Когда началась гроза

Ты заключил сделку, и теперь, похоже, Тебе придётся ей пожертвовать, Но этого никогда не будет достаточно. Я девушка с сердцем кролика, Застывшая в свете прожекторов. Выходит, я принесла последнюю жертву. Florence and the Machine — Rabbit heart (raise it up)

      С колотящимся пульсом в горле заглядываю в отражение зеркала, изо всех сил стараясь игнорировать, как нарастающая паника образуется в животе. Женщина, которую я так пристально рассматриваю, мне не знакома. Нет, я не оказалась в теле какой-нибудь байкерши (что не было бы странно), я — всё ещё я, но совсем другая, потная, напряженная, и мне не вспомнить, почему. Пытаюсь что-то сказать, но голос чужой, а запах духов, окутавший дом, абсолютно незнакомый.       Это как… как… Даже не знаю, с чем сравнить!       Я хмурюсь и замечаю, как глубокая морщина ложится на лбу.       Сколько же мне лет? Может, тридцать пять? Сорок?       Да, это бы многое объяснило. Например, почему я решила выкрасить волосы в чёрный, совершенно не идущий мне цвет. Или откуда взялась эта чёртова морщина! Повторяю маневр, но она никуда не девается. Судя по всему, я — эта, другая версия меня — часто так делаю.       Я жмурюсь, медленно считаю до тридцати, осторожно открываю один глаз, но чёртово отражение не меняется. Да чтоб меня! Опускаю голову, уставляясь на раковину, больше не в силах смотреть на это глупое лицо. Проворачиваю кран и ледяной водой трижды умываю лицо.        Это задница… Просто полнейшая задница!       Дин продолжает стоять у меня за спиной, чем только все усложняет. Отрываюсь от раковины и, встретившись с ним взглядом в отражении зеркала, замечаю его перекошенное от злости лицо. Он язвительно поднимает руку, демонстрируя обручальное кольцо на своем пальце, и, недолго думая, я оглядываю свои руки. Ох, блять! Кольцо, на мне грёбаное обручальное кольцо!       — Не-е-ет…       Чувствую, как гнев поднимается по горлу, или это желчь, никак не могу разобрать. Дин делает шаг навстречу, собирается что-то сказать, но я отступаю, врезаясь поясницей в туалетный столик. Наклоняюсь, хватаю не глядя что-то из груды одежды, сваленной на полу, выбегаю в коридор, понимая, что мы не в доме Сингера и не в доме моей матери из Нью-Хейвена тоже. Чёрт, это даже не дом, который мы снимали с Чейсом, в Бруклине.       — Хелен, стой! — Дин спешит следом, натягивая джинсы.       Я на ходу путаюсь в футболке, слетаю с лестницы, у подножья которой спотыкаюсь об незнакомые ботинки и разбросанные дизайнерские туфли. Ударяюсь лодыжкой и, прихрамывая на одну ногу, подхожу к фотографии, висящей на стене. Мы с Дином запечатлены в одном из моих любимых парков развлечений Лонг-Айленда, и — о Господи! — я демонстрирую помолвочное кольцо.       В какой, чёрт её подери, параллельной вселенной я нахожусь?!       Меня отвлекает шум с кухни, и я осторожно толкаю дверь, молясь увидеть Сингера или Сэма, или того, кто сможет все объяснить, но тут же замираю. У нас с Богом давно сложились отношения, в которых я говорю, а он не слушает.       Моя мать стоит в строгом костюме, с кофейной чашкой в руке, другой гоняя крестик по тонкой цепочке. Я так и замираю, не в силах выдавить ни слова. Делаю глубокий вдох и на выдохе спрашиваю:       — Мама?       — О, милая, ты уже проснулась. — Она поворачивает голову, слабо улыбаясь. Ее глаза, слегка припухшие от слез, краснеют под множеством морщин. Кажется, мое сердце ухает в пятки. — Говорила, провожать меня не стоит. Тем более… вчера выдался сложный вечер. И вы… были довольно громкими ночью, поэтому я не рассчитывала, что ты проснешься так рано.       Шагаю к ней, желая обнять, но мать тут же от меня отмахивается. Стойкое дежавю сковывает движение, оттого я кажусь себе нелепой, ровным счетом, как это происходило всегда. Рядом с ней. Сандра Сэйнт Патрик всегда сдержанна, потому любое проявление чувств выливается в подобную сцену. После смерти отца назвать ее ласковой язык не повернется.       Заметив мое смятение, она тут же отводит взгляд на турку, в которой давно вскипел кофе, теперь заливший газовую плиту. Она принимается вытирать ее.       — Милая, может, мне не стоит улетать так рано? В суде нужен тот, кто сможет тебя поддержать.       — В суде?       — Ну да, где же еще? — Боже, она даже не смотрит в мою сторону! — Я уверена, судья благочестивый человек и примет во внимание все причины твоего решения. То, что он сотворил с тобой, это… — Ее губы поджимаются в упрямую линию, а значит, слово, пришедшее ей на ум, не имеет никакого отношения к нормативной лексике. Я многое готова отдать, чтобы его услышать, но она раздраженно передергивает плечами — говорить об этом больше не хочет.        — Все в порядке, — вру я, вытирая рукавом набежавшие слезы. Понятия не имею, о чем она говорит, но видеть ее, как ножом в сердце. — Мне… не хватало тебя, правда.       — Знаю. — Она наконец поворачивается ко мне всем телом, задумчиво смотрит на мои волосы и, подцепив их ребром ладони, отводит в сторону. — Сделай что-нибудь с волосами. Тебе совершено не идут ни эта стрижка, ни этот цвет.       — Судя по всему, такая жизнь тоже.       Она наконец улыбается. Ох, мама…       — Мне пора. Мэри совсем заждалась в машине. Еще не приведи Господь опоздать на рейс, а то билеты в эту дыру такие дорогие, ох. Не забывай звонить, и… — Она почему-то медлит, заглядывая мне через плечо. Хочу обернуться, но она продолжает, понижая тон: — Он из тебя всю душу вынул. Ты приняла правильное решение, Хелен. Береги себя.       Обернувшись, вижу, как Дин спускается по лестнице, просовывая руки в рубашку, но при виде нас останавливается на последних двух ступенях. Мать слабо ему кивает, всем своим видом делая огромное одолжение:       — Всего доброго, Дин. — От ее натянутого тона по спине лезет холод. В ответ Дин поднимает руку, но дверь за ней недурно захлопывается. Вот же ж черт! Я знаю ее поведение наизусть!       «Очень мило, что твоя семья живет в мотеле, Дин».       Закрываю глаза и вижу ее, поправляющую мне дурацкую кофту перед их дверью на Рождество, и как она захлопывает ее, увозя меня домой. Помню очень отчетливо, как я рыдала, но мне не хотелось, чтобы она видела это.       «Он тебя обидел? Хелен? Нет? Тогда почему ты, черт возьми, плачешь?!»       Дышать становится тяжело. Интересно, как себя чувствовал Марти*, когда путешествовал во времени? Может ли быть такого рода акклиматизация, когда ты находишься на десять лет вперед, а тебя преследуют чувства, гнетущие еще с далекого девяносто седьмого года?       — Мам! — Не уверена, она ли это вообще или плод моего больного подсознания, но каждое слово, жест принадлежат ей, бесспорно. Я нагоняю ее, когда она не успевает пройти и половины каменной дорожки, вымощенной у дома на пути к… Импале? — Подожди. Я хочу, чтобы ты мне кое-что объяснила.       Она останавливается.       — Объяснила что, прости? Хелен, за всю твою жизнь я готова была принять многое. Твой переходный возраст, отказ поступать в медицинский. Даже то, как вы с Чейсом жили во грехе, как парочка ньюйоркцев, но этого… я принять никогда не смогу.       