотреть в его наглое лицо и тут же ее захлопнуть, показав ему средний палец, полностью отдавая себе отчет в том, что он мне ничем не обязан, ничего не должен, — собственно, как и я ему. Мы не клялись друг другу в верности и обещаний друг другу также не последовало, но… Дьявол!       Безысходность — вот что я чувствую!       Это был мой чертов выбор! Он — мой выбор, и будь он проклят, ябыла с ним во всех смыслах этого значения, но даже не предполагала, что в свою очередь мыслями он оставался с ней — с девушкой, которую любил и, что очевидно, любит до сих пор, раз она здесь, сидит рядом со мной. Она о чем-то без умолку говорит, пару раз обращаясь ко мне, а я нахожусь что ответить: «О, я тоже училась в Университете Пейс и состояла в сигме» и «вправду странно, что мы не были знакомы», «да, Дин упоминал, что вы познакомились в день заселения», «кофе у Тони лучше, чем старбакс». Но я только и могу думать, как проживала последний месяц в тумане, мирясь с тем, что могу его потерять. На своей шкуре я испытывала то, через что ему пришлось проходить, и нет ничего хуже того, когда ты не властен над своим телом и тем, что происходит внутри него. Мне оно тоже оказалось неподвластно, и поднести ложку с больничным желе к его губам было равносильно поднятию непомерного груза; это было вереницей неконтролируемого отчаяния — видеть его таким, равносильно полученной пуле в грудь.       Я не ждала от него благодарности и любви тоже, нет, мне это не нужно, но вот честности я точно стою. Ее было бы достаточно.       Большую часть дороги я вовлечена в неинтересный мне разговор, к которому не хочу иметь никакого отношения, да и длится он неприлично долго.       Громкий смех Кэсси заставляет меня поморщиться. Нет, смеётся она более чем прекрасно, по-девчачьи, с легкой хрипотцой, и сама она красива и, видно, знает себе цену. Ее улыбка далека от идеала, немного кривовата, но зато искренняя, что делает ее невероятной и вызывает во мне тоску. Возможно, при других обстоятельствах она определенно бы мне понравилась, но сейчас я сдерживаю себя, чтобы, выйдя из машины, с быстрого шага не перейти на бег от сложившейся неловкости.       Ревность — удел слабых и неуверенных в себе женщин, но почему меня это так волнует? Потому что я не уверена в нём, как и во всем, что он делает?       Потому, что он не сказал, что любит ее.       Шаг. Раз. Два. Три.       Переводя дыхание, вхожу в бар, поднимаю голову и взглядом врезаюсь в спину Майкла. Вместо куртки и мощных ботинок на нем костюм на пошив, который сидит, как вторая кожа. Майкл улыбается бармену и, наверное, заметив бестактный взгляд, смотрит в мою сторону, приветственно поднимая рокс виски.       Я отвечаю ему улыбкой, но Дин едва касается моего плеча, отводя в сторону от толпы танцующих. Одна из пар разошлась так, что вот-вот снесет возведенную на сцену ударную установку. В темноте сложно понять выражение его лица, но он, конечно, знает, куда я смотрю, и я сбрасываю его руку — наверное, небрежно.       Сэм и Кэсси садятся за столик, к счастью, у самой колонки, и, возможно, это самое подходящее время, чтобы…       — Я уезжаю, Дин.       Дин останавливается, но мне совершенно не хочется смотреть в его спину.       — Дело приостановили, и мне больше незачем быть здесь.       До чего же жалко.       Он поворачивается, и луч стробоскопа озаряет его лицо. Впервые с момента их возвращения я настолько отчетливо и близко нахожусь рядом с ним. Он выглядит так, будто ему больно, но я не хочу знать, почему. Не хочу заниматься самоанализом и уж тем более искать смысл его поступков, словах, взглядах; я устала от этого, и меня это не должно интересовать вовсе, но мазохизм — вот тому определение, потому что против доводов рассудка сердцем чувствую обратное. Несмотря на то, что любовь к нему приносит одну боль, ничего другого я не хочу.       — Что ж, как по мне, так это очень даже разумное решение.       — Я, кажется, не просила давать оценку моим решениям, — бью его козырем, — но спасибо.       — Да и к тому же, я не твой муж, чтобы тебя оберегать. — Мудак!       Господи, я бы все отдала за удовольствие сгрызть себе глотку, только бы не чувствовать это жалкое нытье меж грудей.       — Да, ты не он. И знаешь, Дин, я рада, что у тебя большой член, — это хоть как-то компенсирует то, что вырывается из твоего рта, или то, что ты делаешь, но на этом ты далеко не уедешь.       Шагаю вперед, специально задевая его плечом, и понимаю: если не скажу сейчас, то упущу момент, как кажется, навсегда.       — Мужчине должно хватать смелости сказать женщине в лицо, что в его жизни для нее нет места. Я думала, ты из таких, и, видимо, в тебе ошиблась.       — Я не трус, Хелен.       — Тогда зачем бьешь мне в спину?       Уголок его рта приподнимается в ухмылке, словно он натягивает на лицо маску полного лицемерия, и внутри у меня что-то ломается.       — Моей вины нет в том, что ты приняла желаемое за действительное.       — В таком случае, Дин, этот разговор не стоит потраченных на него слов.       Я дохожу до барной стойки и занимаю место через несколько стульев от Майкла. Подходит бармен и облокачивается на стойку.       — Что будет красавица?       — Текилу со спрайтом, но воду отдельно.       Сощурившись, бармен почему-то косится в сторону Майкла и, наклоняясь ко мне, скрипит голосом:       — Советую показать документы, юная леди. У нас с этим строго.       Явно язвит, и я тут же лезу в сумку, но поддельный паспорт остался у Сингера.       — У меня ничего нет. Но это ведь не проблема, так?       — Дилан. — Майкл встает со своего стула, направляясь ко мне, и он… просто огромный! В своих лучших туфлях на пятидюймовой шпильке при собственном немаленьком росте мне приходится откинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо. — Я угощаю.       — Конечно, золотце. Никаких проблем.       Бармен достает из-под стойки пять стопок и разливает текилу, проливая большую часть на стол, затем пускает бутылку по столешнице одному из доходяг.       — И снова здравствуй. — Улыбка Майкла становится шире. — Не могу поверить, что наконец имею возможность представиться в более… — он обводит взглядом унылый бар, — расслабляющей обстановке. Я Майкл. Майкл Росс Бэйли.       Он протягивает руку, и я медлю. Его ладонь горячая, пожатие — сильное. На секунду-другую я игнорирую ладонь Кэсси в руке Дина и глушу желание переплести свои пальцы с его.       — Росс? Как Росс* из «Друзей»?       — Ну, женой-лесбиянкой обзавестись мне не выпало шанса, да и трижды женат я не был, но у меня есть некие подозрения, что моя мать была помешана на нем, хотя мое имя не имеет к Геллеру никакого отношения. Кстати, здесь ведь подают коктейли, названные в честь «Друзей»: «Первый брак Росса», «Второй…». Дилан, налей нам грустную историю Геллера.       Дилан быстро наливает шесть стопок, и я улыбаюсь, но в отражении зеркала за его спиной ловлю то, что улыбка получается какой-то вымученной.       — Роуз Эмбер, — представляюсь вторым именем и наконец сажусь на барный стул. — Кстати, никогда не могла понять, почему родители любили его больше. Монику всегда было жаль в этом вопросе.       — Согласен. За Монику?       — За Монику!        Мы чокаемся и глушим три стопки подряд. Майкл заказывает ром со льдом для себя и текилу со спрайтом для меня.       — В детстве, когда я наблюдал за этой картиной, мне было понятно, каково это — чувствовать себя в «ее тарелке». Конечно, моего старика трудно было назвать заботливым отцом. Его всегда больше волновали звания, — Майкл едва заметно кривится, — но тем не менее основы ему заложить удалось. Честь. Правдивость. Чувство долга. Если человек предан таким вещам, он может смотреть в зеркало, не морщась.       Его честность меня восхищает.        — Твой отец военный человек?        — Да, служил в Афганистане.       