Акт VIII
29 августа 2017 г., 16:01
Мы часто проходим мимо счастья, совершенно его не замечая, и даже если бы увидели его и посмотрели на него, то всё равно не признали бы. Мы торопимся быть счастливыми… Но так долго страдали, что теперь с трудом верим в удачу. Александр Дюма — Граф Монте-Кристо
Потеря — очень странная вещь, запутанная концепция, которую практически невозможно понять. Ибо в глубине утраты и сложностях траура открыт портал, который поможет по-настоящему задуматься о том, что скрыто внутри. Тот, кто потерял, открыл для себя запертые расселины души и выдохнул оттуда всё уродливое естество, которому часто слишком сложно противостоять, неудобно нести или выставлять за чистую монету, будь то хорошее или плохое. Потеря — действительно очень странная вещь. Луи чувствовал, что вся его жизнь состояла из потерь. За ней, в качестве компенсации, всегда следовал несправедливый и болезненный выигрыш. Эти масштабы колебались из одной стороны в другую, никогда не были равными или честными. Луи потерял Гарри, чтобы получить Зейна. Но потом он всё же получил его, а Зейн ушёл. Теперь же Малик умер, а Стайлс полностью принадлежал ему. Выигрыш никогда не обойдётся без потерь, а потери — это последствия выигрыша. Тем не менее, иногда Луи чувствовал, что хотел избавить всех от душевной боли и забрать её себе, нести это бремя в одиночку, чтобы все могли выиграть. Независимо от того, что и как происходит, всегда случалась несчастная вечеринка, а кто-то рисковал вытащить короткую палочку. И даже если казалось, что не бывает неудачных целей, то, по правде говоря, иногда такое случалось. В каждой из своих жизней Луи что-то терял. Постоянно. У него несправедливо и жестоко отбирали прямо из рук. И, как бы он ни старался это сохранить, оно всё равно исчезало. Идеалистическая концепция, где существовало равноправие, компромисс был больным и выдуманным мифом, искажённой фантазией, целью которой было обеспечить ложный покой тем, кто столкнулся с нежелательной потерей. Да, потеря — очень странная вещь. Возможно ли так, что душа могла быть одновременно привязанной к двум другим? Можно ли любить несколько человек одновременно, жить разными жизнями, желать противоположные идеалы счастья? Луи думал, что да. Но после самоанализа и честного и открытого разговора с самим собой он понял, что всё сводилось к одному. У любой стороны есть верх, более сильная сторона, больший магнетизм. Это всего лишь физика, неоспоримый факт. Луи всегда был связан с Гарри, был идеален с ним во всех отношениях, и их связь иногда была сильнее, чем у родственных душ. Но даже когда Луи женился на Зейне, посвятил ему всего себя, то всё ещё думал о Гарри. Всегда только он. Даже уродливое присутствие смерти, которая жестоко похлопывала Луи по лицу, не могло удержать его глубокую преданность к Гарри. Он так сильно любил его, независимо от того, был ли он физически с ним или нет, разум каждый раз возвращался к нему, даже несмотря на чувства к Зейну. Луи никогда не отпускал Гарри. Всё двигалось вперёд: часы продолжали идти, времена года сменяли друг друга, мир вращался вокруг своей оси, но Луи замер на месте. Никуда не шёл, никогда не исцелялся, никуда не рос и не заставлял себя ничего делать. Луи не хотел, чтобы менялся мир, в котором не было Гарри. Он никогда не мог сбежать от этого, никогда не был по-настоящему свободным. Независимо от того, куда он шёл или что делал, хотелось ему этого или нет, чувства к Гарри не ослабевали и не исчезали. Луи душил их, глушил эмоции, сжигал воспоминания, притуплял чувства, но всё равно понимал, что они всё ещё там, нетронутые глубоко в его разуме, и нет ничего, что могло бы их уничтожить. Луи будет жить с Гарри всегда, хочет он того или нет. И его нельзя было обвинять в том, что он не пытался. Никогда нельзя Луи винить в том, что он не старался быть лучшим для Зейна каждый день, больше любить его, сражаться с собой, отрицать себя, но отдавать всего себя мужу. Несмотря на все эти непрекращающиеся труды, у Зейна никогда не было полного сердца Луи. Потому что он давно отдал его Гарри. И то, что он подарил Зейну, было разрушенными до неузнаваемости остатками, сломанными руинами и осколками того, что осталось от его изуродованной души. Луи чувствовал, что это было несправедливо по отношению к Зейну, что он заслуживал гораздо лучшего от своего супруга. Но что он мог сделать? Как Луи мог дать ему то, чего нет, что суждено другому? И Зейн это прекрасно знал. Он понял это в ту ночь, когда Гарри отпустил его. Когда Зейн вернулся домой. И он знал, Малик всё знал. И Луи понял это, когда Гарри отпустил Малика. В ту ночь он вернулся домой. И этот вечер оказался последним, когда он видел своего мужа до смерти. — Я не стану тебя останавливать, — пробормотал Зейн, не поднимая головы с подушки, когда Луи споткнулся у порога их спальни с опухшими покрасневшими глазами. — Что? — спросил он, тяжело подняв голову на звук его голоса, обращённый к нему. Луи был слишком истощён после того, как Гарри оставил его второй раз в жизни. Мужчина чувствовал себя после этого слабым и сбитым с толку. — Я не буду мешать тебе, если ты выберешь Гарри, — мягко пояснил Зейн, медленно встав с кровати. Его волосы были взъерошенными, а нос опухшим. Сосуды в обезумевших глазах лопнули, на щеках остались мятые линии от наволочки, словно он весь день проплакал в постели. — Он бросил меня, — слабо выдохнул Луи, опустив своё тяжёлое тело на мягкую кровать. — Чёрт возьми, он бросил меня! — Да, я знаю… — признался Зейн, опустив голову на колени, спрятав лицом ладонях. — Но это не значит, что ты не пойдёшь за ним. Несколько секунд Луи молчал, поджав ноги под себя и сгорбившись. Он чувствовал себя отвратительно, не было ничего, что могло привести его в чувства. Движение, дыхание, разговоры — всё это казалось бессмысленным. — Как ты узнал, что я был с ним? — А куда ты ещё мог пойти? — обескуражил его Зейн, подняв взгляд на Луи. Он издал резкий грустный смешок, как будто это было самой очевидной вещью в мире. — Это всегда был он. Он всегда был для тебя домом. Даже когда его не было рядом. Только он. — Зейн… — Луи, ты всегда любил только Гарри, он был центром твоего мира, а я просто попытался украсть тебя у него. Я хотел взять себе то, что мне никогда не принадлежало, — сказал Зейн и стал покручивать своё обручальное кольцо вокруг безымянного пальца медленно и дотошно. — И я не удивлён, что ты пошёл к нему… И остался с ним на ночь. Луи не ответил, просто устало смотрел на Зейна почти невидящим взглядом, и в выражении его лица читалась правда. — Я угадал, не так ли? Вы переспали, — заявил он так, что было глупо что-то отрицать. — Я не злюсь на тебя, я всё прекрасно понимаю. Луи, не моргая, продолжал смотреть на Зейна и оставался всё таким же безмолвным, пока не встал на ноги, вытерев слёзы, и не отвернулся от него. — Мне просто тяжело. Я не хочу сейчас это обсуждать. — Но ты