Это я уже слышала, оттого и земля словно расходится под ногами.       — Прошло столько лет, а у меня до сих пор перед глазами стоит день твоего отъезда в колледж. Тебя тогда словно муха ужалила. Ты все твердила Чейсу о каком-то парне, о том, что не можешь допустить, чтобы все снова пошло не так. И, возможно, в этом моя вина. Отпусти я тебя, все было лучше. Ты бы не вышла замуж за Чейса, а значит, и второй раз разводиться тебе бы не пришлось. Но, в любом случае, ты знаешь, в чем причина твоего несчастья. — Она тут же себя поправляет, заметив вышедшего на крыльцо Винчестера: — Точнее в ком. Я никогда не найду в себе силы простить себе то, что не отпустила тебя. Надеюсь, что ты сможешь.       — О чем ты вообще говоришь? Что здесь вообще происходит?!       Но она возобновляет шаг, давая понять, что на этом разговор окончен. Я продолжаю стоять с раскрытым ртом, не зная, что делать.        — Потрясающе, просто, мать твою, потрясающе!       Прикладываю ледяную ладонь к разгоряченному лбу, и — ох, черт! — босые ноги сильно жжет. Только сейчас замечаю, что выбежала босая, в одной мужской футболке. На улице поднимается ветер, да такой сильный, что не слышу собственных мыслей, но это, наверное, к лучшему. Из-за лобового стекла автомобиля мать упрямо продолжает игнорировать мое присутствие, переговариваясь с той, чье лицо мне отдаленно знакомо.       «Мне пора, а то Мэри совсем заждалась в машине».       Ох ты ж блин…       Коротко просигналив два раза, Импала срывается с места, открывая вид на газон дома напротив. Стоящий на подъездной дорожке сосед с непроницаемым лицом застегивает свой бежевый плащ, исподтишка на меня поглядывая. Думаю, уместно бы поздороваться, но вовремя вспоминаю: на мне практически ничего не надето, поэтому я сконфуженно возвращаюсь в дом, одной рукой утягивая за собой Винчестера, а другой старательно прикрывая свой зад.       — Что за пижонский гардероб, — бубнит Дин, нервно теребя пуговицы криво застегнутой рубашки. Он раздраженно тянет себя за волосы на затылке и старательно застегивает ее снова, но выходит у него из рук вон плохо. — Хелен?       Дин обращает ко мне лицо, на щеках которого разрослась поседевшая щетина. Я не успела разглядеть его утром, но сейчас замечаю, как его плечи стали куда шире, чем были, и бедра теперь настолько мускулистые, что джинсовая ткань вот-вот разойдётся по швам. Едва ли ему далеко за сорок, но вокруг глаз и рта уже осели морщины, придавая лицу измученный вид.       — Эй, — он хмурит брови, — в чем дело?       — Твоя мать сидела в машине… Думаю, тебе следует найти ее.       Дин замирает. Его тяжелый взгляд гуляет по моему лицу, как я догадываюсь, жутко раскрасневшемуся от слез, а я не могу понять, что в этом сумбуре волнует меня больше всего.       Мать? Моя или его? Он сам? Или то, что я чувствую необъяснимый укол совести каждый раз, когда смотрю ему в глаза?       — Это все какая-то бессмыслица либо чья-то несмешная шутка. Не могли же мы взаправду пожениться! Ты даже не похож на человека, покупающего своей жене туфли от «Прада»!       — Ты тоже мало чем походишь на нормальную жену. Откуда мне знать, может, ты, как Хайли*, загадала желание на падающую звезду.       У меня вырывается невеселый хохот:       — Уж поверь мне, лучше бы мы поменялись телами и я научилась жить со стояком, чем вот это вот все!       У него сейчас до того смешное лицо, жаль вот только мне не смешно. Он продолжает возиться с рубашкой, и я рефлекторно убираю его руки, самостоятельно продевая пуговицу в петлю, одну за другой. Дин ощутимо вздрагивает. Холодок откуда не возьмись повисает в воздухе, проходит по спине к шее и покалывает затылок.       — Ты тоже это чувствуешь?       Дин кивает, но его отвлекает удивленный вздох. Я оборачиваюсь, замечая в дверном проеме женщину с локонами пышных белых волос. Мэри, точно такая же, как на вытертом фото в дневнике Джона, только красивей в разы. Она склоняет голову и виновато улыбается:        — Простите.       Мэри радостно сводит ладони и, кажется, вот-вот запищит. Ее плоские каблучки отбивают в гостиной, и она такая высокая, грациозная, и так похожа на старшего сына, что обескураживает меня.       — Не хотела ставить вас в неловкое положение, но вы ведь знаете, мне необходимо убедиться, что у вас все хорошо и Сандра не спорола мне очередную чушь. — Мэри тут же поворачивается ко мне: — Не воспринимай всерьез, Хелен. Я обожаю твою мать, но мы обе знаем, какой она может быть.       Я с трудом выдавливаю:       — Конечно.       — Значит, у вас, ребята, все в порядке?       Мы отвечаем одновременно: «нет», на что она сочувственно морщится.       — Что ж… — Со двора доносится протяжный клаксон, и Мэри шуточно закатывает глаза. — Тогда не стану мешать. И еще, Дин, Сэм ждет тебя к девяти. Не забудь.       Мне не нужно гадать, чтобы знать: Дин чувствует себя человеком, оказавшимся в эпицентре взрыва.       — Не напомнишь… Кхм… — Черт, он даже не моргает. — Где он меня ждет?       — В своем доме на Фолк-Крик. Джессика, — Мэри на секунду прерывается, одарив меня извиняющейся улыбкой, — у врача, поэтому у вас, ребята, есть целых два часа, чтобы докрасить стены в детской.       — На Фолк-Крик… Там, где живете вы с отцом?       Мэри округляет глаза, словно Дин несет какую-то чушь. Видимо, в этой вселенной ему это несвойственно.       — Милый, я давно там не живу.       Почему она говорит «я» вместо «мы»? А Джон?       — Из-за пожара?       — В доме никогда не было пожара. Я отдала дом Сэму и Джессике после смерти Джона.       Дин будто сглатывает болючий ком. Затем еще раз.       — У меня… у меня к тебе только один вопрос. В детстве, когда ты укладывала меня спать, ты говорила, что…       — Не пойму, ты все еще пьян? — Она обращает ко мне взгляд, но я пожимаю плечами. Умно, Хелен, очень умно! — Знаешь, я, пожалуй, скажу Сэму, чтобы красил сам… Глупая затея была сблизить вас и…       — Просто ответь.       — Да что с тобой, Дин?       — Скажи!       — Я говорила, что ангелы тебя хранят…       Клаксон снова выдает молящий стон, и Мэри, сконфуженно улыбнувшись, уходит, но перед тем, как тихо прикрыть за собой дверь, напоминает о воскресном ужине в восемь.       От беспокойства я застываю всем телом. Дин спрашивает: «Ну как ты?», и я совру, если отвечу, что это не было неловко, или о том, что я в порядке. Я не в порядке, и это не нормально. Ненормально провожать Мэри взглядом, с деланным видом, что это не его покойная мать минутой ранее вышагивала в нашей гостиной. И мне против шерсти то, что слово «наша» само по себе употребляется по умолчанию.       Нас с ним ничего не связывает, я этого не хочу. Я больше этого не хочу.        — Дин. — Но ничего не приходит на ум. Слова повисают в тишине, и мне до смерти страшно оставаться здесь еще на пару минут. Этот дом — дом мазохиста, а я словно скупила все билеты на этот аттракцион.       — Я, — наконец подтверждает он.       — Давай покончим с этим дерьмом и как можно скорей.