Он побалтывает льдом в стакане, затем подносит к губам и смотрит на меня, перед тем как выпить. Я явно наступаю на больную мозоль. Третий из как-то выбранных мною мужчин вылеплен отцовскими руками; каждый из них имеет свой комплекс на этот счет. Логичней было бы искать причину во мне, в моих проблемах с собственным же отцом, но я долго об этом не думаю, а значит, и думать там не о чем.       — Твой старик уже заботлив, раз смог воспитать из тебя человека.       — Да, но мы с тобой знаем, что многие родители закладывают в нас как хорошие качества, так и жуткие комплексы.       — Достаточно вспомнить, какой толстой я была в школе.       — Врешь.       — Вовсе нет. Если бы мои родители меньше акцентировали на этом внимание или не делали из этого проблему, я бы вряд ли впадала в панику, увидев прибавленный килограмм на весах. По сей день! В итоге я смотрю на плюс один и думаю: «О боже!», а перед глазами встает фотография из выпускного альбома, где я во всей красе.       — Ты выглядишь прекрасно!       — Спасибо. Но мои родители всегда любили детей наподобие тебя больше. Я уверена, если бы не было Джимми Каллагена, то они придумали бы другого соседского мальчика, с которым постоянно меня сравнивали.       — Уверен, он непременно всегда лучше учился, одевался и точно держал родительский дом в чистоте, пока они были на работе.       — Даже не поднимай эту тему! — хохочу я.       Он закрывает рот и делает вид, что застегивает его на молнию. Этим он меня смешит еще больше.       — И не подумаю!       — Вид пыли на прикроватном столике по сей день наводит на меня ужас.       — Знаешь, я ведь согласен с тобой. Нельзя говорить ребенку, что соседский мальчишка или девчонка лучше. «Посмотри на него», «поучись у него» — этим вместо примера они ломают ребенка и его самооценку. Наверное, твои родители хорошо над этим поработали.       Я смущенно потираю лоб:       — Да, они в этом сильно преуспели.       — Черт, прости, это прозвучало более грубо.       — Тебе не за что просить прощения.       Майкл просит повторить «Печальную историю Росса». Мы обмениваемся взглядом вроде «дерьмовое случается» и глушим три стопки подряд. Чем больше мы говорим, тем сильней мы открываемся друг другу. Его честность подкупает, простота в общении притягивает, — и боже! — его чувство юмора. Нет ничего лучше, чем когда мужчина может хорошо пошутить и имеет харизму.       К половине одиннадцатого я узнаю о нем больше, чем о Дине за семь месяцев в школе. Уверена, теперь Майкл знает больше, чем я когда-либо доверяла Чейсу. Я ловлю себя на пьяной мысли, зачем вообще я собиралась выйти замуж за парня, который никогда не пытался узнать, в чем, собственно, моя проблема.       — Готов поспорить, что если бы моему отцу пришлось писать некролог, то это было бы что-то вроде: «Майкл Бэйли отроду был лучше во всем, но лучшим никогда не был. К нему не прилагалась уверенность в себе».       — В таком случае я бы добавила: «…Как и не прилагался пользовательский эгоизм по отношению к своей внешности, хотя для такого редкостного красавца он был слишком скромен».       — Все дело в том, что я из Техаса, — теперь он имитирует интонацию с юга, ударяет ботинком по ножке стула и, развернув, седлает его.       Ох, ему даже не нужно стараться, чтобы быть милым.       Я разражаюсь хохотом, беспокоясь, что текила потечет из носа. Дилан едва заметно на нас шикает, но сам прячет улыбку, когда натирает пивной бокал.       Майкл прокручивает в руках рокс, после чего спрашивает:       — Ты обручена? С тем парнем? Или у вас игры такие, в кошки-мышки? Он смотрит на тебя, ты смотришь на него…       При упоминании Дина я осушаю стакан спрайта залпом.       — А, этот. — Если быть честной, я забыла, что он вообще в баре. — Он мой старший брат, которого я никогда не хотела. И нет… я не замужем и не обручена. А это, — я демонстрирую кольцо, — знаешь… я просто не готова.       — Понимаю. — Он поднимает ладонь, демонстрируя выцветший след от кольца. — В двадцать девять. Инсульт во время кардиотренировки.       — Убит на задании в двадцать пять, — вру я, глуша стопку.       — Он был полицейским?       — Офицером. Но если честно, сейчас я понятия не имею, кого он из себя представлял. Мне казалось, такое случается, когда двое разных людей делят постель, но никогда не думала, что эти двое были мы с ним.       — Я понял это лишь через два года после ее смерти.       — Сколько же тебе лет? — спрашиваю я.       — Достаточно, чтобы знать, чего хочу от жизни. — Он выгибает бровь во встречном вопросе. — А тебе?       — Достаточно, чтобы этого не знать, но одно мне известно точно: любить — это значит быть собой. Разве не так?       Еще рюмка. Я заказываю следующие две и смеюсь над очередной шуткой Бэйли так сильно, что слезы текут по щекам, размазывая тушь. Через какое-то время Сэм пытается меня предупредить: глядя на него, проводит тыльной стороной ладони поперек горла, когда замечает литой значок «Стажер ФБР» на лацкане пиджака Майкла, но я игнорирую, очевидно, потому, что идиотка. Очевидно, потому, что парень, чье имя выбито меж моих ребер, улыбается другой.       Сам же Дин, обходя бильярдный стол, нахмурив брови пытается загнать шар в лузу. На краю стола стоит наполовину осушенная кружка пива. Кэсси безустанно о чем-то говорит, но Дин, кажется, не слышит, и взгляд его липнет к моему.       Спирт обжигает губы.       — Чем занимался в Финиксе? Мне помнится, когда мы встретились в ресторане, ты не был при исполнении.       — Точно. — Майкл кажется задумчивым. — Татум — сестра одного моего приятеля по колледжу. Делаю ему своего рода услугу, время от времени проверяя, как она. Так как вы с ней познакомились?       — Зависит от того, что она сказала тебе.       — В том-то и дело, что она ни слова мне не сказала. Хотя обычно это на нее не похоже. Я даже не смог выудить из нее, как тебя зовут.       — Очень мило. — Ведь это могло вылиться в настоящую проблему. — Ну и каково это? Быть служащим полиции? Решил идти по стопам отца или с тобой случилось то, что подтолкнуло к этому?       Майкл поднимает стакан и, немного помедлив, хмурит брови. Наверное, не стоило лезть в это, но он кивает.       — Ты права. Мой друг был в Северной башне*.       — Мне жаль. То, что случилось, оставило на всех тяжелый след. — Я касаюсь его руки, и, отставив ром, Майкл накрывает мою ладонь своей.       — Спасибо. Но в основном моя работа — это пончики и много кофе. Большую часть дня я перебираю документы, поэтому если ты представляла меня в массовой перестрелке, то это случается крайне редко.       — Звучит не очень.       — Так и есть.       — Ставлю двадцатку на то, что с оружием в руках ты смотришься до неприличия сексуально. Такие, как ты, едва ли могут жаловаться на отсутствие внимания, особенно со значком в руках.       — Увы, я женат на своей работе. Пропущенные ужины, дни благодеяния и поздние приходы домой. Мой значок кажется пустой безделушкой, когда сталкиваешься с этим.       Я сочувственно ему улыбаюсь, ведь «мы» через это проходили и все до сих пор свежо в памяти. Чейс пропустил все — праздники, ужины, встречи с и так узким кругом друзей и все дни рождения. Это всегда было, есть и будет палкой о двух концах. Ты знаешь, за кого собираешься замуж, и его работа никуда не денется, но против здравого смысла пытаешься изменить то, что на корню этому не подлежит. Здесь только два варианта: принять или разойтись.       Я делаю глоток, чтобы спрятать печальную улыбку в бокале.       — Мне это знакомо.       В силу своего роста, даже сидя на стуле, Майкл продолжает возвышаться надо мной, но тут, поставив локоть на свое колено, он наклоняется еще ближе:       — Везение встретить тебя снова. — Его рука плавно оказывается на спинке моего стула.       — Везение здесь и при чем.       — Судьба?       — Та еще сука. — Я легонько задеваю его коленом, но Майкл задерживает его между своих, отчего разрез платья натягивается. Он смотрит мне в глаза, и во мне что-то — а может, и все — тает. Идут секунды, но мягкий взгляд его глаз никуда не исчезает, наоборот — даже усиливается, когда он рассматривает мое лицо и задерживается на губах.       От него пахнет виски и шоколадом, а на щеках уже местами серебрится щетина. Я могу его поцеловать, вот так просто, без лишних слов и ненужных сожалений, хотя бы потому, что он похож на мужчину, который знает, чего хочет, и я готова сделать ставку на то, что если уеду с ним, он возьмет меня у стены, затем на полу с ногами у него на плечах, позже, может, будет ласкать в кровати, и закончится это все в душе, а затем в кровати, снова и снова.       Это странно, и «странно» менее подходящее для этого слово, но в последний раз я флиртовала с парнем, когда мне было шестнадцать, а так откровенно вела себя, быть может, три года назад, и дело не в прошедшем времени, а в том, что это был единственный для меня человек, тот, за кого я собиралась замуж. Нет, я не чокнутая девственница и не сохранила себя для брака, но такое откровенное поведение для меня ново. Для меня ново испытывать такую ни с чем не сравнимую жажду к кому-то еще.       Пока длится молчание, передо мной будто разверзается огромная пропасть, и я решаю в нее прыгнуть.       Он мягко произносит мне на ухо ничего не значащие комплименты, и я едва слышно спрашиваю:       — Хочешь убраться отсюда?       Когда я произношу это, бар становится тесным, просто выбивающим легкие через рот. Майкл словно прилип к стулу с жарким выражением лица, будто я самый вкусный десерт, который он когда-либо мог попробовать.       Я жду, когда накатит неловкость, но этого не происходит.       Не скажу, что чувствую себя от этого хуже, но проблема в том, что Майкл не тот мужчина, с которым я хочу быть такой. Он кажется замечательным, тем мужчиной, который откроет перед тобой дверь, не чтобы пялиться на твой зад, а потому что по-другому быть не может. Он умен, красив, харизматичен, и его чувства юмора хватит для того, чтобы перекрыть им любые недостатки, если они существуют. И мне искренне жаль, что сердце я отдала не тому парню, и этот якорь настолько прибил меня к месту, что кажется, за прошедшие годы эта тяга никуда не делась, быть может, приутихла, но не оставила меня насовсем.       — Думаю, тебе это не нужно. — Майкл разменивает наличные у Дилана и осушает бокал виски. На секунду мне кажется, что он сейчас уйдет, и волна тоски поднимается к горлу, но он снимает пиджак и, закатав белые рукава до локтей, протягивает мне руку. — Пойдем со мной.       Я следую за ним, чувствуя, как меня ведет из стороны сторону. Мы останавливаемся у музыкального автомата и выбираем между несколькими хитами из восьмидесятых, останавливаясь на Eurythmics — «Сладкие сны».       Во мне столько же неловкости, сколько в нем уверенности. Выйдя в центр танцпола, Майкл делает короткую дорожку из шагов, щелкая пальцами в ритм музыке. Выглядит он как профессионал, и пара-тройка людей поворачивают головы в нашу сторону. Майкл делает пару шагов назад и, как Патрик Суэйзи в «Грязных танцах», подпрыгивает, падает на колени, покачивая плечами, и прыжком снова оказывается на полу. Плавно двигая бедрами, он выглядит так, будто занимается любовью с музыкой, и это самое сексуальное зрелище, которое мне удавалось видеть. Я повторяю несколько круговых движений в стиле Бейби, прежде чем он ловит меня за талию, смещает руку под поясницу и заставляет откинуться назад. Расстояние между нашими телами сокращается, и его ноги оказываются между моими. Я трусь о него бедрами, чувствуя, как с каждым движением становлюсь меньше похожа на ту Хелен, которой приехала в Су-Фолс. Вот она я — настоящая, пьяная, сексуальная, танцующая с умопомрачительным парнем, и та, которой плевать на того, кто ее просто не ценит, а потом и вовсе голова отключается.       Я беру Майкла за ослабленный галстук и пячусь назад, ведя его за собой; усаживаю на стул и с помощью бармена забираюсь на барную стойку.       