не можешь вечно от этого убегать. Ты не… — Я буду делать то, что считаю нужным, — внезапно перебил его Луи, развернувшись на каблуках и встретившись с ним взглядом. — Ты не имеешь права говорить мне, что делать, а что нет, Зейн! Чёрт возьми! Ты разбил мне сердце! Ты сломал меня! И ты даже не пытаешься мне ничего по этому поводу сказать! Зейн встал, он выглядел так, словно хотел обнять Луи и подарить ему весь покой и счастье на Земле. — Луи, я понимаю, и мне так жаль. Но я просто… — Ты! — резко крикнул Луи обвинительным тоном. — Ты сожалеешь?! Да я даже не знаю, какой ты настоящий, Зейн! — Но это я, малыш, я, — мягко, но сломленно сказал он, и голова его в глубокой грусти опустилась. Слёзы в уголках глаз скопились и норовились вот-вот покатиться по щекам. — Человек, который отчаянно любит тебя. Человек, на котором ты женился. Это всё я. И мне действительно жаль, Лу… Извини. — Да что ты говоришь! Ты продолжаешь втирать мне, что тебе жаль, но это ничего не меняет! Это не поможет ситуации, не сделает её лучше! — крикнул Луи, и слёзы навернулись на глазах. — Больше нет смысла. — А я не знаю, что тебе ещё сказать! — закричал Зейн, рухнув на край кровати. Он закрыл лицо руками и заплакал, и тяжёлые рыдания сотрясали всё его тело. Луи никогда не нравилось, что его муж плакал. Это была такая редкая вещь, аномалия, которую не всегда удавалось видеть, но она была так неприятна и неестественна, каждый раз выворачивала душу Луи наизнанку. Зейн всегда был олицетворением силы, нерушимой скалой в тёмные времена. Видеть то, как он плакал, было похоже на то, как смотреть на мир, в котором все хорошие и драгоценные вещи горят, падают и разрушаются. — Пожалуйста, не надо, Зейн… Малик оторвал руки от лица и глубоко вздохнул, покачав головой. — Милый, я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Это единственное моё желание, — тихо пробормотал он, пристально глядя в пол. — И если я не устраиваю тебя, тогда… — Я такого не говорил, — робко вмешался Луи. Одна его часть просто хотела бежать на другой конец комнаты, лечь Зейну на колени, успокоить его и прийти в себя самому. Другая же спрятаться, пока всё не исчезнет, не успокоится, пока разрушения и шум вокруг не прекратятся, и не наступит тишина. Малик поднял взгляд и вопросительно посмотрел на него. — Но… Ты только что сказал… — Чёрт возьми, Зейн! Я не… я не это имел в виду, — тяжело вздохнул он и взмахнул руками от отчаяния. — У меня голова идёт кругом. Я не могу думать, всё смешалось. И испортил всё ты. Ты втянул меня в это серьёзное дерьмо. И я не могу это игнорировать. Не могу терпеть эту боль, которую ты причинил мне и, в особенности, Гарри. Я не могу забыть об этом и притвориться, что я в порядке, потому что это далеко не так! Мне отвратительно, Зейн! Я сломлен, истекаю кровью, и мне так плохо! Да, ты прав, я люблю Гарри. Я так его люблю! Потому что… это Гарри. Он для меня важнее жизни. И я люблю его! — крикнул Луи, и слёзы рекой потекли по его покрасневшим щекам, оставляя на них ужасные водяные разводы. — Но я… Я не знаю. Несмотря на весь мой гнев и всю мою боль… Я просто… всё ещё люблю тебя. Да, люблю. И это пугает меня, — он замялся и вытер мокрый нос. — Я не знаю. Быть может, ты тоже меня любишь. Но мои чувства к тебе правда сильные, Зейн, — слабым и низким тоном произнёс он. — И ты всегда был тем, на кого я мог положиться. И все эти годы были только ты и я… И наша маленькая семья. Ты был моим миром, но разбил мне сердце. Ты солгал и предал меня, и теперь я больше не могу тебе доверять. Ты сделал мне больно, Зейн. Так больно… Луи глубоко задышал, когда эмоции начали расти. — Чёрт, теперь, похоже, я должен выбирать между двумя частями моего сердца, но оно так разбито, что я не могу понять, чего оно действительно хочет. Уж ничего не кажется справедливым и правильным. Всё, что я делаю, автоматически кажется неправильным, и я ненавижу это! — крикнул Луи, закрыв глаза в разочаровании, пытаясь успокоиться, и сжал кулаки. — Я ненавижу, что не могу сделать тебя счастливым. Ненавижу то, что моё сердце разбито! Луи сделал паузу, его взгляд бегал, грудная клетка тяжело вздымалась, а лёгкие лихорадочно поглощали кислород. — Гарри отпустил меня. Только потому, что сильно любит. И, наверное, я тоже должен его отпустить. Может быть, мне это когда-нибудь удастся, — Луи шмыгнул носом. — У меня есть ты… И ты любишь меня, но… Я не могу без него. Я не хочу снова его терять, я боюсь, и это делает меня таким эгоистичным. — Это не так, — наконец заговорил Зейн, сделав шаг к своему мужу. — Ты не эгоист, Лу. — Тогда кто? — серьёзно вскрикнул Луи, обхватив своё лицо руками. — Как тогда это называется? И вообще, можно ли говорить, что мои чувства реальны? Я сбит с толку. Я запутался и не знаю, где правда, а где вымысел. — Но мы настоящие. И это реально, — подтвердил Зейн, говоря мягко и успокаивающе. — То, что ты чувствуешь ко мне, реально. И то, что ты испытываешь к Гарри, тоже. У тебя достаточно эмоций, но это всё сбивает с толку. Я знаю. Но всё реально, малыш. Я знаю, ты ненавидишь всё это, и я тоже. Так сильно ненавижу, — тяжело вздохнул Зейн. — Я ненавижу причинять тебе боль, ненавижу то, что ты мне больше не веришь. И я ненавижу то, что сделал с Гарри. Ненавижу, что всё так обернулось. Но… я всё ещё помню все воспоминания, которые связывают нас, всю любовь между нами, — прошептал Зейн и покачал головой, посмотрев Луи прямо в глаза. — Я не могу. Луи казалось, что он не мог отвести туманный взгляд от своего умолявшего мужа. Его слова жалили, как болезненный укус, сжигали, как языки пламени, но Луи не хотел одёргивать руку или спасаться от жала. — Луи, я отдал тебе всё своё сердце, хочешь ты того или нет, — выдохнул Зейн, и плечи его опустились, он стал казаться маленьким и беззащитным, слова слетали с его губ, как исповедь. — Возможно, в другой жизни я буду твоей первой и единственной любовью. Но сейчас ты тоже испытываешь ко мне чувства. Даже если ты не отдавал мне всего себя, это всё равно чудесно. Ты не любил меня так, как любил тебя я. Просто не мог, я знаю. И, как бы странно это ни звучало… Мне всё равно. Потому что иметь крошечную, ничтожную и почти незначительную часть твоего сердца всё равно лучше, чем ничего. И да, ты прав. Я должен был признаться тебе в том, что сделал, с самого начала, обязан был открыться перед тобой… — говорил Зейн, и в его голосе слышалось раскаяние. — Но, Луи, я так боялся тебе это сказать, потому что не хотел тебя терять. Я люблю Гарри… И всегда любил его, и, хотя во всём был виноват только я, его потеря была для меня слишком тяжёлой ношей, но я не хотел ничего менять, потому что знал, как сильно ты его любишь. И если бы ты узнал, что я с ним сделал, то обязательно бы бросил меня, потому что тебе было бы больно. И ты бы одновременно потерял нас обоих, остался бы в полном одиночестве. А я не хотел, чтобы ты был один. Луи, я знаю, что всё