Когда началась гроза

      Вайоминг. Рок-Спрингс.       Я стискиваю зубы так сильно, что пульсирует в челюсти; звон наручников об металлический прут стула изрядно начинает раздражать. Следователь в третий раз за утро задает мне ряд стандартных вопросов, на которые не даю ответа. Черт, я даже не смотрю в его сторону, боясь не сдержаться и плюнуть ему в лицо. Меня так и подмывает сказать: «Лживая, коррупционная сволочь — вот ты кто!»       Но продолжаю молчать. Откидываюсь на спинку стула, вытягиваю ноги под столом и закрываю глаза. Только бы не видеть его наглую физиономию. Такого урода, как Перри Мур, придется еще поискать. И он знает, что я про него знаю. Когда-то они с Чейсом были очень близки.       На секунду я ловлю себя на размышлении, почему такой кусок дерьма до сих пор держится на плаву. Почему всадникам, «исполняющим» роль Бога в судном дне, нет дела до реальных отбросов общества? Почему… Чейсу стоила жизни ничего не значащая интрижка? Чего еще я о нем не знала?.. Сколько всего я могла не замечать перед своим носом, если не заметила очевидного?       Перри покашливает, и от неожиданности я вздрагиваю на стуле. Я устала от него и всего полицейского дерьма, которым меня пичкают вторые сутки. И от этой грязи я тоже устала.       — А я ведь долго ждал этого момента. — Перри лениво обмякает на своем стуле. — Не сомневайся, я не прочь попотеть, чтобы засунуть тебя в тюрьму высочайшего класса. Ты ведь в курсе, что там происходит в Сэйнт Патрик? В тюрьме строго режима?       Он произносит слова с улавливаемой похотью, уделяя особое внимание глаголу «попотеть». Я морщу нос.       Перри усмехается, но я не поворачиваю головы. Приятней рассматривать двойное зеркало на стене.       Интересно, наблюдают ли сейчас за нами? Видят ли люди, до чего омерзителен этот тип и кто он есть на самом деле?       — Что ж. Кормят, откровенно говоря, дерьмово. Сортир стоит прямо в камере, душа нет совсем. Местные банды прогибают под себя новичков. Хах, — Перри проводит ладонью по своим сальным волосам, — этого будет так мало для расплаты за то, что ты сделала с Чейсом. Не сомневайся, я здорово развлекусь, наблюдая, как с тобой обращаются надзиратели. Естественно, — продолжает тот не без улыбки, — до того, как тебя приговорят к смертной казни.       Мое дыхание становится частым и тяжелым. По лбу и вискам стекает холодный пот.       Наконец я поворачиваю к нему голову.       — Эти надзиратели тоже перед насилием используют «ГГБ»*? Ну, как ты в колледже.       — В случае с тобой я постараюсь, чтобы ты все запомнила.       Перри встает, и каждый мой мускул напрягается. Мне хочется попятиться назад, но я крепко упираю туфли в пол, упрямо вскинув подбородок. Я мечтаю, чтобы этот урод выкинул что-то такое. И чтобы его за это уволили.       Раздается щелчок, и за ним следует дверной скрежет.       Вот дерьмо!       Перри замирает. Я непроизвольно издаю глухой стон. Увидеть Майкла, входящего в комнату для допроса, равно удару под дых.       — Оставь ее, — тихо, но жестко говорит Майкл. — Дело не в твоей компетенции, Перри. Больше, — он выделяет слово холодным тоном, — не в твоей компетенции. С этой минуты его расследует ФБР.       — Какого хрена? Ты мне не закон, Бэйли! Реннер был моим другом. — Он возвращает мне полный ненависти взгляд. — Я хочу, чтобы эта сука получила по заслугам.       Я интуитивно сжимаюсь; в голове встает образ Дина, которого волокли в противоположную от меня сторону, ударяя по голове, но Майкл хватает Перри за грудки и со всей силы впечатывает в стену. Он разражается хохотом.       — Я уже и забыл, какой ты нежный на чувства. С каких пор тебе жаль хладнокровных убийц, Бэйли? Или ты забыл, что стало с твоей женой? Не помню, чтобы во время следствия ты был особо сострадателен, когда позволил местным отморозкам из колонии избить парня до полусмерти.       Майкл ослабевает хватку, не выпуская Перри из рук. Он бросает на меня осторожный взгляд, полный раскаяния, от которого перехватывает дыхание. Майкл соврал об инсульте жены, но я соврала тоже. Мы смотрим друг на друга дольше положенного, потому Перри присвистывает.       — Так-так-так. Кажется, теперь я понимаю, что тут происходит. Ты влюбился в эту суку, Бэйли. До чего же ты, мать твою, жалок!       Майкл ударяет его под дых и, наклонившись к его уху, рычит:       — Запомни, урод, я здесь закон и тот, кого ты будешь слушать. Я и Виктор. — Майкл встряхивает его, и тот ещё раз ударяется головой. — И если к полудню ты не увезешь свою жалкую задницу обратно в Нью-Йорк, я впаяю тебе такой срок за превышение полномочий, что ты не то что заебешься жить в тюрьме — ты там сесть не сможешь. Ты меня понял?       Майкл еще раз встряхивает его и наконец, получив положительный ответ, ослабевает хватку. Перри отступает, нервно бормоча несвязные слова. Бэйли провожает взглядом уходящего Перри. Закрывает дверь и ставит руки на стол, переводя дыхание. Он наклоняется, заглядывая в мое лицо с каким-то презрением, будто я его сильно разочаровала. Наверное, так и есть.       — Выглядишь хреново.       Стоит ли говорить, что чувствую себя не лучше?       Но я молчу и отвожу взгляд. Понимающе кивнув головой, Майкл кладет папку на стол и подталкивает ее ко мне:       — Может, это тебя разговорит.       Он устало ведет ладонью по выбритым щекам, ослабевает галстук и ждет. Запускает руки в карманы, но я к ней не прикасаюсь. Тогда он психует, подходит и перелистывает страницы к нужной. Выдергивает из файла лист и кладет передо мной, за малым не тыча в него носом:       — Посмотри.       Ох…       Клянусь, если бы подо мной не было стула, я бы свалилась на пол. Из меня будто разом вынули все кости. Сердце ухает, и создаётся ощущение, что падаю с высоты. Но я с трудом заставляю себя шевелиться.       Майкл занимает стул напротив и впервые с той минуты, как он заговорил со мной, я обращаю к нему лицо.       — Надеюсь, теперь ты готова сотрудничать?