К этому времени большая часть бара скандирует: «Я хочу использовать тебя и злоупотреблять тобой. Хочу знать, что внутри. Двигайся вперед. Не вешай нос. Не падай духом».       Вышагивая от бедра, я соскальзываю лишь раз, но после иду более уверенно, разбивая туфлями мелкие рюмки. Снимаю на ходу кожаную куртку и бросаю ее прямо в Майкла. Он снимает ее с лица, улыбаясь во весь рот, и, засунув в рот два мизинца, пересвистывает музыку.       Хватаюсь за верхнюю балку пальцами, покачиваю бедрами, зная, что виднеется рисунок чулок. Уверена, и без того красные глаза Винчестера налиты кровью, потому, спрыгнув, расстегиваю на ходу две верхние пуговицы декольте и сажусь на Майкла верхом.       В его глазах отражается веселье, и, подняв обе руки, он обхватывает ими мое лицо; уверена, сквозь кожу он чувствует, как сильно колотится мое сердце.       — Ты прекрасна, Роуз Эмбер.       — Ты тоже не промах, Майкл Росс Бэйли. Думаю,. самое время прокатиться на байке.       — Конечно, но сегодня я на «Мазде». — Он недолго думает и, заприметив кого-то за моей спиной, мимолетно целует мои губы. — Но это можно исправить.       Майкл бросает несколько купюр на стойку и слишком щедрые чаевые для Дилана, который в свою очередь соглашается дать нам мотоцикл во временное пользование, засовывая две сотки в карман.       — Держись, принцесса! — кричит он, перекрывая рев мотора.       Обняв его за талию, прижимаю щеку к спине. На секунду Майкл накрывает ладонью мои руки, и мотоцикл срывается с места, гонит по шоссе вверх, и, откинувшись назад, я стараюсь ни о чем не думать, позволив ветру трепать выбившиеся из-под шлема волосы.       От набранной скорости зашкаливают эмоции, в кровь вбрасывается адреналин, и, сминая пиджак Майкла, я испускаю восторженный вопль.       Опустившийся на город туман съедает макушки домов, тушит некоторые из фонарей городских билбордов и разбивается о горячие щеки. Когда мы выезжаем на главную улицу, холод пробирает до костей, и раскат грома едва слышен из-за рева мотора. Начавшийся дождь гневно хлещет по шлему, отдавая пульсацией в висках; погода словно кричит мне: что, черт возьми, ты делаешь со своей жизнью?       Свобода — только ее я хочу чувствовать, ровно и отчетливо, как сейчас. Я должна все отпустить, начать все сначала. Потерять Чейса было такой силы неописуемой болью и, казалось, она переполняла тело настолько, что проступала сквозь кожу, отравляя меня саму и все вокруг.       Горячая волна прокатывается по венам, и я закрываю глаза. Совершенно не хочется помнить Чейса, выносящего из моей спальни коробки в день отъезда в колледж, и чуть позже, в Центральном Парке, стоящего на одном колене. Не хочу знать, что все было пластмассовым, «просто потому что так надо», и не больше, чем правильным. Просто потому, что двое людей начали встречаться в школьные годы, а женитьба казалась чем-то разумным, а не из любви вовсе. Иначе Чейс бы не изменил мне, и это не стоило бы ему жизни. Если бы я только могла это исправить… я бы ни за что не уехала с ним в то утро.       «Если бы я только мог это изменить, я бы не знакомился с Кэсси вовсе».       Да, Чейс не был любовью моей жизни, как мне нравилось думать, — Чейс был моим лучшим другом, но любить Дина для меня словно каждый раз получать удар в живот.       В школьные годы это казалось сложным донельзя, но сейчас все чувствуется в точности до наоборот. Тогда я знала, чего от него ожидать, и правила были просты, но урок я все также не усвоила. Поэтому его я тоже предпочла бы забыть и не знать, как щеки семнадцатилетнего Дина раскраснелись в Рождество, когда я вручила ему подарок, и после, когда он поцеловал меня и сожалел об этом.       Единственное, чего хочу, так это знать, что я есть у себя, и этого должно быть достаточно.       