***

      «Дин меня ненавидит, и что хуже всего — мне от этого больше не дурно. Я наблюдала, как он запихивал вещи в сумку, но не чувствовала ничего, кроме облегчения. Он просил меня выйти за него, и я вышла. Хотел семью, и я сделала все, что смогла! Он больше не может винить меня в том, над чем я не властна, и его я больше винить не хочу. Жизнь с ним мне не под силу».       Двадцать третье ноября две тысячи девятнадцатого года.

      Произошедшее за последние два часа доходит до меня с бешеной скоростью. Этого просто не может быть. Не случается априори, что двое людей, настолько не приспособленных к жизни друг с другом, могут посмотреть на себя со стороны и увидеть, к чему приводят неправильные на корню отношения. Это нездоровая ерунда. Собственно, как и то, что я набираю номер Чейса и слышу на автоответчике семейную запись: «Привет, это Чейс и Грейс Реннер, а так же Холли и Олли (где подключаются два детских голоса), оставьте ваше сообщение после сигнала».       Грейс.       Официантку, с которой закрутил Чейс, зовут Грейс Морган!       Вот же сукин сын!       Я исщипываю запястье в попытках поверить в происходящее, но это не работает. Звоню Бобби, перебираю свадебные снимки, разбираю почту. Один из конвертов оказывается небрежно вскрыт и лежит на столе, под пачкой документов, с запиской, выписанной моим размашистым почерком: «Тебе нужно просто подписать, ублюдок».       Не могу поверить, что написала такое, но чем дольше здесь нахожусь, тем отчетливей понимаю, что не ощущаю себя собой, а эта озлобленная до мозга костей женщина мне противна.       — Этот тип ездит на минивэне. — Дин задумчиво потирает шею, смотря на залитую солнцем улочку, вымощенную однотипными домами. — Минивэн, серьезно? Что еще? Бассейн, барбекю, клюшки для гольфа?       — Серия вестернов, парочка компакт-дисков «Рок на все времена» и коллекция фильмов с Патриком Суэйзи.       Губы Дина едва заметно дергаются в улыбке, но лицо остаётся невозмутимым. Внешне он сдержан и собран, но я слишком хорошо его знаю.       — Наверное, это единственное, что на нас похоже.       — Да, наверное. — Я коротко смотрю на дневник в своих руках. Сажусь на качели-диван, запихивая его под боковую подушку. Открываю бутылку вина, скидываю туфли и наконец расслабляюсь. — Ты давно здесь?       — Минут с двадцать. Решил, ты слышала, как я вернулся.       Кажется, я мыслей своих не слышала, пока не увидела его, стоящего на террасе.       — Выяснил что-нибудь?       — Да. Сэм женат на своей подружке из колледжа Джесс. Еще года не прошло, как она умерла.       — Сэм говорил о ней. Мне жаль, Дин.       Но он дает понять, что не хочет говорить об этом, снова отвернувшись. Мимо нас проходит семейная пара, как я догадываюсь, соседей. Они довольно милы, приветливо машут нам рукой.       — Привет, — откликается Дин, полный энтузиазма, который очень быстро угасает. — Как вас там… Впрочем, не важно.       — Что ты делаешь?       — Стараюсь быть дружелюбным соседом, а что? — Дин хмыкает, присаживается на корточки, ладонью ведя по траве. — Черт возьми! Ты только взгляни, какой идеальный газон!       — Ты как Роб Шнайдер в фильме «Цыпочка».       Он игнорирует мои слова.       — Так, какие новости у тебя?       — Я разговаривала с Бобби, но это ничем не помогло.       — Это еще почему?       — Карен — его жена, запекала окорок, поэтому ни о чем другом он не мог думать. Если дословно, то его слова звучали как: «В чем, мать вашу, дело? И если у тебя ничего важного, Хелен, то нечего сюда звонить!»        — Старый засранец. Еще бы пригласил на пятничную игру в покер, как какая-нибудь отчаянная домохозяйка.       — Они играли в покер по четвергам, — поправляю я. — Но он пригласил нас на утренний кофе или вроде того.       Дин выглядит так, будто у него из ушей вот-вот повалит дым.        — Дьявол, в какой вселенной мы застряли?        — Судя по моим наблюдениям, в той, где нет ничего сверхъестественного.        — Что-то еще, Дора-следопыт*?       — Ну-у-у… — Я наполняю бокал ровно наполовину.       — Судя по всему, это должно быть что-то интересное.        — Не представляешь насколько. — Потянувшись к мужскому пиджаку, висящему на спинке близ стоящего кресла, я демонстративно вынимаю из внутреннего кармана пачку золотого «Мальборо». Усмехнувшись, Дин улыбается:       — Полезно знать. Значит, я не только разъезжаю как многодетная мамаша на минивэне, но и курю бабские сигареты. — Дин садится рядом и отталкивается ногой, раскачивая качели. Он складывает руки на затылке и откидывается на спинку дивана. — Но ты ведь не об этом хотела рассказать?       — Нет. — Прикурив сигарету, я откидываюсь рядом с ним. — Мне стало интересно кое-что проверить, и… я позвонила Чейсу. Это было так глупо! Быть может, даже жалко… Но когда я услышала, что он женат на той, с кем трахнулся накануне нашей свадьбы, я наговорила на автоответчик такого, что понятия не имею, как отреагирует его жена. Если она, конечно же, существует.       — Думаю, теперь его день станет дерьмовым.       — Мой день тоже стал дерьмовым, хотя бы потому, что я проснулась с тобой в одной постели.       Улыбнувшись, Дин подается вперед, берет почти приконченную бутылку пива и чокается горлышком об мой бокал.       — И как ощущение после разговора с Чэнсом?       — Чейсом.       — Без разницы.       Дин протягивает руку, и, сделав тягу, я передаю ему сигарету, выдыхая дым.       — На самом деле, лучше и быть не может.       Это правда. Наверное, это то, чего мне не хватало после, — после измены, после его смерти. Все кончилось, оборвавшись, вот так просто, словно на полуслове, и не могло получить своего логического конца даже с его смертью. Есть вещи, которые я должна была сказать. Например, «Спасибо, что был в моей жизни». И еще: «Ты лживая свинья. Надеюсь, она заразила тебя хламидиями».       — Вчера, когда вы вернулись, Бобби успел просвятить тебя о «Дикой охоте»?       — Да, немного, — кивает Дин, возвращая мне сигарету. — В принципе, суть как с демонами. Их цель — люди с брешью — не крещенные, уязвленные, порочные либо те, кто от рождения моральные уроды.       — Не допускаешь варианта, что это может быть их рук дело? Им нравится запугивать жертв. Посмотри на нас… Это… Может быть, самый идеальный способ выбить нас из равновесия.       Меня уж точно.       — Сомневаюсь. Не та тактика.       — Мне кажется, Дин, в самый раз.        — И что ты предлагаешь?        — Не знаю. — Я пожимаю плечами, ломая сигарету в пепельнице. — Думать дальше. Мы уже сталкивались с этими псами, галлюцинациями и изувеченными телами. В каждом случае помогал дробовик и соль, а большего в мире, где не существует ничего аномального, заполучить не получится. Поэтому…       Дин вопросительно выгибает бровь.       — Мы можем попробовать плыть по этому течению и посмотреть, куда это нас приведет. Помнишь, как в «Дне сурка»*. Вдруг нам придется проживать этот день снова и снова, пока мы не заметим главного. Будем считать, что мы с тобой Фил Коннорс*. А если это их рук дело, то они в любом случае объявятся.       — Значит, посмотреть, куда это нас приведет?       — Именно.       — Как Фил Коннорс?       — Если у тебя есть идеи лучше, умник, то советую их озвучить.       Мы схлестываемся взглядами и, наверное, за неимением лучших идей Дин безразлично закидывает ноги на журнальный столик и открывает новую бутылку пива.       — Твоя взяла. Или…       — Или?       — Ты можешь положить голову мне на плечо и погрустить, а я тебя утешу.       — Ты придурок, ты же в курсе?       — Возможно, — усмехнувшись, Дин опускает голову, — но не пойму, что тебя так раздражает?       — Если я начну говорить, то мы просидим тут до следующего дня, а у нас… Собственно, у нас нет никаких дел.       — Я сыт общением по горло, но, видимо, ничего другого нам не остается.       Я отвечаю ему чем-то вроде полуулыбки.       — Общение с тобой — это последнее, в чем я нуждаюсь. Поэтому я тоже более чем сыта.       Дин весело подмигивает мне — я с тем же энтузиазмом показываю ему средний палец.       — О, вижу, руки у тебя больше не дрожат.       Я оглядываю их, спокойно держащие бокал.       — А ты наблюдателен.       — Значит, тебе стало лучше?       — Да, через пару дней после того, как я вернулась от Роя.       — Ты не говорила об этом.       — Не смогла уместить рассказ в короткий перерыв между тем, когда ты вел себя как мудак, и желанием послать тебя к черту.       Дин хохочет. Чтоб его! У него слишком хорошее настроение для происходящего, а смех так заразителен. Мне приходится возвести глаза к небу и не ответить ему тем же. В этих нас, сидящих на террасе, есть что-то такое, чего я не чувствовала очень давно. Легкость. Да, точно. Легкость — то слово, которое идеально подходит.       Он отталкивается ногой, раскачивая качели.       — Ты заноза в заднице, Хелен. Ты ведь понимаешь это?       — Думаю, это следствие твоего плохого влияния на людей.       — Нет, детка, я как раз таки золотце.       — Чего, к сожалению, не скажешь о палке, торчащей из твоей задницы.       Дин закатывается гортанным смехом, и на этот раз я отвечаю ему улыбкой.       — С каких пор ты стала такой… — Он щурит глаза, лукаво улыбаясь. Интересно, какой же?       — С тех самых, как убедилась, что у нас намного больше общего, чем ты готов признать.       Дин улыбается, но ничего не отвечает.       — Значит, тебе стало лучше после визита к Рою. Есть предположения, что это могло быть? Его волшебные руки, небесная благодать?       — Что бы то ни было, я за это очень благодарна.       — Вот как?        — Да. Я никогда не хотела, чтобы болезнь определяла меня и мою жизнь. Жаль, моя мать никогда не давала мне забыть об этом.        Опускаю взгляд и замечаю, как Дин внимательно за мной наблюдает.       — Припоминаю, что с ней было не просто.       — Ты очень проницателен.       — Это очевидно — ты была знакома с Джоном.       — Да, он умел расположить к себе людей.       Дин опирается рукой на колено и, придвинувшись ближе к кофейному столику, берет бутылку пива, и мы чокаемся.       — Мне жаль, — поднося горлышко бутылки к губам, наконец говорит он. — Надо было сказать, что тот огромный «Банановый сплит» был моих рук дело.       — О, черт… — Я закрываю руками лицо. — Ты помнишь?       — Еще бы! Старик Джек больше не пускал нас к себе, а ты ведь в курсе, что в девяностых он был очень популярен?       Дин не врет, «Сытый Джек» был самым популярным кафе-мороженым в городке. В нем зависали (а тогда слово «зависать» было еще модным) самые популярные парни и девчонки из разных колледжей и школ. Внутри играла лучшая музыка и подавали мороженое в разы вкуснее, чем на тот момент предлагал «Баскин Робинс».       В один из таких вечеров я солгала матери о планах провести вечер в библиотеке и отправилась в «Сытый Джек» с Сэмом, где нас уже ждал Дин. Все было бы хорошо, но в истории не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что произошло, когда мать нашла меня с ложкой крема во рту. Уверена, глухой Стив, живущий дальше в трех кварталах, слышал о моем диабете, потому что мать вопила так, словно это ветряная оспа и каждый вблизи оказался под угрозой инфицирования. Я бы предпочла оказаться слепой, потому что мне никогда не стереть из памяти удовлетворенное лицо Кэролайн Смит. Перед уходом мать ткнула Сэма пальцем: «Это все ты виноват! Ты и твой заносчивый брат!»       — У нее были определенные причины не доверять мне после Рождества.       — Согласен, его канун выдался дерьмовым, но ты должна знать. — Дин ждёт, когда я взгляну на него, и когда поворачиваю голову, дарит самую искреннюю улыбку, которую когда-либо видела: — Я никогда не жалел о том, что сделал. К счастью, она так и не догадалась, что в ту ночь тебя поцеловал вовсе не Сэм.       Я непроизвольно ахаю, не предугадав, что он мог так ответить на мои слова. Делаю глубокий вздох, и нестерпимый жар поднимается по груди, вверх по шее и охватывает лицо. Тот, кто сказал о том, что время лечит, чертовски ошибся, и жаль я не располагаю возможностью провалиться сквозь землю. Дин смотрит на свои руки, и мне правильней будет что-то сказать. Он обязательно должен услышать о том, как произошедшее изменило меня и что я никогда не сердилась и не жалела об этом. Ерзаю на диване, но за не имением лучших слов делаю глоток вина.       — В любом случае, твоя мать была заботливой, и это лучшее, что она могла тебе дать. Это многого стоит.       — Спасибо. — Черт, до чего же он мил! — Как бы то ни было, у происходящего есть плюсы. Первый — нам будет что вспомнить, но мы ни за что на свете не расскажем об этом Сэму и Бобби.       Дин подхватывает:       — Ни за что.       — Второй — моя мать не считает меня убийцей, но я не особо уверена, что от этого она станет любить меня больше. — Дин хмыкает, и я толкаю его локтем в ребро. — И третий — мне не нужно ехать в Нью-Хейвен, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.       — Погоди-погоди…       Дин настороженно морщится, какое-то время в замешательстве смотрит на меня, после чего неодобрительно качает головой, отведя взгляд.       — Нью-Хейвен? Хелен, ты серьезно?       — Это были всего лишь мысли. Уже долгое время мне не удается связаться с ней.— Лицо Дина вытягивается, и я тут же успокаиваю. — Я не собиралась вступать с ней в диалог, да и звонила я с одноразового телефона. Она моя мать, и… мне нужно знать, что с ней все в порядке.       Дин продолжает смотреть поверх бутылки, делая долгий глоток, кладет ладонь на мое колено, не так, как это сделал бы любовник, скорее как друг, и в его прикосновении нет ничего интимного.       — С ней все хорошо.       — Думаешь?       — Я в этом уверен.       Качели останавливаются, но рука Дина никуда не девается. Он продолжает держать голову опущенной, когда смотрит на меня из-под своих густых ресниц, слегка поглаживая колено большим пальцем.       — Знаешь, в чем она действительно была не права?       — Да.       — В том, что из таких парней, как ты, не получается ничего стоящего.       Дин усмехается и устремляет взгляд на проходящего мимо седого мужчину. На секунду остановившись, он говорит: «Отличный газон, сынок», и возобновляет шаг, помогая себе тростью. Дин ударяет в ладоши, явно гордый собой; он не поворачивает головы, но я чувствую его улыбку — ту, которая так редко вызывает смущение.       — Я рад, что ты не считаешь иначе.       Недоверчиво посмотрев на него, я решаю, что все-таки сейчас не подходящее время, чтобы выяснять то, что стало понятным прошлым вечером. Я поставила точку и не ищу пути к отступлению, но его близость ставит под вопрос верность принятого мною решения. Отсутствие какого-либо притворства вынуждает меня чувствовать прилив смешанных чувств. Это смесь тоски, тепла и чего-то еще. Сейчас я не вижу Дина — озлобленного, саркастичного, который ведет себя как полный мудак. Я вижу Дина, в котором осталось что-то от искреннего, милого семнадцатилетнего парня. Я вижу того, в кого когда-то влюбилась, и его красивое лицо, до сих пор усыпанное мелкими веснушками, заставляет меня нервничать. Снова.       Это какой-то вздор. Дин словно эмоциональный конфликт, и он не приведет меня ни к чему хорошему. Он меня уничтожит.       Надо сменить тему. Определенно. Добром это не кончится. Ни черта не кончится.       Его взгляд задерживается на моих губах, и, прочистив горло, он убирает руку, но мне хочется одного — чтобы он вернул ее обратно. Дин отводит взгляд, после чего встает с качелей.       — Возьму еще пива. Тебе захватить?       — Пожалуй, я бы выпила бокал вина.       — Понял, но не советую надираться.       Он салютует мне пустой бутылкой, двигаясь в сторону задней двери, когда на моем телефоне раздается сигнал смс. @МайклБэйли Жду тебя в гостинице на Аспен Вэй. Смог вырваться на пару часов. Цел.