испортил… Знаю. Ты можешь кричать на меня, проклинать моё имя столько, сколько захочешь, потому что я заслуживаю всего этого. И по правде… Я не прошу тебя прощать меня. Я знаю, тебе нужно время. Но я просто… — Зейн сделал паузу и тревожно почесал затылок. — Я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя, так сильно люблю, ты всё, что у меня есть, и, клянусь, сейчас я поступлю правильно. Я могу всё изменить. — Что? — внезапно выскользнуло у Луи, потому что он не ожидал, что Зейн это скажет. Он ожидал чего-то другого… но точно не этого. — Ты прав, малыш. Я не могу просто сожалеть, не доказав истинность своих слов, — пояснил Зейн. — Я уже думал об этом и о том, что мне нужно сделать. Луи в недоумении покачал головой, слегка приоткрыл рот, не зная, что сказать на это внезапное объявление. — Я не жду от тебя прощения, Лу, — продолжал Малик. — Или понимания, почему сделал это. Но я не могу просто так уйти от тебя. Я не хочу делать этого, когда ты меня ненавидишь. Я не смогу пережить этого. — Я не… — тихо начал Луи, посмотрев в потолок и прикусив нижнюю губу. — Я не ненавижу тебя, Зейн. Малик прикрыл рот рукой. Он сильно нахмурился, и на лбу выступили глубокие морщинки. — Ты не?.. — Я ненавижу то, что ты сделал, и то, что не могу понять причину всего этого, а также то, что нахожусь в центре всей этой ерунды, но… Я не ненавижу тебя. Даже не знаю, — выдохнул Луи, переступая с ноги на ногу. — Я всё ещё не могу простить тебя и не знаю, смогу ли когда-нибудь сделать это, но я не ненавижу тебя. И я не… — Луи наклонил голову, когда снова встретился с Зейном взглядом. — Я не уйду от тебя. Зейн недоверчиво посмотрел на Луи, его взгляд был удивлённым, но неверящим. Луи же выглядел открытым и полным всего этого, больше не пытался ничего держать в себе. Он чувствовал себя обнажённым, и каким-то образом вся свирепость и непоколебимая энергия во взгляде Зейна медленно поглощали его, охватывая каждую конечность, пожирая, как голодное пламя. — Я злюсь, да… Но ты мой муж, и я обещал тебе. Я никуда не ухожу, никогда не отпущу тебя. Я остаюсь, — Луи легко пожал плечами и всё продолжал терзать губы зубами, когда глаза неотрывно смотрели на Зейна. — Я люблю тебя. Малик печально покачал головой и выдохнул, и по началу это могло показаться звуком облегчения, когда на самом деле это было безнадёжным унынием. Он шагнул вперёд, повесив голову, и потянул Луи за руки. Он положил голову ему на плечо, вдохнул его запах, словно пытался навсегда запомнить его. Они стояли так близко, и Луи обхватил его руками, вцепившись в рубашку на спине. Момент был тяжёлым и каким-то прощальным. Словно заключение в романе наступило слишком рано, или титры начались до того, как кончился фильм. — То есть, ты не хочешь сказать, что это не была пустая трата времени? — слегка усмехнулся ему в шею Зейн, и болезненный ком застрял у него в горле. — У нас же был счастливый брак, да? — Да… — тихо пробормотал Луи, вспоминая все счастливые моменты между ними, которые произошли с ними в браке. — Несмотря на всё это… Это не конец, Зейн. Я никуда не уйду. Зейн, словно не веря, покачал головой и крепче обнял Луи, держась за него, как за самое дорогое и ценное в его жизни. Он не хотел его отпускать, но в то же время безжалостно отталкивал, и эти противоречия пугали Луи. — Я люблю тебя, Лу. Я так сильно люблю тебя. Луи чувствовал холодные неприятные ощущения от слёз Зейна на своей коже. — Я знаю. — Никогда не забывай об этом, Лу, — серьёзно прошептал Зейн, плотно закрыв глаза и спрятав лицо у него в плече. — Никогда. — Почему это звучит так, будто ты прощаешься со мной, — тихонько спросил у Зейна Луи, успокаивающе поглаживая его по спине. — Я люблю тебя, — Зейн слегка отстранился и обхватил лицо Луи руками, внимательно глядя в широко распахнутые глаза цвета моря. — Я люблю тебя, — снова повторил он, и слёзы, которые он долгое время сдерживал, начали стекать по его щекам. Зейн наклонился и прижался к его губам. Это был мягкий, нежный поцелуй, но в то же время очень грустный. В нём не было ни надежды, ни счастья, только мрак и удручение. Этакое нежелательное прощание. Он оставил на пульсирующих губах Луи горечь и влагу, тело болело, словно его окутали путами, и было ощущение, словно Томлинсон падал. — Зейн? — Луи поднял взгляд на мужа, большим пальцем стирая слёзы с его щеки. Он искал в его глазах теплоту, но ничего не было. Конечно, там были искры любви. Такой мучительной любви, длительных жертвенных страданий, которые читались в выражении его лица, но больше… Ничего. Ни слов, ни мыслей, ни чувств — ничего. Просто твёрдая каменная стена, которая разделяла Зейна и Луи. — Я люблю тебя. Может, он и правда тогда прощался. Может, он пытался отпустить Луи. Хотя Зейн никак не мог знать о своей смерти, что ему придётся отдать свою жизнь вместо Гарри. Но… Зейн знал. Знал, что Луи всегда будет любить Гарри, несмотря ни на что. Независимо от того, что он говорил, как старался избавиться от своей нерушимой связи с потерянным возлюбленным. Даже если тело Луи оставалось с Зейном, то сердце давно исчезло. И да, Зейн знал, что они прощались.***
После смерти Зейна Блэкстоун пал. Доказательств, обнародованных против компании, было достаточно, чтобы закрыть предприятие навсегда. Все живые соучастники и сообщники были немедленно осуждены и привлечены к ответственности за все те многие преступления, что они совершили, и приговорены к десятилетиям заключения в тюрьме. Многочисленные финансовые счета фирмы, которые по праву принадлежали крупным бизнесменам и были так безжалостно украдены, вернулись к своим владельцам. Как супруг и бенефициар, Луи получил все богатства и акции Зейна. Но на самом деле он не знал, что со всеми этими экстравагантными вещами делать. Его дом, скорее особняк, был слишком велик для него одного, и Луи казалось, что он тонул в его безмолвном пространстве, застревал среди многочисленных комнат. Залы слишком пусты, потолки слишком высоки. Он чувствовал себя здесь заключённым, словно был в ловушке или в клетке. Так что он продал всё это, больше не желая иметь с этим дело. Луи продал дом, машины, все картины и скульптуры — абсолютно всё имущество. Он никогда не был к этому привязан, никогда не хотел жить в роскоши. И теперь, без Зейна, это казалось таким незначительным и ничего не стоящим, что ему всё было ненужно. Гарри предложил Луи переехать к нему домой, чтобы не оставаться одному после всего, что произошло. Но Томлинсону нужно было время, чтобы обдумать свои мысли, сесть и понять всё то, что произошло за это короткое время. Когда Зейн умер, Луи едва ли не сошёл с ума. Его терзали противоречивые эмоции, которые разрывали сердце на части, и он не понимал, что чувствовал на самом деле. Конечно, он испытывал непреодолимое чувство печали и потери, но в то же время он злился. Глубокое негодование и враждебность скрывались в его скорбном сердце. И, что ещё хуже, Луи действительно