***

      Тридцать шесть часов назад.       Су-Фолс, Южная Дакота.       — Да, он ангел. Наверное, купидон в подгузниках тоже существует.       — На самом деле их зовут херувимами, — поправляет Сэм брата. — Небесное существо, которое…       — Я даже не хочу знать, кто это. Одного крылатого в этом балагане более чем достаточно. — Дин сдавливает пальцами переносицу, наверное, успокаивая головную боль.       Чем дольше они спорят, тем сильней у меня напрягаются плечи. От нервозности, связанной с появлением Кастиэля, я долго роняю то кофе, то сахар; руки то и дело дрожат. Дину кажется, меня беспокоит присутствие Кастиэля, и в чем-то он прав. Я никогда не признаюсь ему, что от одного взгляда на него меня сковывает страх от осознания того, что мы неизбежно приближаемся к финалу, и, увы, я не знаю, какая нам уготована песня. Скажи я ему, он непременно пошутит, сказав, что это будет не иначе как «It's Not My Time» в исполнении 3 Doors Down, детка. Но в ушах у меня давно засела Metallica «Broken, beat & scarred». К тому же, приятное волнение от ночи с Дином быстро сменяется внезапным чувством, будто я пятилетняя девочка, севшая за стол со взрослыми во время серьезного разговора. Сиди да помалкивай. И хватит уже ронять чертов сахар!       После того, как раздался стук в дверь, все перевернулось с ног на голову. Нам потребовалось время, чтобы понять: мы находились в моей спальне в доме Сингера среди разбросанных мною вещей, которые накануне я так спешно запихивала в сумку. И стоит ли говорить, как опешил Бобби, ворвавшись в мою комнату, а после выругался и сообщил, что у нас гости.       Шорох одежды с каждой секундой раздражал все больше и больше. Пару минут назад этот мужчина был моим любовником, неудавшимся мужем, — да черт бы все побрал, — он был во мне, был тем, кто он есть, а не тем, во что его превратил отец. Дин был просто Дин, без приставки Винчестер или охотник.       Половица скрипит под тяжёлыми ботинками Дина. Мозолистые пальцы царапают кожу, когда легким, приободряющим движением касаются моего обнаженного плеча, и я закрываю глаза. Горячая волна прокатывается по телу, оседая внизу живота. Это неконтролируемая реакция, почти рефлекс, потому сразу вспоминаю, как эти пальцы ласкали внутреннюю поверхность моих бедер, прежде чем раздвинуть мне ноги.       Ну же, Хелен! Соберись!       Открываю глаза и замечаю, как Кастиэль наблюдает за мной. Черт, он даже не моргает! Под взглядом его пронзительных глаз становится неуютно. Если выдержке Дина можно позавидовать, то я чувствую себя явно не в своей тарелке. «После-ресторанный» адреналин пал, и теперь у меня есть все основания осознать, кто находится перед нами. Сэм, наверное, осознает это лучше всех, потому ведет себя до смешного неестественно. Он — это фанатка, встретившая кинозвезду. Нет, серьезно, еще немного, и он попросит у него автограф.       Кастиэль ведет бровью, и я смущенно откашливаюсь. Надеюсь, этот парень не умеет читать мысли, иначе ему не особо захочется сидеть в моей голове, когда я представляю, как мы с Дином занимаемся сексом в позе «шестьдесят девять». Боже, как остановить этот бесконтрольный поток мыслей!       — Я умею читать мысли, Хелен. Но не уверен, что хочу знать подробности.       Ой-ой.       Вероятно, мысли Сэма тоже были далеки от всего происходящего — краснеет он пуще прежнего.       Бобби, смещенный в угол дивана, подается вперед, чтобы взглянуть на Кастиэля, но лицо того уже который час выражает полнейшую непосредственность. За неимением ничего нового он вытирает вымазанную в машинном масле ладонь об джинсы и, хлопнув ею по подлокотнику, гремит голосом:        — Черт подери, зачем мы здесь? Сидим, как Гарри и Салли*, смотрим друг на друга, улыбаемся да глазками хлопаем! Может, и дальше будем о сексе трещать, или ты наконец скажешь в чем дело, пернатый?       — Эти дети… — Кастиэль выдерживает паузу и бросает взгляд на Сэма. Он едва заметно морщит лоб. Интересно, кто-нибудь еще это видит? — Они хотят освободить Люцифера. Предшественник его, как некий Азазель, долгие годы в поисках дитя, предназначение которого — стать истинным сосудом для Люцифера. Поэтому я здесь.       Я обжигаю кофе небо.       — Прости, что?       — Ему нужен сосуд… — цедит он каждое слово. — Я говорил, что лик наш нестерпим для человеческого взора, а Люцифер — сильнейший Архангел, пусть возгордился и напрасно… Не каждый сосуд выдержит такую мощь. Не просто так из десяти детей осталось двое.       Сэм виновато косится на брата, и тот ему, конечно, отвечает тем же.       Я обеспокоено хмурюсь.       — Вы, должно быть, все знаете историю про то, как Люцифер обратился к Михаилу, чтобы тот поддержал его в идейной ненависти к творениям, которые создал Отец — вас, людей. Михаил не разделил взглядов брата и позже скинул Люцифера в Ад по приказу Отца. Но на деле он не просто отправился в Ад — там его удерживают в клетке.       — Ну и что нужно, чтобы выпустить чертика из табакерки? — перебивает вопросом Дин.       — Взломать шестьдесят шесть печатей, запирающих клетку. — Кастиэль резко замолкает. — Азазель не простой демон, он правит Адом все то время, что Люцифер в заточении, и никогда не прекращал поиски способа высвободить его. В тысяча девятьсот семьдесят втором году в Монастыре Святой Марии ему впервые удалось связаться с ним и получить задание найти особое дитя. Сейчас же, когда выбранные им дети достигли нужного возраста, Азазель нашел способ взломать первую печать, тем самым пустив по земле Дикую охоту.       