***

      Подъезжая по нужному адресу, я ощущаю такого рода тревогу, будто собираюсь открыть дверь незнакомцу. Хуже всего, что этот незнакомец — я.       С момента последнего сообщения от Майкла прошло больше часа, поэтому я не рассчитываю его застать. На самом деле, я не собираюсь напрямую встречаться с ним — просто должна убедиться, что это правда. Что я правильно все поняла. Приближаюсь ко входу и замечаю его сквозь окно, вышагивающего из стороны в сторону. Он держит в руке цветы, нервно поглядывает на наручные часы и свободной достает телефон.       От испуга прижимаюсь к стене, отключая звук на телефоне. Тревога с тошнотой усиливаются, и, когда открывается входная дверь, я едва ли могу устоять на месте. Выкатывая на улицу уборочную тележку, пожилая горничная приветствует меня улыбкой. Она обращается ко мне, как к «замужней леди», и вежливо сообщает, что в номере тридцать один меня совсем заждались.       Готова поспорить, на моем парковочном месте остаются следы от шин.       — Дьявол! — ударяю по рулю, выжимая педаль газа. Я изменяю Дину. И судя по всему, очень и очень давно, раз женщина по имени Кони знает, кто я такая.       Еще никогда я не была настолько противна себе. Хочется залезть в ванну и как следует отмыться. Одно дело быть свободной и флиртовать с красивым парнем, другое — быть замужем и делать то же самое. Мать твою, Чейс поступил со мной точно так же! Пусть это не взаправду, но легче не становится. Как бы то ни было, я — неважно какая — сделала это.       Нужно с кем-то поговорить, и Дин будет не самым лучшим решением. Остаются Сэм и моя бывшая соседка по комнате в колледже Стейси, но здесь она такая же ненастоящая, и кому я вру, последний наш разговор был в другой жизни, где я помогала ей выпить текилу с пупка бармена в ночь девичника.       Остается Сэм. Точно, Сэм! Пусть он другой, но уж точно сможет рассказать хотя бы малую часть того, какого черта здесь происходит.       Вхожу в ресторан, и мне приходится поморгать много раз, чтобы увидеть, как он с сияющими глазами смотрит на жену. Заметив меня, она склоняет голову и давит что-то вроде улыбки, а на лице написано, что она знает. И судя по всему, Мэри тоже. Сэм оборачивается, и, не удержавшись, я бросаюсь к нему, крепко обнимая за шею.       — Ух ты, какой горячий прием! — Сэм нерешительно кладет руки мне на спину и неловко откашливается. — Скажи, вчерашний вечер был какой-то сумасшедший, а?       — Сумасшествие — самое подходящее для этого слово. — Я нервно осматриваюсь по сторонам. — Не скажешь, кстати, почему именно?       — Ты хочешь знать мое мнение или что? — с такой же неловкой улыбкой спрашивает Сэм. Ну вот, теперь я уверена, он тоже знает, что жена его брата потаскуха.       — Я ничего не помню о вчерашнем вечере и была бы признательна, если бы ты мне о нем напомнил.       — Ты шутишь? — Сэм, наверное, собирается рассмеяться, но я беру его за локоть, всем видом показывая, что понятия не имею, о чем он. Наконец его лицо становится серьезным. Он бросает осторожный взгляд в сторону Дина, который передает парковочный талон. — Это все твои антидепрессанты?       Еще лучше.       — Послушай, понимаю, к чему ты клонишь, но я уже сказал, что не сделаю этого. Представлять Дина в суде как минимум конфликт интересов, а если нет, то при всем моем уважении к тебе я бы не стал помогать ему.       Только я решила, что хуже быть не может…       — К тому же, — Сэм понижает тон, чтобы стоящие неподалеку Джесс и Мэри нас не услышали, — Майкл мой хороший друг, а представлять интересы брата, жена которого спит с его лучшим другом, как-то сложно, не находишь?       …оказалось, может.       — Тебе не о чем переживать, Хелен, — заверяет Сэм, приятельки положив руку мне на плечо. — Он подпишет бумаги, ему просто некуда деваться. И терять ему тоже больше нечего.       — За что ты его так ненавидишь?       — А ты давно спрашивала себя об этом?       Похоже, я что ни на есть настоящая сволочь. И он тоже.       Не успеваю найтись с ответом, когда к нам подходит Джесс, шуточно ударяя его клатчем по предплечью. Есть в ее взгляде что-то, что заставляет понять: она мне не доверяет, и я ее не виню. Такие, как я, запросто могут переспать с ее мужем.       А что, если я и с ним уже спала?       Боже…       Кладу ладонь на лоб, издавая жалкий стон от вновь начавшейся головной боли.       В ресторан входит Дин, и Сэм в одночасье меняется. От него тут же разит открытой неприязнью к брату. Может, поэтому Дин так быстро вернулся домой? Это имела в виду Мэри, говоря о «неудачной попытке сблизить их»? Но почему Дин ничего не сказал?       Может, потому, что я сделала то же самое.       — Дин, мы тебя заждались. — Мэри целует его в щеку, оборачиваясь ко мне с заговорщицкой улыбкой. — Давайте, не толпитесь и занимайте столик. А нам с Хелен нужно пошептаться.       Она застает меня врасплох. Дин осторожно смотрит на меня, но я беру себя в руки, натягивая лживую улыбку, которая, судя по всему, станет за сегодня не самой последней. Уверена, ближе к ночи будут болеть щеки.       — Вы хотели о чем-то поговорить?       — На самом деле, нет. — Убедившись, что все сели за стол, Мэри облегченно выдыхает. — Мне бы хотелось извиниться.       Та-а-к…       Теперь действительно становится неловко. Даже хуже, чем было утром. Мэри берет мою ладонь, неслабо ее сжимая, отчего чувствую еще больший дискомфорт.       — Не хочу показаться невежливой, Мэри, но о вчерашнем вечере я практически ничего не помню. Вы зря беспокоитесь. — Я кладу свою ладонь поверх ее, но она не выпускает мою руку, — напротив, только сильней сжимает ее. Неужели я неубедительна?       — Выслушай меня, ладно? Я далеко не стерва, какой ты имеешь право меня считать. После смерти Джона всем нам пришлось несладко, ты так помогла мне через это пройти, но… наблюдать то, как вы ругались вчера — самое страшное, что может увидеть мать. Дин мой сын, и я должна была защитить его, но до сегодняшнего дня я не думала, что защищать все это время нужно было тебя.       Мне нужно прочистить горло. А лучше выпить. Если начать углубляться во все происходящее снова, то здравым рассудком это не кончится.       — Что вы имеете в виду?       — Ох. — Кажется, слова даются ей не сразу. — Мы с Джоном были слишком хорошим примером, но его секрет был в том, что ему не так много было отведено на Земле. Все, что есть в вашем браке, наш отпечаток. Мы никогда не решали наши проблемы. Мы избегали их. Думаю, поэтому Дин поступил так же. Ты знаешь, работа всегда была для него всем, и он ушел в нее с головой, ведь и для Джона она была его жизнью. Любить свое дело — не преступление, и это их способ убить в себе обиду. Сэм считает себя другим, не похожим на отца, но в нем намного больше от Джона, чем от меня. Каждая ссора с Джессикой заканчивается тем, что он ночует в адвокатской конторе.       