не знал, на что сердился. На Зейна? На самого себя? Или на ситуацию в целом? Честно говоря, он даже не мог перевести мысли в слова, чтобы они имели хоть каплю смысла. И, чтобы противостоять этому, Луи всё это игнорировал. Он не обращал ни на что внимания, отталкивал и прятал в уголки своего упрямого разума, продолжая настаивать на своём, сосредотачивая все усилия на том, что вообще для него означала жизнь. Но иногда Луи думал о Зейне. Он разрушал себя и размышлял об их совместной жизни, вспоминая те хорошие времена, которые случались с ними на протяжении десяти лет брака. И… он скучал по нему. Он всегда будет помнить его и всё, что с ним связано, думать только о совместных счастливых днях и годах. И Гарри его понимал. Даже после всего, что он пережил, понимал, что то, что связывало Луи с Зейном, его покойным мужем, отличалось от того, что было у них. Так что он не подталкивал его. Гарри никогда не осуждал Луи за то, что тот иногда вспоминал о Малике. Он не злился на него, не проклинал его имя за то, что тот так отчаянно напоминал Луи о себе. Стайлс вообще никогда не произносил имя Зейна в положительном или отрицательном смысле, просто оставался ко всему нейтральным. И это безмолвное разрешение, которое подарил ему Гарри, было доказательством того, что Тот наконец простил его и отпустил. Луи в этом не сомневался. Томлинсон никогда не осмеливался спросить, а Гарри никогда не пытался заговорить первым, но это всё равно было, хоть и молчаливое, но прощение. Гарри никогда не рассказывал Луи, что сказал ему Зейн перед смертью, и он считал, что ему действительно не нужно об этом знать. Он думал, что это должно было остаться только между ними, как память о том, что они когда-то были братьями. И если Гарри, возможно, нашёл в себе силы простить Зейна, отпустить всю эту ненависть, то Луи не знал, способен ли он был сделать то же самое. Он не знал, простит ли Зейна вообще когда-нибудь. Да, конечно, он признавал, что время от времени скучал по нему, что всегда будет помнить о нём, но потом, когда он смотрел на Гарри, каждый день видел битву в его глазах, то не мог не обижаться на него. Это было похоже на то, что Луи просто нуждался в ком-то, кого можно было бы наказать и на кого взвалить всю тяжесть вины. Луи также признавал, что действительно любил Зейна, любил всем сердцем, точнее, тем, что от него осталось, и это было неоспоримо. Луи любил своего мужа, и так будет всегда, но даже этих чувств было недостаточно для того, чтобы простить его, отпустить вражду, которую он чувствовал в себе. Гарри напоминал Луи о том, что тот больше никого не винит, больше не несёт тяжкую ношу мести, и он пытался, честно пытался быть таким же. Но он не мог перестать обвинять себя, это просто было у него в голове, в душе. Всего один человек — это Зейн. Всегда Зейн. Луи знал, что это не его вина, что им просто безжалостно манипулировали, и он, к сожалению, сбился с пути. Он понимал, что Зейн любил его, он понимал это очень хорошо, поэтому старался изо всех сил. Луи потребуется слишком много времени, чтобы полностью простить и отпустить Зейна за все его преступления. Но это было трудно. Особенно в плохие дни. Тогда Гарри полностью от него закрывался, размышлял и несколько часов ни с кем не разговаривал, и между ними царила тишина. В такие дни Гарри просыпался среди ночи, бессознательно и дико крича от того, что жуткие кошмары не переставали терзать его. В такие дни Луи находил его в ванной, свернувшимся калачиком на кафельном полу, и вода хлестала по его обнажённому дрожавшему телу. В такие дни Луи изо всех сил пытался проглотить свой гнев, обращённый к Зейну и всей этой злополучной ситуации. Луи держал язык за зубами, когда ему хотелось кричать, и успокаивал своё дёргавшееся тело, когда хотелось разрушать всё на своём пути, и вместо того, чтобы создавать ещё больше бесполезного урона вокруг, Луи сосредоточился на том, чтобы полностью посвятить себя Гарри. И, хотя ему было больно смотреть на то, как Гарри сражался с бесами, пожирающими его изнутри, Луи всегда был с ним. Он сидел с ним в этой невыносимой тишине, когда тот отказывался что-либо говорить, протягивал к нему руки в тёплых и приветственных объятиях и успокаивал в ночи, мягко шепча что-то на ухо, оставляя на шее лёгкие поцелуи и успокаивающе поглаживая по волосам. Луи, полностью одетый, садился в холодную ванную напротив Гарри, располагая колени между его ног, крепко сжимал руки, напоминая о том, что он всегда будет рядом с ним. — Хочешь поговорить об этом? — тихо прошептал Луи, промокая под струйками ледяной воды, льющейся из душа. Гарри молчал, притягивая колени к себе, и его голое тело дрожало. Его мокрые кудри сосульками спадали на лицо, прилипали к щекам, создавая завесу, скрывающую любое выражение лица. — Гарри? — снова мягко попытался Луи, наклонившись вперёд. Томлинсон не мог этого выносить, не хотел видеть Гарри таким расстроенным, удручённым, отвергнутым окружающим миром, полностью закрытым и глубоко спрятанным внутри себя. Луи не видел его лица, но прекрасно замечал в нечётких чертах его лица полное опустошение и знал, какие грустные глаза прятались под толстым слоем мокрых волос. Луи подался через всю ванную и потянул Гарри к себе за руки, прижимаясь губами к его холодной коже. Какое-то время он продолжал смотреть на дрожащую фигуру Гарри в тишине, успокаивающе поглаживая его ладонями под водой. — Малыш… Посмотри на меня, — умолял Луи, глотая вязкий душащий комок в горле, наблюдая, как дрожал Гарри. — Пожалуйста. Гарри не смотрел вверх, не реагировал на его голос, а тело никак не отвечало на прикосновения. Луи даже не был уверен, слышал ли он его или, может быть, был слишком глубоко в себе. Какими бы тёмными и мрачными, угрожающими здоровью его рассудку, ни были мысли, как бы они ни пожирали его изнутри, Луи злился. Он ненавидел это. Так сильно ненавидел, но он был всё равно бессилен и не мог это остановить. Луи сжимал скользкие пальцы Гарри своими, желая вернуть его в реальность, пытаясь хоть как-нибудь спасти его от самого себя. — Гарри, я люблю тебя, — серьёзным тоном произнёс Луи, стирая капли с его кожи, надеясь хоть как-то достучаться до него, как бы глубоко в своём разуме он ни находился. — Я люблю тебя. Стайлс ломался от мягкого голоса Луи и плакал. Его слёзы смешивались с водой, и тело начинало трястись ещё сильнее, а грудь содрогаться от рыданий. — Ох, детка, иди сюда, — эмоционально выдохнул Луи, притянув его к себе и крепко обняв. Гарри обмяк в его руках, желая оставаться так всю жизнь, желая просто быть утешенным. — Лу-луи… — с трудом выдохнул Гарри, прижимаясь к его насквозь промокшей рубашке, пытаясь вернуть способность дышать. — Тихо, любимый, всё хорошо. Всё в порядке. Я здесь, — успокаивал его Луи, соединяя их губы в поцелуе. Он чувствовал его слёзы на своих щеках, которые смешивались с его, и был безумно благодарен потокам воды из душа, которые