Сэм, оперативно нажимающий на клавиши ноутбука, поднимает руку:       — Если верить записям, в тысяча девятьсот семьдесят втором году в монастыре Святой Марии под Лос-Анджелесом некий отец Лене, который позже утверждал, что в него вселился желтоглазый Демон, перебил всех монахинь в зале.       Повисает пауза.       — Они несут страх и ужас, устраивают Ад на земле, собирают полк.  — Засевшие слова Трэвиса эхом проносятся по стенам. Я отворачиваюсь, чувствуя, как след бессонной ночи стискивает виски, и от усталости закрываю лицо руками: — В книге сказано, они предшественники апокалипсиса.       Кастиэль коротко кивает:       — Всадники срывают печати, а потому это и есть одно из знамений. Насчет полка ты права: существует мнение, что забранные ими люди, живые, не разорванные церберами, попадают по ту сторону.       — По ту сторону? — морща лоб, Дин запивает аспирин глотком пива. — Это куда? В чистилище?       Кастиэль мрачнеет:       — Хуже.       — Что может быть хуже?       Волоски на руках встают дыбом, и я чувствую каждое его движение по комнате. Каждый, мать его, шаг. Гостиная у Бобби и так небольшая, но тут она внезапно кажется тесной, как коробка для обуви.       — Как их вернуть? — вступает полный решимости Бобби. Поднявшись с дивана, он упорно рыщет по полкам, звенит полупустыми бутылками, по ходу дела выпивая четверть стакана виски.       — Никак. Из памяти стирают их навечно. Как правило, всадников видят лишь те, кого заберут. Ржание лошади или волчий вой тоже несут в себе предупреждение, — Кастиэль многозначительно смотрит на меня, — но тот, кто и вовсе осмеливается заговорить с ними, обрекает себя на смерть.       Некоторое время Дин молчит, потирая большим пальцем этикетку на пивной бутылке.       — Просто чудесно, — наконец говорит он. — Персональное чистилище охотников за головами. Сейчас угадаю: за этим я нужен твоему Богу? Надрать этим парням задницы, потому что они устроили свою зачистку, не дождавшись второго пришествия Христа?       Но Кастиэль не отвечает.       — Я кое-что нашел. — Бобби стелет перед нами карту, ранее украденную мной из бара Эллен. — Вот здесь, кругом, — ведет он мазутным пальцем, — одно большое ничего. Стерильно, как в офисе Кристиана Грея*. Каждый отмеченный крест — заброшенная церковь, и все девятнадцатого века. Как к случаю, построил их Сэмюэль Кольт, и он же протянул железные пути от церкви к церкви.       Он перенимает из рук Сэма маркер и ведет чернилом от церкви к церкви.       — Мать твою, — ругается он в бороду, — да здесь же дьявольская ловушка! Вот почему Демоны ходят кругами и не могут войти…       — А что если, — встреваю я, — он пытался не защитить это, а удержать?.. Известно, что на этом участке?       — Старое кладбище… Если верить записям, его оружие — особенный ключ, но к чему — история умалчивает.       — Логично думать, что это «что-то» находится там, — кивает Сэм.       — К чему бы кольт ни был ключом, этот ублюдок точно попытается его заполучить. Ради чего еще он устроил голодные игры.       Дин осекается, и мы с Бобби многозначительно переглядываемся, чувствуя, что Сэм о чем-то подозревает. У меня дурное предчувствие.       — Я могу узнать, кто такой этот Сэмюэль Кольт? — спрашиваю я, на что получаю ответ Дина:       — Оружейник. Создал супер-пушку с серией супер-пуль, которыми можно убить кого угодно.       — А в случае оплошности Люцифера ей убить можно?       — Боюсь, если вы оплошаете, убивать его будет уже некому. — Кастиэль оглядывает карту: — На кладбище вы найдете врата Ада. Азазель постарается открыть их, и если судить по знамениям, то очень скоро. — Он стягивает со спинки стула свой бежевый плащ. Его лицо по-прежнему ничего не выражает, когда он поворачивается ко мне: — Ты должна кое-что понять, Хелен. Когда вы встретились с Дином, на этот дом напали волки. В другой раз — они проникли в твою голову.       Я тяжело сглатываю, насторожившись из-за того, каким серьезным становится его взгляд.       — Охоте было важно тебя запугать. Так им проще подобраться к Дину. Теперь же, когда его мысли по большей части заняты тобой, а не делом, им легче нанести удар. Дин — законная добыча. И он сильно мешает Азазелю.       Дин мешает всем, но никто так сильно не старается, для того чтобы его убить. К тому же, если Кастиэль не откроет свои карты и сделка с Богом ничто иное как фарс, то он отправится в Ад. А значит… Азазелю он мешает не тем, что спасает своего брата от неизбежного. Здесь что-то другое…       — Это как-то связано с тем, для чего Дин понадобился небесам?       Кастиэль хмурится. Ему явно не нравится ход моих мыслей. Да и к чему бы Ангел так распинался, показывая жизнь, которая нам уготована, даже если бы в мире не было сверхъестественного дерьма? Кастиэль или кто другой, кто это затеял, точно ожидал иной исход, а не тот, где Дин Винчестер выходит из моей спальни.       — Ты чего-то не договариваешь. — Дин смотрит на него исподлобья, но Ангел пожимает плечами.       — Меня ждут неотложные дела.       Дин осекается: место, где стоял Кастиэль, опустело.       — Вот же засранец!       — И как мы доберемся на кладбище раньше Азазеля? — спрашиваю я, оперевшись бедром на стол. — Все дороги либо размыты, либо перекрыты, а пару мостов разрушил торнадо. Быстро — значит самолетом.       — Значит, другого выхода у нас просто не остается.