Майкл притормаживает на светофоре, и, пользуясь случаем, я тут же спрыгиваю, снимаю шлем и, стиснув зубы, срываю с безымянного пальца кольцо, что есть силы швыряя его в мимо проезжающий автобус: оно ударяется об стекло и, отлетев на пару метров, попадает в канализационный люк.       Господи, до чего же полегчало!       — Роуз!       Я оборачиваюсь, наблюдая, каким Майкл выглядит растерянным, когда крепит мотоцикл на подножку.       — Все в порядке. Это было мне нужно. — Вряд ли это звучит убедительно, потому что под гул разъяренных водителей он подходит ко мне, кладет руки на лицо и целует.       Ох…       Прежде чем я успеваю хоть что-то осмыслить, Майкл отрывает меня от земли, и я обхватываю его ногами. Я выравниваю шлем, и руки сами тянутся к его волосам. Его губы на вкус как голод, который ударяет в голову сильнее, чем алкоголь.       Проезжающая мимо машина сбивает мотоцикл, роняя его на землю. Наверное, у Майкла будут неприятности, но он даже не слышит.       — Ты в порядке? — шепотом спрашивает он, когда расстояние между нашими губами всего пара сантиметров. Почему-то это кажется мне таким интимным и близким; я ощущаю гладкую упругость его губ и как она контрастирует с колючей щетиной над верхней губой и на подбородке. Представляю, как та царапнет кожу моей шеи, спустится по животу ниже и, быть может, оставит пару следов на бедрах. Это самый жаркий поцелуй на моей памяти, а я, как назло, не хочу большего, и, каким бы невероятным Майкл ни был, сейчас, видимо, не то время.       Поймав мой, судя по всему, озадаченный взгляд, Майкл едва заметно напрягается.       — Роуз?       — Да?       — Я очень хочу узнать тебя, и мне чертовски жаль, что кто-то сломал в тебе ту свободную девчонку из бара, которая к тому же классно танцует и готова надрать мне зад. Хотя, прошу заметить, в этом мне нет равных.       Он сцеловывает мой хохот, и я определенно за, хотя бы потому, что мне всегда нравились парни, которые могли меня рассмешить.       — Мы ещё встретимся, Роуз Эмбер?       — Определенно, Майкл Росс Бэйли.       А после он снова меня целует.

***

      — Жажда замучила?       Подпрыгнув от неожиданности, я едва не роняю стакан, вовремя ловя между столешницей и дыркой в полу. На часах нет и пяти утра, и я решила, что Дин, как и его брат, уже спят или продолжают гулять в каком-то из небольшого количества баров, вполне возможно, в компании Кэсси. Логики в этом было немного, но чего я точно не ожидала, так это увидеть Дина, лежащего на диване без единого сна в глазу.       — Жаркой выдалась ночка. — Не то слово.       Но я еще не решила, почему именно: из-за страстных поцелуев Майкла или оттого, как Дин красив без рубашки, с взлохмаченными волосами и приспущенными на бедрах джинсами, или оттого, как зол до холодка по спине. Голова Дина высоко поднята, спина выпрямлена, большие мускулистые плечи напряжены, а ноги широко расставлены. Его пальцы выпачканы мазутом, и он устало трёт глаза основанием ладони — судя по всему, не спал всю ночь, и я очень хочу, чтобы мне было все равно, не спал ли Дин по причине моего отсутствия или в доме до сих пор присутствует Кэсси.       — Гоняла на байке с федералом?       — Да.       — Звучит интересно.       — Да, так и есть.       Дин явно давит из себя улыбку, стараясь скрыть раздражение. Оно словно повисает в воздухе подобно грозовой туче, которая вот-вот обольет меня с головы до пят.       — Ты еще удивляешься, почему твои родители о тебе беспокоились.       Ну вот и первый раскат грома.       — Зато о тебе не беспокоились вовсе. — От собственных слов желудок прилипает к позвоночнику.       Кэсси входит в кухню, что вполне ожидаемо, и тянется к кувшину с водой.       В этом гребаном доме у всех жажда в пять утра?       Она что-то лепечет сонным голосом о том, как замечательно, что я вернулась домой живой, и, осушив стакан воды, плетется обратно в его спальню.       В его, мать его, спальню.       Я смотрю на нее с осторожной улыбкой, боясь, что если она решит обернуться и взглянуть на мое лицо, увидит то, чего не хочу видеть сама, — уязвленность.       — Ты сняла кольцо.       — Господи, Дин, какого чёрта? Тебя это не касается!       Прикрываю лицо ладонью, глубоко вздыхая, — но это не помогает. Мысли сменяются одна за другой, и неконтролируемый поток злости поглощает меня с головой.       — Зачем ты здесь и заставляешь чувствовать себя последним куском дерьма?       — Я этого не хочу. — У него получается довольно искренне.       — Но ты ничего не делаешь для того, чтобы было по-другому! Ты позволил этой ситуации случиться. Ты писал своей бывшей в тот момент, когда я только и могла думать о том, как помочь тебе! А сейчас тебе хватает наглости вести со мной разговор, в тот самый момент, когда она выходит из твоей спальни.       — Я спал на диване и…       — Это ничего не меняет, когда ты кругом виноват!       Он открывает рот, но я оборонительно поднимаю руки, отступая назад, давая понять, что с меня хватит. Это слишком, для меня это все слишком. Она здесь, до сих пор, стояла босая в этой кухне и как ни в чем не бывало пила воду, и, что немало вероятно, этой ночью Дин был с ней. Ласкал ее, целовал — да господи боже — мог делать с ней все что угодно, когда у меня до сих пор покалывает кожу от его касаний. Одна мысль о ее стройных ногах на его плечах вызывает у меня тошноту и приступ паники; одно только представление, как она могла любить его, в соседней от моей спальне, вонзает нож в легкое.       Даже если этого не было и в его словах не было лжи, у всего есть предел, и мой, наверное, дошел до определенной точки невозврата. Я позволила ему разбить меня, позволила говорить со мной в такой форме и быть со мной таким. Я всему виной, и я стану этому концом.       — В том наша разница, Дин, что я хотя бы на одну десятую знаю, чего и кого я хочу. Я была с тобой честной и ждала того же к себе.       Я ступаю на лестницу, но он идет следом, вынуждая обернуться.        — Честность ничего не стоит в моем мире, Хелен. Ее просто недостаточно.       — Я любила тебя и думала этого достаточно, но это не так. Так что, наверное ты прав. Твой мир, для меня ничего не стоит, потому что он мне противен.        Я поворачиваюсь и, спотыкаясь, поднимаюсь, иду по коридору, в то время как он, схватив меня за руку, разворачивает к себе и, сжав щеки в ладонях, впивается в губы так, что хочется закричать до глухоты. Поцелуй точно такой, каким я его помню. Жаркий. Глубокий. Выбивающий пол под ногами. Но я отталкиваю его и последнее, что чувствую, как горит ладонь под звоном пощечины. Дин застывает, прикладывая ладонь к разгоряченной щеке, но мне ничуть не жаль. Хотя бы потому, что он сейчас ведет себя как ребенок, у которого что-то идёт не по плану.       Его взгляд тяжелеет, и мои руки начинают дрожать. Я бросаюсь прочь, не потому что боюсь его, а потому, что знаю: если он начнет нажимать, то скорее рано, чем поздно, я сдамся, и добром это не кончится.       Распихав вещи по сумкам, я убеждаю себя, что будет правильным уйти сейчас, не дожидаясь дня отлета. Билет можно обменять, а если нет, накопленных денег на придорожный мотель более чем хватит, а иметь отношение к делу о «Дикой охоте», как и к самим Винчестерам, я не хочу от слова совсем. Это больше не моя проблема, и меня это больше не касается и касаться не должно.       И когда с этим настроем просыпаюсь утром, с одеялом поверх головы, то чувствую, как чья-то голая грудь прижата к моей спине, а обнаженные ноги переплетены с моими. Задыхаюсь от удивления, смахиваю затекшей рукой прядь черных волос и рывком сажусь в постели.       — Какого…        Даже не знаю, чем закончить мысль. Я тут же подрываюсь и, взвизгнув от собственной обнаженности, хватаю с кровати смятую простынь. Дин подрывается следом, но ждет его та же участь: от вида его обнаженных бедер у меня горят щеки. Я отворачиваюсь, пока он не завязывает одеяло на бедрах.       У меня сводит скулы. Этого просто не могло случиться.