тут же смывали всё это. Он не хотел, чтобы Гарри видел, как он плачет, не сейчас, когда он должен быть сильным для него, просто быть рядом. — Я здесь. Рядом с тобой, — снова и снова повторял Луи, раскачивая их тела туда и обратно. — Я тут, милый. — Я чувствую себя… потерянным… — плакал Гарри, дрожа в руках Луи. — Я как будто заблудился. Луи даже не знал, что сказать. После всего, что Гарри пережил в этой жизни, после всех травм и страданий, которые он впитал, это было тяжело. Мир, который он знал, перевернулся, упал, скрутился и надломился, и так несколько раз. Он исказился до такой степени, что любой человек чувствовал себя потерянным, безнадёжным и неуместным. Луи не знал, как им справиться с этим, как не думать о всех тех ужасных вещах, что довелось пережить Гарри, как не видеть все эти шрамы на его теле и в душе. Луи отказывался, потому что знал, что это уничтожит его. Конечно, он и сам достаточно пострадал, но не так ужасно и постыдно, как Гарри. Он помнил, как тот сказал ему в самом начале, что не знал, кто он на самом деле, что он чувствовал себя пустым и оцепенелым. И Гарри копался в себе и пытался заново найти себя. Он так отчаянно хотел почувствовать себя самим собой, но это причиняло ему боль. — И… Если я и правда потерялся, тогда… — истерически икнул Гарри, задыхаясь от рыданий, которые вызывало его тело. — Как я смогу найти себя… Я же не могу… Я не могу… — он крепко хватался за Луи, продолжая дрожать. — Я найду тебя, — всецело обещал Луи, закрыв глаза и прижав щёку к его волосам. — Я найду тебя, детка. Я здесь, хорошо? Я тебя понял. Я помогу тебе найти себя. Гарри безмолвно кивнул, всё так же рыдая и дрожа. Всё, что он мог делать, — это держаться за Луи, как за самое ценное в его жизни. Когда судороги Гарри начали ослабевать, Луи позаботился о Гарри так, как мог. Он аккуратно тёр мочалкой его изуродованное тело, осторожно прикасаясь к бесчисленным шрамам с такой заботой, нежно вымыл кудри, убедившись, что не пропустил ни единого места, и всё время шептал одну и ту же простую фразу: — Я найду тебя… Я найду тебя… Я найду тебя.***
Они путешествовали по миру. Луи был так же потерян, как и Гарри, и, возможно, исследуя мир, вместе посещая новые места, намеренно теряясь среди них, они каким-то образом смогут найти друг друга. Поэтому они путешествовали из одной страны в другую. И делали это так, как всегда хотели. Да, им было уже далеко не двадцать, жизнь была не такой, о которой они всегда мечтали, и всё пошло не так, как они хотели, но они всё ещё имели право на то, кем должны быть. Даже если они разбиты на кусочки, то всё равно смогут собрать разрушенные фрагменты и найти друг друга. Они переезжали с континента на континент, потратив больше времени, чем планировали, но все эти два года Гарри и Луи пробыли вместе. Чем дальше они шли, тем больше терялись, а вместе с этим чувствовали, что узнавали друг друга и постепенно влюблялись вновь. Вместе они делали безрассудные вещи, испытывали чудеса, какие только могут быть на свете, переезжали с места на место так, как им хотелось, делая бесчисленные остановки и создавая новые воспоминания. В Португалии они катались на велосипедах по знаменитому каньону Серра-да-Аррабида, мчались по огромным долинам и оврагам. Они прыгнули с самой вершины Анхель в Венесуэле, рассекая облака с адреналином, текущим по венам. Дальше они отправились в Барселону, где ужинали в местных кафе, не спеша гуляли по великолепным улицам города, просто так, ни о чём не думая. Они наслаждались компанией друг друга и лёгким шумом поселения. Они плавали в Средиземном море и смотрели на закат, путешествовали по побережью Санторини, Греции, наблюдали, как художники, за элегантными штрихами тёплого цвета, кружащими на горизонте, за всеми этими блистательными оттенками, несовершенными красочными брызгами, которые рисовал заход солнца. На рассвете они прибыли к морю Мельбурна, плывя по его нетронутым волнам и пробираясь сквозь солёные толщи воды. А вдоль берегов в Новой Зеландии они катались на лошадях, и прохладный солёный воздух освежал их лица и успокаивал эмоции. Они также занимались дайвингом на Мальдивах, плавая среди разнообразной живности великого Индийского океана, а после обедали под водой в знаменитом ресторане. Далее были путешествия на верблюдах по песчаным дюнам Раджастхана, Индии, где они заснули под открытым небом в объятиях друг друга, и звёзды плыли над их головами. До Таиланда они добрались как раз вовремя к Фестивалю огней и стали свидетелями того, как яркие фонари осветили небо, окрасив город в ослепительные оранжевые огни. Они танцевали всю ночь напролёт в Новом Орлеане, надев сверкающие маски и украсив себя мерцающими бусами, и всё во время карнавала Марди Гра. Рука об руку они катались на коньках в Рокфеллер-Центре в Нью-Йорке, смеясь, пока скользили по гладкому льду, полагаясь только друг на друга и чувствуя необходимую поддержку. Их сердца были переполнены эмоциями, когда они посмотрели оперу Моцарта «Дон Жуан» в Праге, и классическое исполнение произведения довело их до слёз. Они дегустировали вина в огромных садах Айя-Напы, пьянели от забродившего винограда, стараясь попробовать как можно больше, но в этом безрассудном пьянстве было что-то по-настоящему ценное. И их интимные вечера и смех завершал лишь звон бокалов. Они занимались любовью на розовых пляжах Багамских островов, страстно, красиво и медленно. И свидетелями их любви были только солнце, успокаивающие своим шумом волны и песок. И, когда спустя два года они вернулись в Венецию, Гарри и Луи наконец поженились. Они дали друг другу обет, обещая любить и быть верными до скончания дней. И всё происходило на острове Лидо, и тёплый закат ласкал их лица во время поцелуя, которым они скрепляли свой союз. Они обещали то, чего ещё никогда не обещали: никогда больше не оставлять друг друга, вечность, даже если она будет длиться несколько дней. Они стали единым целым, полными и настоящими. И Луи с благоговением держал руку Гарри с широко расставленными пальцами и надел на безымянный палец серебряное обручальное кольцо. Луи думал, что их свадьба в Венеции была последним пунктом их длительного путешествия по миру, но у Гарри были другие планы, и он решил добавить кое-что ещё. Гарри сжал руку Луи, поднёс их переплетённые пальцы к губам, но Томлинсон не мог найти в себе силы, чтобы что-то сказать, глядя на него с непониманием. Потому что они стояли перед холодным надгробным камнем. — Я дам тебе время, хорошо? — прошептал Гарри, затем оставил мягкий поцелуй на щеке Луи, отпустил руку и отвернулся. — Не торопись. Луи медленно кивнул головой, немигающим взглядом смотря на могилу перед ним, и возведённый камень буквально высасывал кислород из лёгких. Атмосфера вокруг него казалась тяжёлой, давление неуклонно росло. Луи не знал, что делать с собой, с руками, с телом, понятия не имел, что говорить. Он чувствовал себя