***

      Лавируя между сидениями трехрядного боинга, я приближаюсь к месту «5F» и замедляю шаг. Братья о чем-то чересчур оживленно беседуют.       — Дин, — в голосе Сэма звучит нотка сожаления, — отношения требуют определенной ответственности. Ты ведь это понимаешь, правда?       — Ты намекаешь, что я не способен на отношения? Не ты ли как заведенный после Миссури убеждал меня нырнуть в омут с головой? Кто говорил мне: «Будь что будет»?       Кэсси… Уверена, они говорят про нее. Я отступаю на шаг, не желая подслушивать их разговор, и врезаюсь спиной в пожилую даму, которая изо всех сил пытается успокоить сидящего в переносной клетке кота. Она просит прощения, грузно садясь на свое место. Ее лицо, похожее на печенное яблочко, страдальчески морщится: «На кой-черт я взяла тебя с собой, Тоби? Ты такой же невоспитанный, как Френк. Помнишь, что случилось с Френком? Он умер в одиночестве!» Это странно, но кот наконец успокаивается. Облегченно выдохнув, она заговорщицки мне улыбается:       — Транквилизаторы — вещь. Жаль, я не знала про них все двадцать пять лет своего брака.       Я отвечаю ей не без улыбки:       — Зато вы больше не повторите своей ошибки.       — Еще бы! Со Стивом куда проще. Правда, его вставная челюсть наводит на меня ужас… — До чего смешно она морщится. — Я Мардж.       — Очень приятно, Мардж. Меня зовут…       Я не успеваю представиться. Мое внимание привлекает движение Дина, который разворачивается к Сэму всем телом на кресле. Я прислушиваюсь.       — Прости, что я не радуюсь твоим отношениям с Хелен. На твоем счету целый список непоправимых ошибок. Не хочу, чтобы она оказалось одной из них.       Меня словно ударили. Сердце бешено колотится. Пытаюсь собраться с мыслями, чтобы понять, почему его опасения звучат как пощечина. Я уже собираюсь сделать шаг, но Сэм продолжает.       — Мы сильно рискуем и действуем как минимум неразумно, — он понижает тон, потому до меня доносятся обрывки фраз: «федеральный розыск», «оружие» и «Хелен». Я извиняюсь перед Мардж и подхожу ближе. К счастью, они так увлечены спором на пониженных тонах, что не замечают никого вокруг себя. — … и брать с собой Хелен. Мы оба знаем, что с ней будет, попадись она Хендриксу или кому хуже. Ты помнишь, что этот урод сделал с Джесс.       — Я не идиот, чтобы подвергать Хелен опасности. И я не планирую вводить ее в бой. Она останется с Джо на подхвате. Нас с тобой будет достаточно. Эллен прикроет. Бобби выбыл из игры, поэтому выбирать не приходится, Сэмми.       — Ты сейчас вылитый отец, и это не комплимент. Отомстить любой ценой, верно?       — Любой ценой.       И на этом Сэм отворачивается, отчего мне сразу хочется ощетиниться. Я прикусываю щеку изнутри и кусаю до тех пор, пока не начинает идти кровь, но едва замечаю медный привкус на языке. Так и подмывает назвать его «засранцем», но это разговор двух братьев, и честно говоря, не мое дело, поэтому я занимаю свое место и утыкаюсь в заснеженный иллюминатор.       Мы не обмениваемся и парой слов, пока стюардессы ведут стандартный инструктаж. Когда речь заходит о кислородной маске, он вжимает шею и соскальзывает вниз, вызывая у Сэма смешок, который тут же выдает за кашель:       — Дин…       Но тот лишь хлопает себя по карману, проверяя обойму, а во время взлета и вовсе судорожно сжимает подлокотник, напевает одну из любимых песен. Я так поглощена мыслями, что нет сил даже улыбнуться. Сэм прав: нам троим крупно повезло, что фальшивым агентам ФБР при исполнении разрешено иметь при себе не более одного пистолета, чего не скажешь о Бобби, которому по неизвестной причине было отказано в вылете.       В любое другое время меня бы переполняла непомерная гордость — Дин Винчестер берет меня в дело. Какая честь! Какая-то жалкая часть меня всегда мечтала произвести на него впечатление, но на самом деле мне до жути страшно.       Что, если все сказанное им правда? Что нас ждет потом, после финала? Готов ли Дин? Будет ли он хоть когда-нибудь готов? Привычка — страшная вещь. Бросить охоту — не бросить курить, а убить Азазеля, который являлся целью долгие годы, — не выкурить последнюю сигарету. Я готова принять его, всего, целиком и полностью, с образом жизни, частыми разъездами и целями. В конце концов, я была готова выйти замуж за офицера полиции. Одно равно другому: ты никогда не знаешь, вернется ли он домой, были ли последними твои слова о любви, или о просьба купить на обратном пути хлеба. Жить так  — это жить на пороховой бочке. И не важно, какую из сторон в этой жизни ты занимаешь. Все зеркально до боли.       Самолет набирает нужную высоту. Дин оглядывается на спящего Сэма и, придвинувшись ко мне, ласково целует в шею.       Пальцы на ногах поджимаются, дыхание становится резким и прерывистым. Я вспоминаю, как целовала его грудь прямо под сердцем у шрама, его губы, его язык, овладевший моим ртом, его запах, — все это слишком.       