Мэри недолго смотрит мне в глаза и, тяжело вздыхая, переводит взгляд на Дина.       — Дин не виноват в том, что он такой. Просто… дай ему время. Если, конечно, тебе это еще нужно.       Мэри наконец отпускает мою руку.       — Жаль, что вам так и не удалось обзавестись детьми.       Вот оно что… Я не смогла родить ему ребенка. Мы с этим не справились. Он меня возненавидел. Я закрутила роман. В мотеле меня ждет Майкл. Майкл друг Сэма. Сэм ненавидит Дина. Дин ничего не знает.       На каком месте хочется прокричаться больше всего?       Я считаю до трех, и на счет «три» набираю воздуха в грудь, боковым зрением улавливая пристальный взгляд, который исходит от мужчины, вошедшего в стеклянные двери. Я знаю его — в плаще, великоватых брюках, с копной черных волос, торчащих, как после сна, — видела сегодня утром напротив нашего дома. Он не сменил одежду и вряд ли держал в руках щетку для волос. Он занимает столик, делает вид, что читает меню, но выглядит при этом странно, и я даже не смогу объяснить, почему. Встречаю пристальный взгляд его пустых глаз, обращенный в мою сторону, и по спине проходит предательский холодок, оседающий беспокойством внизу живота.       Мэри берет меня под руку. Встряхнув головой, следую за ней. Сажусь за наш стол, разворачиваю салфетку и, кладя ее на колени, оборачиваюсь, но его там уже нет.       Что за?..       — Дин, — наклоняюсь к нему так, чтобы нас никто не услышал, — кажется, за нами кто-то следит.       Кивком головы показываю на место, где сидел парень, но Мэри торжественно поднимает бокал:       — За будущее!       Остается надеяться, что оно у нас есть.       Как бы Мэри ни старалась, диалог Дина и Сэма оставляет желать лучшего. В промежутке между салатом и горячим Сэм интересуется, как продвигаются дела в мастерской отца. Он не забывает упомянуть о проблемах Дина с арендой, между тем как разрезает мясо, и напоминает о завтрашнем суде, когда, наконец, приканчивает цыпленка. Когда нам подают кофе, Сэм еще раз подливает масло в огонь: «Уверен, арендная плата не станет большей проблемой, чем-то, что после развода Хелен обдерет тебя до нитки. Ты ведь любил тот домик у озера? Думаю, за него можно будет получить хорошие комиссионные».       Я нахожу ладонь Дина под столом и крепко ее сжимаю. Он благодарит кивком головы, отпивает из своего стакана, а я только и могу, что смотреть, как дергается его кадык, как в улыбке изгибаются влажные губы. У меня будут большие проблемы, если не перестану на него смотреть, но еще никогда в жизни не ощущала себя настолько в своей тарелке и так правильно рядом с ним. Это так странно и так по-детски, но я схожу с ума и плотно сжимаю колени, когда Дин кончиком языка касается уголка рта. И тут он меня ловит:       — У тебя…       Дин показывает на рот, и я провожу пальцем по нижней губе. Он качает головой, протягивая руку, убирает след от шоколада и, сам о том не задумываясь, облизывает большой палец. У меня перехватывает дыхание, и, судя по нарастающей тишине, сидящие за столом воспринимают нас как бомбу замедленного действия. Так оно и есть. Сейчас мы оба готовы переступить черту, за которой начинается очень опасная территория. Взгляд Дина темнеет, грудь тяжело поднимается и опускается, и, клянусь, я ощущаю его учащенный пульс своим телом. Он подается вперед, кладет руку мне на бедро и вот-вот меня поцелует, а я, будь проклята за это, не смогу устоять. Его горячее дыхание с примесью шоколада и черного кофе обдает мою щеку, губы скользят по щеке и останавливаются у уха:       — Ты говорила о том парне в плаще?       Дин отстраняется, и мне с трудом удается сдержать разочарованный стон. Дрожащими пальцами зачерпываю пирожное и оглядываюсь через плечо, держа ложку во рту: сидя за барной стойкой, он наблюдает за нами. В его позе и взгляде нет ничего угрожающего, но интуиция подсказывает: это не просто так.       Возвращаю взгляд Дину, и он напрягается; кладет руку на спинку моего стула, вторую заводит за спину, держа на готове пистолет, припрятанный за поясом брюк. Ожидая от него сигнала, мысленно перебираю варианты развития событий, но среди них точно нет такого, что люди вокруг замрут на своих местах.       — Какого…       Мы оглядываемся на просторное фойе ресторана и там отмечаем полное отсутствие какого-либо движения среди людей. Переглянувшись, разворачиваемся обратно, когда человек в плаще встает со своего места, аккуратно задвигает стул и мимо застывших людей направляется в нашу сторону. По мере его приближения настольные лампы начинают мигать, а парочка из них вовсе взрывается.       Дин встает со стула, снимает с предохранителя пистолет и закрывает меня собой.       — Здравствуй, Дин. — Голос кажется нечеловечески монотонным.        — Ты кто, нахрен, такой?       — Я Ангел божий. Кастиэль.       — Ангел? — Дин ошарашенно моргает. — Ты скорее одна из зачарованных сестричек. Будь добр, взмахни ручками, чтобы люди разморозились, а то как-то… Жутко выглядит.       — Нет, я здесь, чтобы поговорить с тобой.       — Не знаю, что ты обо мне слышал, но я не имею привычки общаться с незнакомцами.       — Мы знакомы. Я говорил с тобой, когда ты болен был.       — Так, значит, священник из Брокен Боу, твоих рук дело? — спрашиваю я.       — У вас, Ангелов, это что-то вроде забавы, — подхватывает Дин, — выжигать людям глаза?       — Ни сколько, — оскорбляется Кастиэль. — Мой истинный лик нестерпим для человеческого взора, впрочем, как голос невосприимчив для вашего слуха.       Винчестера в принципе удивить сложно, но, кажется, тому удастся убедить его в обратном.       — А сейчас в каком ты обличье? Инспектора Гаджета?       — Верующего, чьи молитвы были услышаны. И на твои ответил я, но лишь показал, что жизнь, которую ты хочешь, невозможна.       — Так вот что это? — я обращаюсь к Дину, на лице которого играют жевалки. — Плод твоего извращенного сознания?       Но Дин садится на стул, цедя каждое свое слово:       — Иди-ка ты в другой монастырь со своей Библией и своим Богом, Кастиэль.       — В чем дело, Дин? — Тот склоняет голову. — Мыслишь ты, что не заслужил спасения? Господь милосерден, принимая во внимание людские страдания, так почему же ты склонен считать, что не достоин божьей милости?       — Мне не нужна милость от того, кто выглядит как налоговый инспектор. В мире полно людей, которые нуждаются в ней больше меня. И если твой Бог так милосерден, где он держит свою задницу, когда сотни людей погибают в войнах? Чем же я заслужил его внимание?       — Тем, что ты особенный, Дин.       Рой уже говорил что-то о его предназначении, но никто из нас не принял это всерьез. Дин поджимает губы, и мы приближаемся к завершению чего-то очень важного, но не уверена, хочу ли я знать, чего именно. Нутром чую, услышанное мне совсем не понравится.       — Я здесь, чтобы направить тебя на путь истинный и не допустить того, чтобы твоя душа отправилась в Ад.       Вот оно, пазл собирается воедино. Сообщение от Бобби, когда мы были в Брокен Боу. Парковка, которая выглядела, как поле битвы, и угрюмое лицо Сингера, когда он вышел к нам, сжимая кепку в руках.       — О боже…        Дин закрывает глаза и шепчет: «Дерьмо». Закрываю ладонями лицо, только бы его не видеть; не знать, как сильно он облажался.       — Как это произошло?       Дин отводит взгляд, но я вцепляюсь в его ладонь, которую пяти минутами ранее мирно держала в своей.       — Говори!       — Сэм один из «особенных детей», ясно? — огрызается он. — Я долго ничего об этом не знал, но когда отец предупредил меня об особых видах этого ублюдка на Сэма, то понял, что все его вещие сны, видения — полное дерьмо! А когда предупредил…       — Он ушел.       Я помню тот день, изрядно набравшегося Дина и его откровение о последнем разговоре с Джоном, но даже не могла предположить, какой это несло в себе смысл.       «Он приказал защитить Сэма, а если не получится — убить».       — Сэм искал остальных, и все то время я старался за ним приглядывать. В Ривердейле по наводке от Бобби я собирался перехватить его, но… — Я знаю, чем это кончилось. Мы встретили Трэвиса, и тот застрелился. — Тогда, увидев его у Эллен, я понимал, Сэма уже не спасти, а когда мы приехали «Дородный путь», он уже был мертв.       — Значит, у тебя в запасе есть десять лет, чтобы разгрести это дерьмо.       — Хелен, у меня всего три месяца.       Дин касается моего плеча, а я лишь чувствую, что меж бровей мне прилетает выстрел.       Вот он, момент истины. Мои вновь разросшиеся веснушки.       «Тебе стало лучше? Думаешь, это волшебные руки Роя или небесная благодать?»       Я немного пьяна, и отрезок времени нашего разговора будто быстро проматывают на пленке. Это оказывает головокружительный эффект, и я мысленно прокручиваю пленку еще. Затем еще раз. И еще.       «Что бы то ни было, я за это очень благодарна».       — Не-е-ет. — Из горла вырывается хохот. — Скажи, что это не твоих рук дело. Пожалуйста, Дин, скажи, что ты…       — Мне путь заказан, и я поступил так, как должен был.       Кастиэль исчезает так же внезапно, как появился. Официанты возобновляют шаг, Сэм ставит зависший в воздухе бокал на стол, улыбаясь Мэри, которая во всю хохочет с Джесс. Я вцепляюсь пальцами в свой бокал и осушаю его залпом, словно меня несколько лет мучала жажда. Смахиваю накатившие слезы, трясясь от гнева, громко отодвигая стул:       — Да пошел ты знаешь куда, Винчестер? — Встаю из-за стола, и в быстром шаге лавирую меж столиками к выходу.       Официанты оборачиваются. Мэри бросает непонимающий взгляд на Дина, как и Сэм, встает за ним следом, но я перехожу на бег. Вылетаю из ресторана, не обращая внимания ни на любопытные взгляды зевак за столиками, ни на его оклики.       — Хелен! Да стой же ты! — Он хватает меня за локоть, но я так сильно его одергиваю, что тупая боль отдает в плече.       — Отвали от меня!       Ярость пожирает изнутри настолько, что пульсирует в деснах, и, поморщившись, я отступаю назад.       — Боже… Чего ты от меня ожидал? Что я брошусь от благодарности к тебе на шею?       — Нет, но…       — Что ты чувствовал, Дин, когда узнал про отца? Ты помнишь, каково это? Ощущать безысходность, зная, что где-то в Аду мучается твой отец, когда ты ходишь по Земле?       Его вины нет в том, что произошло с Сэмом. И он сделал то, что должен был. Он виноват в том, что не сказал. Это его право, но…       — Ты не имел права решать за меня и жалеть меня тоже. Пусть… это будет глупо, но лучше бы я глотала таблетки горстками как «тик-так», зная, что такой жизни у нас не будет. — Я взмахиваю рукой в сторону ресторана. — Но представь, каково это — знать, что дело не в нас, а потому, что тебя не будет вовсе!       Мне нужно убраться отсюда, но и оставлять его я тоже не хочу. Не могу.       Господи! Слишком много всего для одного раза!       — Ты такой жизни хотел? Тогда наберись же смелости, и скажи, почему со мной? Почему здесь я, а не она?       — Потому что это ты!       Дин опускает голову, запуская пальцы в волосы и, сжимая их в кулак, роняет руку.       — Ты хотела правды? Так вот она!       Он наконец-то поднимает голову, наши взгляды встречаются, и я едва не получаю эмоциональный апперкот. В его глазах читается страдание, гнев и такой дикий страх… Внутри меня словно все опускается, ноги тяжелеют, и оперевшись на стену, я сокрушенно качаю головой.       — Я бы солгал, сказав, что ты будешь со мной счастлива, но мы оба знаем, что это не так. — Он недолго молчит. — Выше головы не прыгнешь, Хелен.       На мгновение я теряю дар речи, который, впрочем, удается найти достаточно быстро. Это намного больше, чем я от него ожидала.       — Спасибо, что наконец-то был со мной честен. Я ничего не скажу Сэму, потому что это не мое дело, но на этом все.       Оторвавшись от стены, я рыщу в сумке; нахожу ключи от минивэна и судорожно нажимаю кнопку сигнализации в попытках найти его, стоящего среди десятков машин.       — Я не тот мужчина, который тебе нужен, но тот парень Майкл — воплощение всего того, что я бы мог пожелать тебе.       Господи, пожалуйста, замолчи.       — Что ж, тебе повезло. — Мой голос становится неестественно высоким. Чертова кнопка!       В правом ряду я улавливаю свечение фар. Мне нужно убраться отсюда. Желательно в две тысячи седьмой год. А лучше в девяносто седьмой. Там я сделаю то же самое, что делают девочки, выросшие в плохом квартале Детройта: пошлю его к черту, и, быть может, изрежу ему шины. Оборву все связанное с ним и наконец избавлю себя от этой гребаной привязанности к нему!       — Что ты имеешь в виду?       — Он здесь, и он мой любовник, Дин.       — Что, прости?       Тусклый свет вывески ресторана подчеркивает натянувшиеся сухожилия на его шее и то, как он смотрит на меня с невыносимой болью. Сердце ударяется об грудную кость и вот-вот разорвется. Видит Бог, я изо всех сил стараюсь игнорировать это.       — Ты не расслышал? Мне повторить?       Заношу ногу в машину, отчаянно ища в себе силы не смотреть ему в лицо.       — Можешь спросить у Сэма. Он в этом разбирается больше тебя.