неловко, стоя здесь, на кладбище. Словно заезженная пластинка, Гарри снова и снова говорил ему, что Луи нужно это сделать, что это поможет ему. И Луи знал, что он прав, но теперь, когда он столкнулся с этим лицом к лицу, не знал, что на самом деле делать и с чего начать. — Хм… Привет, Зейн, — медленно начал Луи, всё ещё боясь взглянуть на надгробную плиту своего бывшего мужа, погребённого рядом с его покойным отцом. — Боже, это так странно. Я даже не знаю, что сказать, — Луи тяжело вздохнул. — Ну… Точнее, это не совсем так. Я знаю, что нужно говорить, просто… — Луи снова опустил взгляд на букет красивых цветов, которые он держал в руке. — Я принёс тебе цветы, — начал он и положил их на мемориальный камень. — Это же твои любимые. Голубые орхидеи, — мягко улыбнулся он, внезапно кое-что вспомнив, вглядываясь в этот цвет индиго. — Помню, в нашу пятую годовщину у нас был засажен ими весь сад… Потому что ты сказал, что они напоминают тебе обо мне. Красивый, яркий и бесконечно сильный, но всё такой же нежный. Моя судьба, моя любовь, мой Луи, — читал он, вспоминая строчки, которые написал ему Зейн. — Это было выгравировано на каменной тропинке, ведущей к синим орхидеям. Ты сказал мне, что они очень редкие и практически не встречаются в мире, и что ты заплатишь любую сумму, лишь бы окружить ими себя и меня, потому что это самое великое счастье в мире. Это словно утопать в море всепоглощающих синих волн. Вот что ты тогда сказал, — Луи сделал паузу и задумался. — Не знаю, понял ли я, что ты тогда имел в виду, или нет… Луи пожал плечами, осторожно переступая ногами по сырой земле, на которой стоял. Как ему нужно закончить этот разговор? — Итак… Гарри и я возвращаемся в Англию, — перевёл тему Луи, намеренно избегая того, что действительно собирался сказать. — Думаю, это хорошо, понимаешь? Снова оказаться дома. Я пропустил это. Ты тоже, правда же? У нас никогда не было дома. Я не хочу сказать, что Калифорния была плохим местом для жизни или ещё что-то… Просто тут никогда не шёл дождь, а я люблю его. Он смывает всё, и после вокруг всё кажется свежим. Мирным. Даже не знаю. Луи продолжал ковырять землю носом ботинка, тревожно почёсывая затылок. — Ох, знаешь, что? Это было чистой случайностью, но я всё-таки попробовал эскарго, когда был во Франции, и, о Боже, ты был прав! Эти улитки отвратительны. Такие склизкие, похожие на грубую резину. Ужасно! — вспоминал Луи. — И я понятия не имею, как Гарри могло это понравиться. Честно говоря, это не так ужасно для деликатеса, но, клянусь, конский навоз и то лучше. Я должен был тебя послушать, — рассмеялся Луи, и в уголках глаз появились искренние лучики морщинок. — Это меня немного напрягает… И мы оба знаем, что вообще-то всё хорошо. Но, клянусь, если бы ты видел, как я давился этими улитками, то просто бы рассмеялся и дразнил меня всю оставшуюся жизнь. Я почти слышу, как забавно ты хохочешь мне на ухо. Луи нервно провёл языком по губам, улыбка исчезла с его лица, когда он думал, что сказать дальше, рассматривая травинки под ногами. Одна из них была слишком длинной, ярко-зелёной по сравнению с другими на газоне. Интересно. — На самом деле я не просто так сюда пришёл, — снова начал Луи и вырвал травинку. — Я пришёл сюда не просто рассказывать глупые истории и предаваться воспоминаниям или подарить тебе цветы. Я просто… Не знаю… Мне тяжело это сказать. Но я сделаю это… В конце. Луи перекатывался с пятки на носок, кусая губы и накручивая на палец травинку. Наверное, он был просто не готов к этому. Возможно, было просто очень рано. Но прошло уже два года, и если Луи не сделает это сейчас, то когда? Неужели он будет ждать и готовиться всю оставшуюся жизнь? — Знаешь, я прыгал с парашютом, — как бы случайно объявил Луи, всё ещё задыхаясь от настоящих слов, которые застряли у него в горле, слова, которые так отчаянно рвались высвободиться из клетки души. — Да, это было страшно, — продолжал он, решив придерживаться этой простой темы. — Думаю, тебе бы понравилось. Просто потому, что в этот момент ты чувствуешь себя свободным, видишь острые скалы и слышишь рёв воды под собой, и всё так стремительно приближается, что кажется, будто ты вот-вот умрёшь. Ты бы кричал, ругался, потому что тебе бы казалось, что ты не способен всё это пережить. Все нервы напряжены, эмоции берут вверх… Что-то такое. Наверное, это всё адреналин. Но он такой сильный, — Луи замолчал, вспоминая всё это. — А потом… Ты внезапно чувствуешь спокойствие и умиротворённость. И понимаешь, что на самом деле у тебя есть силы всё это пережить, и что всё будет в порядке, что ты в безопасности. Тогда ты чувствуешь себя уверенным и спокойным. Даже не знаю… Голос Луи сорвался, он замолчал, обращая всё своё внимание на истерзанную травинку, с которой всё это время играл, и прохладный ветерок витал вокруг него. — Чёрт! — внезапно простонал Луи, раздражительно подняв руки и бросив травинку на ветер. — Гарри был прав: я должен был записать всё то, что хотел сказать, потому что на бумаге это проще сделать, — он спрятал лицо в ладонях. — Почему это так сложно?! Наверное, потому, что я так долго избегал этого, — возмущался он. — Дерьмо… Если бы ты был здесь, наверное, ты бы сказал, чтобы я не торопился. Попросил глубоко вздохнуть и выдохнуть, и всё пойдёт само собой, — тихо пробормотал мужчина, глядя на свежую траву под ногами. — Итак… Думаю, я попробую так сделать. Да. Луи глубоко вздохнул, тревожно вжимая руки. Он посмотрел на небо, всматриваясь в успокаивающую безмятежность небосвода. Небо было мрачным, непрозрачным, однообразным и серым, солнца нигде не было видно. Толстый туман стоял в воздухе, освежая колебания Луи. Он чувствовал себя мрачным, словно туман окутал и его. — Я скучаю по тебе, Зейн, — признался Луи, наконец говоря то, что так давно собирался, просто позволяя речи литься самой собой. — И это правда. Я очень скучаю по тебе, милый. Иногда я ловлю себя на мысли, что, возможно, это просто шутка, розыгрыш, который ты затеял. Но я постоянно забываю о том… Что ты уже умер, — признался он, свесив голову. — Я скучаю по тебе. Я просто… Думал о тебе, о всех тех вещах, которые произошли… И не знаю… Дерьмо! — вздохнул он, снова расстроившись. — Ты знаешь, что Гарри простил тебя? Знаешь? — спросил он, и голос его звучал горько и шокировано. — Он сделал это. Не знаю, как и когда, но сделал, и я его не понимаю. Прощение помогло ему оправиться, помогло двигаться дальше и начать новую жизнь вместе… Но я… Я не могу этого сделать. Я не могу идти дальше! Я не могу тебя простить! Как бы ни старался, — сердито кричал Луи. — Я был зол на себя и тебя, потому что не мог смириться с тем, что Гарри прошёл через всё это дерьмо, что шрамы окутали не только его тело, но и душу, и после всего этого он тебя ещё и простил! Вот так просто! Как такое могло произойти? Как? Как он мог быть расстроен больше, чем я? Но потом я понял, что не ты один бегал от самого