Голодные Игры. Пламя не погаснет

      Вместо привычной земли на площади оказалась каменная плитка - аккуратно приставленные друг к другу прямоугольные отполированные камешки. Я осматриваюсь вокруг и вижу, что уже построено пару домов. В одном продается выпивка, наверное, рабочим людям нужно и такое подкрепление, в другом свежая еда. На некоторых местах развалин только начали возносить новые здания. Оставшихся обгорелых деревьев или еще чего-то подобного не было нигде, кроме бывшей пекарни. Оставили Питу? Разве это правильно? Они не знают о его приступах, не знают о его настоящей боли. Зато я знаю, я помогу ему. Да, на там, где была пекарня остались угли, камни и какие-то железки. Я смотрю на союзника, он смотрит только туда. А люди, которые сейчас работают смотрят только на нас. Что им нужно? Почему нельзя заниматься своими делами? Потому что мы несчастные влюбленные, символы революции. Правда, проходя мимо Шлака, я случайно слышала, что все знают о том, что мы притворялись на Играх. Но пекарь точно не притворялся. И я не притворялась. Это стало ясно недавно. Хотя, кто-то также говорил, что не верит этому, не может быть чтобы эта любовь была не истинной. Судя потому, какими ошалевшими глазами смотрят на нас, мало кто думает так. И то, что мы покажемся на людях, вряд ли что-то поменяет. Снова обращаю свой взгляд на соседа, ложу свободную руку ему на плечо, говорю, что сначала зайдем за пойлом для Хеймитча и направляюсь в новый ларек. Мальчик слепо следует за мной, не отрывая взгляд от своего бывшего дома. Я аккуратно вожу по его плечу в тщетных попытках успокоить. Конечно, его теперь нельзя будет успокоить, ему нужно побывать там, но я хоть немного отстрочу это. Достаточно долго выбираю, чтобы такого купить ментору. Можно раз отблагодарить его выпивкой получше, чем обычно. В итоге покупаю что-то дорогое и беру за горло. Никто не спрашивает у меня возраста. Из-за того что я Сойка? Содрагаюсь при этом упоминании в своих же мыслях. Потому что знают сколько мне? Потому что я сильно изменилась и выгляжу старше своего возраста? Это вполне возможно с моими условиями выживания. Усмехаюсь. Никто не реагирует на это. Я говорю Питу о том, что мы идем к пекарне, он вздрагивает, но потом справляется с собой. Мы крепко держимся за руки и идем к злосчастным обломкам. Союзник тяжело вздыхает и садится на корточки у пепла. Я присаживаюсь рядом и смотрю ему в глаза, зрачки то уменьшаются, то увеличиваются и это довольно страшно для меня. Что он может сделать на глазах на этих людей? Ударить меня? Я не против, но как отреагируют окружающие, а потом и сам пекарь? Не отпускаю его руки и тихо шепчу: "Мы справимся, Пит". В ответ на это сосед невидяще кивает. Я снова смотрю в его глаза. Он зажмурился, изо всех сил стискивая веки, но слезы уже закипали у него в груди. Мальчик с хлебом раскрыл глаза, и слезы заполнили их, растеклись по всей их поверхности, задрожали, готовые сорваться. О чем думает любимый союзник? Насколько мучительны его мысли? Я уверена, в них время от времени вспыхивает: "В этом виновата Китнисс!" А ведь так и есть. Не будь меня, не было бы и ничего этого. Все было бы, как прежде. Слеза срывается с левого глаза пекаря. Я вынимаю свою ладонь из его руки, провожу ей по волосам, осторожно целую в затылок и подхожу к заинтересовавшему меня месту. Там лежала удлиненная железная табличка. Я поднимаю ее и провожу одной рукой. Это вывеска, его вывеска, я беру это себе подмышку и намереваюсь отнести домой. Там отчистить и отдать обратно Питу. Оглядываюсь на него. Рука, в которой была моя, сжимается в кулак и разжимается, во второй руке пепел. С левого глаза соседа срывается слеза и одиноко стихает по щеке. Он должен сам обдумать это, сам пережить. Я обхожу это место еще раз и под тяжелыми черными камнями нахожу какую-то книгу, не открывая, кладу рядом с вывеской и возвращаюсь к мальчику с хлебом, он встаёт и хватается, как за спасательный круг в огромном глубоком океане за мою руку. Я веду его домой, как маленького ребёнка, который больно ударился обо что-то и вот-вот расплачется. Я шепчу бедному пекарю какие-то утешительные слова. Когда мы входим в Деревню Победителей, я отправляю в свой дом союзника, а сама направляюсь в свой, чтобы оставить там вещи. Кладу на стол в столовой вывеску и книгу, бутылку беру в руку и иду к Хеймитчу. В гостиной его не оказывается, а я не собираюсь терять время на то, чтобы искать ментора, поэтому просто ставлю выпивку на стол и иду к дому Пита. Бесцеремонно вхожу и вижу, как сосед сидит на кресле и качается из стороны в сторону в тщетных попытках побороть наступающий приступ. Я подхожу к нему и сажусь на подлокотник кресла, запускаю руку в волосы мальчика с хлебом и аккуратно принимаюсь перебирать их. Приступ не отступает и пекарь начинает широко дышать и хвататься за подлокотники кресла. Но с одной стороны вместо них, он крепко впивается в мою руку. -Спой мне, - тихо и хрипло говорит союзник, - Доктор Аврелий сказал, что это может помочь.        