Мне слишком нравится, как зимнее солнце отражается в его красивых глазах цвета весенней листвы, а в салоне самолета пахнет его одеколоном, наверняка приобретенном на ближайшей заправке, сексом и мужчиной. Мне нравится приятное чувство опасности. Что с ним я будто не умею отличать горячее от холодного и постоянно сбита с толку. Я люблю парня, которого никогда бы не одобрила моя мать. Парень, который для меня плохая пара. Который вытворяет со мной не бог весь что, и я ему это позволяю.       Что ж, моей матери есть о чем беспокоиться. Она бы сказала: «Хелен, если ты знаешь, что не сможешь остановиться и не съесть все пирожное целиком, тебе не стоит покупать его». Но как быть, если я уже ем второе или третье по счету?       Если рядом с ним чувствую себя цельной, но стоит ему уйти и большая часть меня уходит с ним?       Уверена, это меня когда-то погубит. Нельзя так сильно любить кого-то кроме себя.       Дин придвигается ко мне, но я упираю ладони ему в грудь, стараясь держать дистанцию. К случаю, к нам подходит стюардесса, предлагая на выбор сэндвич, но я отказываюсь. Аппетит я потеряла напару со способностью здраво мыслить.       — Значит… ты все слышала.       — Абсолютно все. — Его лицо тут же мрачнеет. — По большей части мне все равно, но… в чем-то Сэм прав. Что ты собираешься делать после того, как покончишь с этим?       Дин смотрит в иллюминатор, затем возвращает мне пустой взгляд, будто смотрит в дыру от пули, посаженную меж бровей Азазеля. Клянусь, еще немного, и я услышу гильзы, бьющиеся об пол во время отстреливания бешеных псов и…       Он запихивает в рот большой кусок сэндвича в надежде увильнуть, но я не отвожу взгляда и даю понять, что жду. Мы сидим оба в самолете. Пристегнутые. И оба просто не сможем уйти от этого разговора. Казалось, я должна чувствовать себя легко, ведь мы приближаемся к развязке. В конце концов, он не сможет просто взять и уйти, но это только приносит сплошное напряжение.       Наконец Дин перестаёт жевать и с характерным стуком ставит пластиковый стаканчик на столик.       — Не знаю, упоминал ли я об этом, но когда мне было десять, мы застряли в одном из провинциальных городков Теннесси. Отец охотился, Сэм был еще слишком мал, а я от скуки лез на стены. По кабельному не было ни одного канала с мультиками, а сериалы — полный отстой. — Дин трет щетину на подбородке. — Не вспомню, как назывался тот ситком, но главного героя точно звали Джек. Он часто принимал неправильные решения, в его жизни была куча дерьма, но знаешь… Джек всегда возвращался домой, и все это становилось абсолютно не важно, потому что там его ждала Хоуп. Он называл жену своим островом спокойствия. «Островком Хоуп*».       Я поджимаю губы.       — Я не хочу, как отец, ждать от жизни только двух вещей, которые можно поправить бутылкой виски или пулей в голову. Честно, я не уверен, есть ли у меня шанс на будущее, но единственное, в чем я уверен, — это то, что хочу видеть в нем тебя. Для меня ты тот самый «островок Хоуп».       Ох…       Я ловлю себя на том, что потираю грудь там, где сердце, пытаясь унять боль, но болит внутри. Боже мой… Разве сердце может биться еще быстрее? Желать услышать «эти слова» и услышать их не имеют ничего общего между собой. В фильмах девушки рыдают и бросаются парню на шею. Я же впадаю в эмоциональный ступор. Ладони взмокли, по спине скатываются капельки пота. Тринадцатилетняя Хелен где-то внутри меня падает в обморок.       — Ладно. — Я беру два пакетика с сахаром, лежащих на маленьком пластмассовом подносе, открываю их и высыпаю содержимое в кофе. Ладно? Хелен, серьезно?! Кто говорит «ладно», когда Дин Винчестер почти признается в любви?! Большей катастрофой было бы ответить: «Хорошо, я тебя услышала», и я добавляю: — Прекрасно.       Еще лучше!       Повисшая между нами тишина лишь усиливает дискомфорт.       Дин весело ухмыляется. Его явно забавляет сложившаяся ситуация:       — Ты в порядке?       Помешивая кофе тоненькой палочкой, я пожимаю плечами.       — Да. Нет. Я не знаю.       Над головой раздается короткое пищание, оповещающее, что пассажирам можно расстегнуть ремни безопасности. Я тут же подрываюсь с места, замечая, что веки Сэма подрагивают, а на губах рисуется ухмылка. Смутившись, я протискиваюсь к выходу, на ходу пихая его локтем в живот.       Мне не терпится убраться отсюда. Самолет кажется слишком узким, слишком душным и тесным. Зубы сводит от накатывающей тошноты. Дрожь от волнения курсирует по венам. Если очередь в уборную не разойдется скорее, меня вывернет прямо на пол.       Сидящая поблизости Мардж одаривает меня нежной улыбкой и, услышав движение в переносной клетке, тут же переключает внимание на своего кота. Я скрещиваю руки на груди и, облокотившись на свободное кресло рядом с ней, начинаю пересчитывать пассажиров. Это должно отвлечь, хоть немного.       К тому времени, как очередь расходится, я насчитываю восемьдесят три человека, не взяв в расчет пассажиров бизнес-класса. Не уверена, что там есть хоть кто-то. Я успеваю заметить, как Дин ищет меня взглядом, обменивается парой фраз с Сэмом и собирается встать, и — ура! — дверь кабинки отворяется. Мне все же удастся избежать продолжения неловкого разговора, пусть и ненадолго.       