себя. Я тоже. От своих чувств, от выбора, от эмоций, — признавался Луи, больше не повышая голоса. — Я боюсь отпускать тебя, Зейн. Я напуган. Он пальцами ласкал ветер. — Я мог бы попытаться игнорировать это и полностью отбросить все мысли, но прошло уже два года с твоей смерти, а всё это так и не исчезло. И я никогда не смогу это сделать, если продолжу игнорировать все эти вещи, буду бежать от всего, что меня пугает. Гарри думает, что есть какая-то другая причина, но… Я здесь только ради себя, — решительно ответил Луи. — Я должен сделать это для себя. Я никогда ничего не решал в этой жизни, всегда кто-то делал это за меня. Но теперь это должен сделать я. Мне нужно было дорости до этого момента. Прийти к мысли, что я должен буду произнести это вслух. И вот я… — Луи вздохнул, вновь посмотрел на облачное мрачное небо, и ему показалось, что всего этого слишком много для него одного. — Боже!.. Луи слабо опустился на траву и заплакал. Он освобождал свой ум, свою душу и сердце, больше не сдерживал себя, высвобождая печаль, гнев и страх. Сложное разочарование, упрямую вражду и всепоглощающую печаль. Луи отпускал всё это вместе с громким криком, вместе с рыданиями, становясь абсолютно пустым. Когда крики стали стихать, Луи закрыл глаза, глубоко задышал, вновь попытавшись вернуть над собой контроль. Несмотря на это, новая волна отчаяния вместе со слезами нахлынула на него. — Зейн, я прощаю тебя, — прошептал он на ветер, и солёные слёзы горячими дорожками потекли по его щекам. Похоже, рухнул последний замок с обременённого сундука, в котором он прятал все свои чувства и эмоции. Луи вновь глубоко задышал. — Я прощаю тебя, я прощаю тебя, я прощаю тебя, — повторял он, не в силах это остановить. Он ощущал себя так хорошо, когда наконец нашёл в себе силы сказать это, заплакать, закричать, просто позволить себе хоть что-то чувствовать. — Я прощаю тебя за всё, что ты сделал и что не делал, — глубоко дышал он, размазывая слёзы по щекам. — Я больше не хочу это терпеть. Больше не хочу обвинять тебя. Я не хочу портить наши воспоминания горечью и негодованием. Я хочу отпустить тебя, — он всхлипнул, и вода текла из его покрасневшего носа, а слёзы по щекам. — Зейн, я хочу помнить то, что ты просто был у меня. Я хочу помнить только хорошие времена, которые мы делили с тобой. Я хочу помнить, как любил тебя, как мы были счастливы в браке. Я хочу помнить тебя таким, каким всегда знал. Ты был так добр ко мне, милый. Всегда. Ты был замечательным мужем и хорошим человеком, — убеждённо говорил Луи. — Я знаю, ты оступился и совершил ужасную ошибку, но я также знаю, что ты не хотел причинять боль мне… Или Гарри. Ты не знал, что всё так обернётся, ты тоже был жертвой. И ты хотел поступить правильно… Хотел всё исправить. Боже, ты был таким храбрым, Зейн. Правда, — с благоговением говорил он. — Отец гордился бы тобой и был бы счастлив от того, кем ты стал. Он действительно бы так думал. Я знаю. Ты умер героем. Храбрым героем. После всего, что произошло, я сомневался в тебе… Но я знаю, что ты действительно любил меня всем сердцем, знаю, что всё, что между нами было, реально, — с тяжестью в голосе шептал Луи. — И я бы хотел сказать это раньше… Хотел бы прийти к тебе раньше, и мне так жаль. Но я хочу, чтобы ты знал, что я больше не держу на тебя зла. Некоторое время Луи просто неподвижно стоял в полной тишине, позволяя себе оплакивать бывшего мужа. Это было не похоже ни на одно чувство, которое он когда-либо испытывал к нему, но это было настоящим, бесценным и убедительным шагом в процессе исцеления. — Наверное, я должен идти. Хазза ждёт меня, но… Мне правда было приятно снова поговорить с тобой, милый. Мне не хватало наших длинных бесед. Думаю, я когда-нибудь вернусь сюда и обязательно зайду к тебе, — Луи оставил поцелуй на ладони и приложил её к холодной поверхности камня прямо над выгравированным именем Малика. — Пока, Зейн.***
В довольно прелестном пригороде Манчестера Гарри и Луи наконец-то нашли покой. Это был причудливый, мирный район с зелёными лужайками и белыми заборами, где все соседи знали имена друг друга, и кто чем жил. Там больше предпочитали мини-фургоны, чем роскошные кабриолеты, а вместо дорогих статуй и бесценных произведений искусств украшали газоны керамическими фигурками, пекли на продажу и готовили лимонад, бегали по дорожкам, играли в футбол и катались на велосипедах. Там на заднем дворе устраивали барбекю в выходные и праздники, и это был не просто предлог выпить или устроить вечеринку, чтобы наутро ничего не вспомнить, это был шанс познакомиться и объединиться, по-настоящему отпраздновать все приятные праздники. Это была традиция. Там они и поселились. И у них был дом, который они всегда хотели. Несмотря на то, что у них были высокие финансовые возможности, Гарри и Луи жили намного ниже своих средств, как все простые люди вокруг. Луи вновь начал писать. Он подписал контракт с издательством и был намерен опубликовать свой первый бестселлер, вдохновением для готового послужили все прошлые воспоминания. Он вновь находил радость в рукописях и больше не чувствовал принуждение и неловкость. Он любил сидеть на диване с чашечкой чая, скрестив ноги на коленях Гарри, а ум отправлять в полёт, пока пальцы плясали по клавиатуре. Иногда это было похоже на то, что он не мог перестать писать, импульсивно записывая заметки на салфетках или на оборотной стороне чеков. У Луи было столько времени подумать, поразмыслить, что теперь его творческая плотина сломалась, и он смог наконец выразить себя. Помимо серии случайных хобби, Гарри решил открыть свою некоммерческую организацию, чтобы начать работать. Найл предложил ему вернуться в агентство, но он отказался. Гораздо лучше жить своей жизнью как можно мирно, делая всё возможное, чтобы добиться успеха в благотворительных объединениях. Он полностью погрузился в это дело, найдя в нём облегчение и удовлетворение. Несколько лет назад Гарри был пустой оболочкой, его сердце было тяжёлым и холодным, а тело безжизненным и истерзанным, но изо дня в день Луи замечал, как сердце вновь согревалось, а мёртвые глаза стали яркими, и в них появилась жизнь. Гарри ещё не совсем вернулся в нормальную жизнь, ещё полностью не нашёл себя, но он только начинал становиться лучше с каждым днём. Когда Гарри и Луи только вступили в свою новую семейную жизнь, то нашли гармоничный баланс. И, может, они не могли так легко понимать друг друга, должны были чувствовать себя незнакомцами, но на самом деле они даже не замечали, что у них когда-то был такой длительный перерыв. Словно ничего вообще не происходило. Были только они, вместе, и жили той жизнью, о которой всегда мечтали. — Гарольд, мой милый, драгоценный Гарольд, — смеялся Луи, саркастически качая головой в наигранной драме. — Как ты можешь быть таким изящным и неуклюжим одновременно? — Эй, это вовсе не так, — фыркнул Стайлс, лёжа на полу в спальне, запутавшись в