***

      Тихо прикрыв за собой дверь, я нахожу Дина сидящим на лестнице, с ослабленным галстуком и закатанными до локтей рукавами. Он выглядит уставшим, и я не знаю, сколько часов провела, блуждая по улицам Лоуренса, где оставила машину, но карила себя, что не сказала ему раньше:       — Я благодарна тебе, но при этом я чертовски сильно на тебя злюсь.       Злюсь так сильно, что весь проделанный путь до дома мне хотелось одного — ударить и поцеловать его. Пожалеть и послать к черту. В голове так и кричал его голос: «Потому что это ты!».       «Это ты!», «это ты!», «это ты!»       Вчера вечером я бы многое отдала, чтобы быть с ним наедине и поговорить — о нас, о том, что он на самом деле чувствует, и о чем писал Кэсси тем днем в мотеле. Узнать, почувствовал ли он что-то, увидев ее, но теперь все это ничтожно по сравнению с его поступком. Все его слова всегда идут вразрез с действиями, и это настолько сбивает с толку, что сил разбираться в нем, в себе, в нас больше нет. Впервые за все время нашего знакомства мне нужно дождаться, когда он сам будет готов сделать шаг, наконец решив для себя, чего он теперь хочет от жизни и того, что от нее осталось. В конце концов, Кастиэль здесь не просто так, а значит, надежда есть. Он не может просто уйти и не попытаться ничего с этим сделать.       Дин прокручивает в руках рокс с виски, перед тем как осушить его. Поднимается на ноги, ставит пустой стакан на перила у основания лестницы, осторожно приближается, стараясь уловить мой взгляд, но я упрямо продолжаю игнорировать его присутствие. Он упирает руку об стену, таким образом преграждая мне путь к отступлению, и у меня кончаются все слова, любой из заготовленных мной вариантов ответов. Я уже думала о том, что Дин — это американские горки, и если я сейчас катаюсь на этой карусели, то это определённо тот самый момент, когда задерживаешься на петле и со всей скорости ухаешь вниз. Его ладонь ложится на мой затылок и притягивает к себе:       — Знаю, — затем склоняет голову и едва ощутимо ловит мои губы.       И я пропала.       Поцелуй становится влажным и до тяжелого вздоха глубоким. Он берет мою ладонь, опускает ее между нашими телами, прижимает к брюкам, сквозь которые чувствую возбуждение. Затаив дыхание, обхватываю член пальцами, и он толкается бедрами, и это похоже на секс в одежде или как минимум на самую эротическую сцену из «Девять с половиной недель», — то как мы тремся телами, стонем от нарастающей жажды и ударяемся лбами, жадно целуя друг друга.       Он издает хриплый стон, родившийся где-то в глубине его горла, от которого у меня немеют ноги, а сердце бежит галопом, подобно кроличьему. Мы лихорадочно снимаем одежду, поднимаемся по лестнице, попутно разбиваем вазу и сносим пару фотографий, висящих на стене. Отстранившись, я веду плечами, вынимаю руки из тонких бретелей платья, наблюдая за тем, как Дин срывает с себя галстук.       Есть что-то в том, как он смотрит на меня, когда снимает рубашку, расстегивает брюки и перешагивает через них. Словно все произойдет в первый раз и предвкушение, повисшее в воздухе, вряд ли можно с чем-либо сравнить. С каждым поцелуем, с каждым прикосновением ко мне Дин словно говорит то, чего не нужно произносить вслух.       Он встает на колени, нависает надо мной, и, дотянувшись до его лица, кладу ладонь ему на щеку. Я так хочу его. Всего. Чувствовать на себе, как он наполняет меня, как стонет мое имя и говорит сдавленно, горячим шепотом:       — Ты такая красивая.        Затем нежно кусает за подбородок, поворачивает голову и целует мою ладонь. Его влажные губы оставляют рванные поцелуи на шее, на изнывающей груди, на внутренней стороне бедра. Он расталкивает коленом мои ноги, и горячая волна поднимается по горлу. Одним глубоким толчком он оказывается внутри, и я всем телом подаюсь ему навстречу.       Хочу его глубже.       Быстрее.       И да… о да… вот так… хорошо…       И дело определенно не в моей влюбленности, не в том, что сейчас Дин на мне, а наши раскрасневшиеся обнаженные тела покрыты потом и жадно соприкасаются друг с другом. Дело в том, какими бы ни были его слова, в данный момент я чувствую обратное.       Он опускает руку между нами и шепчет: «Ты такая мокрая», касается меня и, укусив за губу, спрашивает: «С ним ты тоже была такой?», и «Ох, блять».       Вцепившись в него, я горячо дышу ему в плечо, выдавливая: «Нет», «Пожалуйста…» и «Не останавливайся».       Я ни о чем не могу думать, кроме него, движущегося внутри меня. Откидываю голову, не желая упустить ни единой детали, которую потом буду прокручивать в голове. Линии его плеч со следами моей помады, сокращающиеся мышцы рук и его взгляд, следящий за мной. Теперь я знаю, что может быть более интимней и сексуальней, чем заниматься любовью, — это взгляд Дина, который наблюдает за мной, когда мы занимаемся любовью.        — Черт, Хелен, — отрывисто выдыхает он, снова завладевая моим ртом. На этот раз медленно, чувственно, более страстно. — Скажи, что ты чувствуешь.       Чувствую, как он чертовски глубоко, и жар наших тел; шлепки, которые доносятся откуда-то издалека, невероятно возбуждают. Чувствую, как теряю голову. Чувствую, что я только его. Принадлежу ему. И это прекрасно.       Я люблю его.       Люблю.       Пожалуйста, пусть этого станет достаточно.       Дин ловит мой взгляд, и я понимаю, что произнесла слова вслух. Он выдавливает мое имя с невыносимой тоской, отозвавшейся в животе, и обрывает стон глубоким очередным поцелуем; опускает голову и втягивает сосок в рот, набирая темп. Наши движения становятся беспорядочными, более агрессивными. Он влажно и небрежно стонет у моего рта, погружаясь все глубже, так идеально и так сильно. Индийский божок ударяет мне в скулу, и, поймав его ртом, зажимаю между зубов, прося: «Еще немного… Еще чуть-чуть… Пожалуйста…»       И издаю нечто среднее между стоном и криком, который вибрацией проходит по ребрам, спине и оседает где-то глубоко в животе. Это похоже на свободное падение, бесконтрольное, захватывающее дух падение, которое, боюсь, меня уничтожит.       Как же х-хорошо… Блин, как же хорошо!       Кажется, сердце увеличивается в разы, и я вот-вот задохнусь; едва могу уместиться в своем теле, насколько невероятного рода облегчение вытесняет меня изнутри. Переплетаю наши ноги и, щекой прижавшись к его шее, дрожа всем телом, слышу, как он задерживает дыхание, и горячая волна оргазма прокатывается по позвонку. Затем еще раз. И еще.       Его рот всюду, оставляет мокрые поцелуи на щеках, губах, шее и ключицах, сквозь которые ловлю бессвязные слова, желая, чтобы они отпечатались на моей коже. Чтобы он своим телом укрыл меня и мы навсегда остались в этом моменте, как вдруг нас обрывает стук в дверь.