Просижу там до начала снижения самолета. Буду вести себя как взрослый человек. Лучше пусть думает, что у меня отравление или кишечная инфекция, чем-то, что его девушка падает в панику от «недопризнаний в любви».       Его девушка.       Девушка Дина Винчестера.       Новый приступ тошноты поднимается к горлу, и я бросаюсь вперед. Самолет подпрыгивает, и мой удивительный взвизг тонет в раскате грома. Что за хрень? Мы ухаем в воздушную яму и, клянусь, будто вспахиваем брюхом самолета гектар очерствевшей земли. Верхний свет мигает, гаснет и снова вспыхивает, оставляя только аварийное освещение. Нас окутывает темнота.       Не знаю как, но мне удается устоять на ногах. Пара стоящих в проходе людей, словно кегли, повалились на пол. Я оборачиваюсь на Дина, помогающего людям в носовой части салона, в то время как дверь кабинки открывается и из нее ленивой походкой выходит главный пилот.       — Ни минуты покоя, даже в небе, — обращается он ко мне, закрывая за собой дверь. — Мисс, займите свое место и пристегните ремень. Мы вошли в зону турбулентности.       Он приближается ко мне, и едкий запах серы ударяет в ноздри физически ощутимо. Кот миссис Мардж испускается на рык, который эхом проходит холодком по позвоночнику. Кровь застывает в жилах, когда наши взгляды встречаются. Его темные глаза смотрят на меня стеклянным взглядом. Дин окрикивает меня, но его предупреждение запоздало на секунду.       — Кристо.       Суетливый галдеж в салоне оглушает рычание кошки.       Пилот останавливается и медленно разворачивается ко мне. Такой спокойный. Такой хладнокровный. На секунду он показывает мне свои желтые глаза и, сморгнув, улыбается бесчеловечной улыбкой.       Не может быть…       Дыхание становится быстрым и поверхностным. Какого черта он тут делает? И тут все становится на свои места. Вот почему пройти в самолет с кольтом было так просто. Слишком, блин, просто! И вот почему Сингера не пустили на рейс. Он слишком много знает об этом ублюдке, как знал Джон Винчестер. Которого он не оставил в живых. Самолет — идеальная ловушка. Идеальный способ заполучить Сэма, при этом прикончив Дина и больше полусотни людей.       Сердце барабанит в груди, и я стискиваю челюсти, когда в животе все сжимается от страха. Пресс напрягается, дышать становится все трудней. Дин вопрошающе смотрит на меня в упор, но я не могу пошевелиться. Мне бы закричать: «Это он! Это он!» Но голос куда-то девается.       — Темнота притягивает, верно, Хелен?       Азазель возобновляет шаг, и на деревянных ногах я увязываюсь вслед за его тощей долговязой фигурой в тускло освещенный коридор, ведущий в бизнес-класс. Дин опережает меня на пару шагов, и как только мы оказываемся вне зоне видимости, он с разворота толкает Азазеля в сторону. Голова того с силой ударяется об стену, с нее слетает фуражка. Дин разворачивает его лицом к себе и зажимает шею локтем.       — Так-так-так… Дин Винчестер собственной персоной! Я даже растерян, тебя пришлось так долго ждать. Целые полгода.       — Если ты меня и вправду ждал, то в курсе, что я тебя прикончу. — Азазель начинает хохотать, и Дин сильней вжимает его в стену.       — Вот скажи мне, только честно: почему вас, Винчестеров, жизнь ничему не учит? Джон, Сэм, ты?.. Признай, это все тяжелое детство?       — Пошел ты, — цедит Дин. — Ты обо мне вообще ничего не знаешь.       — О, о тебе я знаю все!       Дин дает мне сигнал кивком головы, и, вынув из кармана пиджака небольшую солонку, я вытряхиваю на его ладонь небольшое количество соли, и он запихивает тому в рот; через секунду Азазель бесцеремонно выплевывает ее обратно:       — Та-дам! — Его рот растягивается от уха до уха: — Вот одна из вещей, которую я о тебе знаю: твоя проблема в том, Дин, что ты вечно роешь не в том направлении. Неудивительно. Каков отец, таков и сын. Радует только то, что младший оказался головастым. Медиком или кем там… Ах да! Совсем забыл! — Он театрально ахает: — Сосуд Люцифера на Земле — недоученный юрист! Кто бы мог подумать?       — Никому он не сосуд! — с нажимом отвечает Дин.       — Ох, заткнись!       Самолет встряхивает. Дабы не повалиться на пол, я цепляюсь за красную штору, разделяющую салон. Ткань режет кожу меж пальцев, и я болезненно морщусь. Азазель внезапно мясистой пятерней хватает Дина за горло и, отрывая от пола, прижимает к противоположной стене. Дин брыкается в попытках найти опору; я делаю шаг, но он предостерегает меня насмешливым цоканьем.       К нам врывается стюардесса, подавляет крик ужаса, и я успеваю вытащить фальшивый значок:       — Все хорошо, Мэм. Сохраняйте спокойствие и не наводите лишнюю панику среди пассажиров.       Дин предпринимает попытку вырваться, но Азазель выворачивает ему руку, бьет головой о стену и добавляет удар в челюсть. Винчестер, не издав ни звука, встряхивает головой и шумно выплевывает сгусток крови прямо в его лицо. Азазель не отшатывается, просто вытирает его со щеки, продолжая жутко улыбаться.       