Чёрт бы побрал этого доктора! Я вздыхаю и начинаю выговаривать слова Песни Долины. Эту песню Пит услышал первую в моем исполнении. Я большим пальцем нежно поглаживаю его руку, которой сосед ухватился за меня. А другая рука не перестаёт распутывать золотистые волосы, чуть покрытые тонким слоем пепла и земли. Такой красивый цвет волос. Мальчик с хлебом приходит в себя и отпускает мою руку, обеими ладонями протирает себе лицо. Я складываю свои руки на коленях и тихо допеваю. Когда последние слова заканчиваются, пекарь обращает свой взгляд на меня. -В который раз, ты спасаешь меня, Китнисс? -Ты бы сделал на моем месте тоже самое, - просто отвечаю я и пересаживаюсь на свободное место на самом кресле. Союзник обнимает меня за талию. -Я тебя очень сильно люблю, - шепотом произносит пекарь в надежде, что я не услышу. Он, судя по всему, крайне боится, что я не отвечу взаимностью. -И я тебя люблю, - так же тихо отвечаю я и целую Пита. Аккуратно, с большой нежностью и заботой. Полузакрытыми глазами смотрю за его спину и отдаюсь этому поцелую. Обвиваю руки вокруг шеи любовника и снова запутываюсь в его солнечных волосах. Осторожно посасываю его верхнюю губу, а потом несильно прикусываю и перехожу к нижней. Такое поведение, не проявление слабости? Да, пожалуй это оно. Но с моим мальчиком с хлебом можно казаться слабой. Но только с ним, никем больше. Я прерываю наш поцелуй и смотрю в его небесно-голубые глаза. Сейчас они выглядят затуманенными, но это явно не признаки приступа. Союзник тянется ко мне за еще одним поцелуем, но я уклоняюсь от этих губ, сажусь на его колени лицом к нему и подставляю шею. Пит жадно пользуется этим, оставляя море влажных следов, постепенно переходит на лицо и целует щеки, нос, прикрытые веки. Затем он снова спускается вниз и медленно направляется к моей груди, от таких его действий становится страшно, потому что сейчас мне совсем не хочется ничего большего, чем простых поцелуев. К счастью, от этого напора мальчика с хлебом меня спасает Хеймитч. Он заходит в дом без стука и громко кашляет. -Спасибо за пойло, голубки. Я вижу, вы зря время ее теряете? -усмехается ментор. Я встаю с колен пекаря и застегиваю верхние пуговицы рубашки, которые тот уже успел расстегнуть. Оборачиваюсь на Пита, но он лишь с лукавой улыбкой попеременно смотрит на меня и Хеймитча. Я скрещиваю руки на груди и ухожу из этого дома. Пусть соседи думают, что я обиделась, но на самом деле мне хочется начать очищать и осматривать вещи, которые я принесла. Захожу в гардероб и достаю отуда пышное кислотно-желтое платье. Отрываю от него кусок ткани. Сгодиться за тряпку. Спускаюсь вниз, на кухню, мочу ее под водой и сажусь за стол. Начинаю аккуратно вытирать книгу. Я отмываю обложку и вижу, что это кулинарная книга мистер Мелларка, отца парня, сидящего в доме напротив. Сжимаю губы от волнения и потихоньку оттираю страницу за страницей. Я думаю, пекарю это не помешает. Не только как память. Будет готовить мне что-нибудь отсюда. Спустя два часа кропотливой работы я заканчиваю с этой книгой и иду обратно к мальчику с хлебом. Ментор оттуда не уходил и теперь сидит за столом, а Пит напротив. Соседи мило разговаривают о чем-то между собой. Я прохожу к ним на кухню, мою руки и сажусь между Хеймитчем и пекарем. На столе уже лежат три блюда. Я пододвинаюсь к себе чей-то кусочек пирога и чай, ем. Я Довольно проголодалась с утра. -Где ты была, Солнышко? - задает вопрос ментор. -Дома, мне нужно было начать кое-что делать, - после того, как все прожевала, отвечаю я. -Ну что, начала? -Угу. -Потом расскажешь мне, что же у тебя там за дела, - Хеймитч заговорищески подмигнул мне, на что я не отреагировала, а мой мальчик с хлебом просто смотрел на нас и жизнерадостно улыбался.