Я опасливо отступаю назад. Краем глаза замечаю сквозь щель между занавесок, как Сэм перебежками направляется в нашу сторону со словами: «Сохраняйте спокойствие, ФБР!» Я делаю ещё один шаг, и Азазель поворачивает голову, говоря:       — Пора.       Раздается выстрел со стороны салона. Выигрывая момент, Дин бросается на него с кулаками, и только что ворвавшийся к нам Сэм отлетает на пять ярдов вперед, прочесывая носом пол от одного взмаха руки Азазеля. Откуда-то вырисовываются двое рослых мужчин, и происходящее принимает крутой оборот. Одного из них мне удается нейтрализовать ударом под дых и солью в рот; другого — плеснув в лицо святой водой. Дин оценивает плачевность положения, достает кольт, но, одарив его не сходящей с лица улыбкой, Азазель с силой вышвыривает в салон самолета. Дин перелетает через шаткий столик, набитый быстрым питанием, и головой вперед врезается в пару сидений, сползает на пол.       Люди начинают истошно кричать, боязливо вжимаясь в свои сиденья. Откуда-то доносится детский плач.       Задыхаясь от ужаса, я бросаюсь к нему, но девушка, чье лицо я не успеваю разглядеть, впечатывает меня в борт с такой силой, что у меня трещат кости. К счастью, я успеваю отпасовать и, быстро избавившись от тумана в голове, осознаю: ее лицо мне очень знакомо.       Черт, Даяна! Это Даяна Ричардс, пропавшая девушка из Феникса!       Потеряв хватку, я пропускаю удар в челюсть, который выбивает землю из-под ног. Второй удар отдает выше виска. Перед глазами все раскалывается надвое и кружится как от дурного похмелья. Сэм хватает ее со спины и заламывает руки, но она ловко выкручивается и за долю секунды оглушает его рукоятью пистолета.       Самолет кривит в сторону, и людские крики усиливаются. В начале и середине салона встают стюардессы и начинают проводить экстренный инструктаж, указывая на аварийные выходы, но слова бесполезно тонут в испуганных воплях. Устало качая головой, Азазель одним щелчком пальцев сворачивает шею стюардессе вблизи от нас, и та замертво падает под вскрик пассажиров.       — Еще одно слово, — с невинным видом он обращается ко второй, — и ты отправишься вслед за ней.       Затем победно надвигается на Дина и, настигнув его, садится перед ним на корточки.       — Что ты скалишься, ублюдок? — Плюется кровью Дин.       — Просто приятно наблюдать, как сливки твоего поколения борются за честь стать чем-то более значимым, чем просто тащить свое жалкое существование в роли человека. Есть и другие поколения, но об это тебе знать необязательно. Мне важно, чтобы ты кое-что усвоил: я всегда на шаг впереди, Дин. И ты даже себе представить не можешь, насколько. — Азазель встает. — Настолько, что перерезал глотку твоему отцу в далеком мае тысяча девятьсот семьдесят третьего. Вижу, ты хочешь спросить, зачем? Я с радостью отвечу. — Он бьет его в живот каблуком ботинка, затем, будто смотря на уличную грязь у себя под ногами, наступает ему на горло. — Джон мне сразу не понравился. У вас, Винчестеров, порода какая-то с упертым характером и смазливыми физиономиями. Хотя было бы несправедливо не учесть факт того, что какой-то толк из вас вышел. Ваша мать, за которую вы так безбожно и отчаянно мстили, заключила со мной сделку — за жизнь вашего отца, разумеется. Видишь ли, у меня было только одно условие: я был вправе прийти в ваш дом через десять лет, и я сделал это… второго ноября. Так в чем, собственно, проблема, Винчестеры? Я имел на это полное право!       Теперь Азазель твердо упирает ногу в его горло. Дин заходится в кашле.       — Сукин с…       Мне с трудом удается подняться. Крепко держась за пустое сиденье и окровавленную голову, снимаю неудобные туфли. Дин на секунду бросает на меня беспомощный взгляд, и его лицо приобретает едва синий оттенок.       — Я боролся за своего создателя, и я не дам очередному напыщенному охотнику встать у меня на пути!       Собираю волю в кулак и, насколько могу, тихо поднимаю отвалившийся со стены огнетушитель; крадусь босая сзади, переживая наступить на рассыпанный по полу детский конструктор. Я до смерти боюсь, что он меня заметит, что он его убьет. С силой стиснув зубы, яростно устремляюсь вперед. Что есть силы замахиваюсь и ударяю его по голове. Этого хватает, чтобы Дин мог прийти в себя, выиграть немного времени и найти кольт.       Самолет снова трясет. Еще раз — и его кренит вправо. Людские крики сменяются истошной мольбой. Я падаю на живот, втягивая сквозь зубы воздух. Ползу на локтях, упираюсь в чьи-то ноги и замираю, подняв голову.       Чертова Даяна, чтоб ее…       Через ряд сидений лежащий на полу Сэм тянет руку к завалившемуся под дальнее сиденье кольту. Она замахивается, но я откатываюсь в сторону. Стерва срывает с меня парик и, наматывая на руку мои волосы, отрывает от пола. Она стремительно разворачивает нас так, чтобы между ней и Дином оказалась я. Одна секунда, и я чувствую приставленное дуло к виску.       — Отпусти ее. — Дин взбрасывает руку и ответно наставляет на нее пистолет. Самолет кренит влево, сумки падают из открытых полок, книги скользят по полу, мешая ему стоять на ногах.       Даяна сжимает меня крепче, и я широко расставляю ноги, чтобы не упасть.       — Брось пистолет!       И вжимая дуло крепче:       — Вот так! Медленно, очень медленно… Ты знаешь, на что я способна. Мне ни хрена не стоило убить твоего брата. С тобой будет куда проще.       Вот черт!       — Дин!       — Помолчи, Хелл. — Он нехотя кладет его на пол, вскидывает руки. К его затылку тут же прикладывают пистолет.       — Дин-Дин-Дин, — Азазель продолжает держать его на мушке. — Ты только посмотри, до чего же вы с братом жалкие. Стоит девушке войти в вашу жизнь, и все — пух! — катится к чертям. Может, перед смертью приоткроешь занавесь? Расскажешь Хелен правду? Ну, в чем ты действительно виноват?       Виноват?       Оцепенев, я хочу спросить, о чем он говорит, но не успеваю. Поднявшийся на ноги Сэм предупреждающе стреляет в чемодан, и окаменевшая при его виде Даяна ослабевает хватку. Я наступаю что есть силы на ее ступню, выворачиваю руку, ударяю под коленом и валю на пол. Перед тем, как пуля прилетает ей в голову, она успевает сказать Сэму:        — Не знаю, как ты, сукин сын, выжил, но уверена, найдутся те, кто еще раз с удовольствием отправят тебя в Ад!       Самолет наклоняется носом вниз, и покатившиеся вниз вещи сбивают Азазеля с ног. Забрав у Сэма кольт, Дин горячо бросается к нему, перепрыгивает узлы вещей и хватает его одной рукой за воротник, второй — за ремень и швыряет вперед вниз головой. С ожесточенным лицом, нагнав его, Дин тут же впечатывает его в пол. Левой рукой он ударяет его в живот, правой — сжимает горло и бьет затылком об пол. Оглушенному Азазелю удается подняться на ноги, слепо разбрасывая руки в стороны, давясь то ли воздухом, то ли кровью.       Сэм хватает меня за плечи, насильно усаживает в кресло. Он что-то говорит, но я не слышу слов.       — Обними колени! — Он пристегивает ремень безопасности. — Хелен!       — Что?.. — Я в растерянности смотрю на него.       — Скорее!       Дин делает два шага навстречу к Азазелю, выставляя перед собой кольт, и немедля спускает курок.       Раздается выстрел, и мы с Сэмом замираем. Пуля, прилетевшая между бровей, ставит Азазеля на колени. Дым из засевшей раны сочится в примесь с кровью. Дин столбенеет. Его взгляд становится стеклянным. Медленно вскинув подбородок, он подходит к нему на шаг ближе и, зацепив тело носом ботинка, спускает еще две пули в живот и в грудь.       Дин поднимает на меня взгляд, и, сама того не осознавая, я начинаю плакать, прикрывая рот рукой. Кровь, кипящая в венах, застывает, желудок скручивается в узел. Все как по накатанной. На меня обрушивается ноющая боль во всем теле, которая сковывает движения. Мешает дышать. Не дает разумно мыслить. Мною овладевают смешанные чувства. Облегчение? Безысходность? Страх? Если бы я это знала, черт подери!       Звуки оживают; крики людей становятся невыносимо давящими. Адреналин, вскипающий в крови, резко отливает, и тело тут же становится ватным. Самолет, как по волшебству, выравнивает. Свет перестает мигать, и голос второго пилота сообщает, что мы совершаем экстренную посадку в Колорадо.       Когда мы выходим на трап, нас ожидают три полицейские машины и как минимум десять голов взявших нас на мушки. По шоссе несется черный автомобиль, который заносит на повороте; с визгом шин он останавливается. Из него выскакивает рослый афроамериканец с пистолетом наготове. На его лице написан горячий гнев, не без презрения:       — Вы просто не представляете, в какие неприятности влипли, — выпаливает он. — Вы трое…       — Арестованы, — иронизирует Дин. — Да, мы все поняли.       — В машину их. Живо!       Двое мужчин поднимаются по трапу, берут меня за локти и защелкивают на запястьях наручники, после чего принимаются обыскивать.       — Ноги шире.       Я ежусь, следую указаниям. Дин позади нас прочищает горло:       — Эй, про меня-то не забудьте.       С братьями тоже сильно не церемонятся.       Меня силой тащат в сторону фургона, отдельного от их, который вызывает ужас, встающий где-то между желудком и глоткой. Вот и все. Когда-то это должно было случиться. Чему удивляться? Но моя голова будто болванчик, и, кажется, я сверну себе шею, если еще раз обернусь на Винчестеров.       Дин оценивает своего надзирателя: здорового, как медведь, с широченными плечами. Он словно сошел из фильма «Няньки». На очередной брык Дина он выпячивает подбородок:       — Парень, я отмороженный настолько, что мне ничего не будет стоить приложить твой рот к бордюру и вдарить ногой по затылку, да так, чтобы все зубы вылетели. Ты меня понял? Террорист хренов…       Парень, похоже, действительно отбитый на всю голову.       — Остынь, шериф, — спокойно, не без улыбки отвечает Дин.       — Я офицер Тёрнер, — громыхает он, демонстрируя зубы; со своего места я замечаю, что парочки коренных не хватает. — А теперь закрой свой рот.       Мне не слышно, о чем они дальше спорят. Второй офицер, вылитая копия Тёрнера, усиливает хватку, но стоит повернуть голову, вижу, что громила замахивается и вырубает Дина одним ударом в челюсть. Я испускаю крик, дергаю руку и выскальзываю из захвата, но через секунду сама перестаю что-либо видеть.