конечностях, и спутанные волосы спадали ему на лицо. — Честное слово, я воплощение элегантности и изящности. Луи встал на колени на краю кровати и нежно улыбнулся, закатив глаза. — Почему ты такой неуклюжий? — Послушай, — Гарри убрал волосы с лица и прищурился на Луи, в шутливом обвинении указав на него пальцем. — Я просто поскользнулся на твоём ботинке. И это не значит, что я неуклюжий. — Если мне не изменяет память, то твои танцы говорят об обратном, — произнёс Луи с улыбкой на губах. — И не надо отрицать это. — Это было давно, — настаивал Гарри, и эта мысль ему не нравилась. — Да, я был неуклюжим подростком, но сейчас я вырос и обрёл контроль над своим телом. — Знаешь, неваляшка всегда такой и останется, — по-доброму дразнился Луи, дерзко пожимая плечами. — Всё в порядке, я всё равно буду любить тебя, даже если ты не изящный ангел. Гарри смущённо посмотрел на Луи, встал на ноги и отправился в ванную. — Итак, я ухожу, а до тех пор… Дерьмо! — Гарри, не посмотрев, куда шёл, поскользнулся на втором ботинке Луи и вновь упал на пол. Луи корчился от истерического смеха, потому что два грандиозных падения Гарри за это утро были выше его сил. Гарри, как ни в чём не бывало, с негодованием поднял голову и пошёл дальше. Через пару минут он просунул голову из-за приоткрытой двери, прикусывая нижнюю губу. — Я всё ещё грациозен, — выдохнул он, щекой коснувшись дверного косяка. — Это так, на заметку. — Угу, — хмыкнул Луи, всё ещё лёжа на кровати. — Конечно, Хазза.***
В хорошие дни всё налаживалось, плохие дни пошли на убыль и не так часто встречались. Ужасы прошлого остались позади, превратились в угасающую и исчезающую альтернативную реальность. В такие прекрасные моменты Луи осмеливался думать о большем. У него была одна идея всё-таки начать семью. Он всё тщательно взвесил и был ко всему готов. После всего, что произошло, после всех этих неудач в жизни, он был к этому готов. Это то, что ему было нужно. Ещё в браке с Зейном он думал об этом, хотел заполнить этот пустынный особняк малышами. Но проблемы Блэкстоун, один конфликт за другим, и Малик отказался от этой затеи. Он не хотел создавать полноценную семью, когда у него не было возможности наслаждаться этим и помогать, когда он не мог быть активным и вовлечённым отцом, потому что работа не позволяла. Но он обещал найти время, когда будет не так занят компанией, тогда они смогут жить так, как всегда мечтали, но это подходящее время так и не наступило. И теперь, когда ему уже давно за тридцать, и он вновь вступил в брак, живя в уютном семейном гнёздышке, Луи думал только о том, чтобы воспитывать ребёнка. Они с Гарри мечтали об этом, когда были моложе, но теперь, когда эта перспектива казалась такой возможной, Стайлс немного сдерживался. — Гарри, что случилось? — спокойно спросил Луи, стоя рядом с ним с чашкой чая. — Я сказал или сделал что-то не так? Мужчина ничего не говорил, но одного его взгляда было достаточно. Луи прекрасно знал это молчание. Гарри не нужно было ничего делать, Луи и так понимал, что что-то не так. И он надеялся, что сможет обезвредить бомбу до того, как она взорвётся. — Что бы там ни было, ты всегда можешь мне рассказать, любимый. Знаешь… Просто поговори со мной, — легко подталкивал его Луи, прикасаясь к обнажённой груди. Он убрал чашку на столешницу и всё своё внимание сосредоточил на муже. Гарри тяжело вздохнул, заставив себя посмотреть Луи в глаза. — Я просто думал о нас… О детях… — он оставил предложение незаконченным. — И что не так? — тихо спросил Луи, наклонив голову. — Ты же всегда обожал детей. — Да, я знаю, но… Это было раньше, — он снова замолчал, позволив голосу опуститься до едва слышимого шёпота, когда он перевёл взгляд с лица Луи на свои босые ноги. — И? — Луи лаского приобнял его за талию, пытаясь успокоить. — Что, если я не смогу о них по-настоящему заботиться? — тут же выдал Гарри, снова встретившись с ним взглядом, и на этот раз он выглядел омрачённым и взволнованным, словно небольшой шторм назревал у него в голове. — Не говори так, — ответил Луи, покачав головой, как будто всё сказанное было полным абсурдом. — А если у меня не получится? — серьёзно спросил Гарри, ещё больше идя на конфликт. — Почему нет, милый? — поинтересовался Луи, пытаясь понять, откуда у Гарри такие мысли. — Потому что я… То есть… — Стайлс не знал, как сказать. — Я просто… Я не… Не умею любить. Луи нахмурился, не понимая, что Гарри подразумевал под этим. — Но это неправда. Ты способен на любовь, тебе уже намного лучше. Ты далеко ушёл, и я горжусь тобой. — Да, мне уже лучше, — горько произнёс Гарри, делая шаг назад. — Но я всё ещё разбит, Луи. Я ужасен, я запутался, я испорчен. Я всё ещё пустая оболочка без души! — С чего ты взял? Ты же знаешь, что это неправда? — защищал его Луи и в то же время старался не повышать голос, когда Гарри едва сдерживался. Он снова прикоснулся к нему, попытался успокоить, прежде чем всё зайдёт слишком далеко. — Не говори так больше. — Но это правда, Луи! — Стайлс раздражённо вскинул руками, снова оттолкнув Луи. — Я знаю, что мы больше не говорили об этом, что старались игнорировать прошлое, чтобы стать лучше или ещё что-то, но… Дерьмо! Но факт в том, что я ужасный человек! Я испорчен. — Гарри, пожалуйста, — Луи снова пытался достучаться до него, когда Стайлс сердито кричал ему в лицо. Это было так давно, когда Гарри в последний раз заболел всем этим и вспоминал прошлое, и тогда был страшный день. Прошло много лет, его уже давно ничего не волновало, но всё началось заново, и было похоже, что Гарри говорил серьёзно, и не было надежды остановить его в этот момент. — Я убивал людей, Луи! Я убийца! — слепо кричал Гарри, словно его поглощала какая-то неумолимо мощная ярость. — Я убивал настоящих людей с реальными жизнями. И видел, как убивают другие. Я наблюдал, как они страдали и умирали. Я видел такие вещи, о которых страшно вспоминать. Это ужасно, разрушительно, отталкивающе. Когда я закрываю глаза, то вижу их лица, каждую секунду слышу их крики. И это преследует меня по сей день. Луи чувствовал, что они только начали делать уверенные и позитивные шаги вперёд. Но все они были незначительными по сравнению с возвращением назад, и он не знал, как это остановить. — Я понимаю, но… — Я весь в шрамах, Луи, — хрипел Гарри, грубо встряхивая Луи, не в силах остановить себя. — Не только по всему телу, но и в душе! Они всегда будут там! И это нельзя изменить. Их нельзя стереть. Ты не можешь просто взять и сделать всё лучше. То дерьмо, что я видел и делал, уничтожает меня. — Остановись, Гарри! Прекрати кричать на меня, — внезапно повысил голос Луи, прежде чем понял, что сделал. Ему не нравилось ругаться с Гарри, потому что обычно это не решало ситуации, но в этот раз он просто не мог ничего поделать. За последние годы Стайлс редко кричал на Луи, но никогда это не происходило с такой агрессией. — Я не хотел тебя огорчать… Просто… Забудь об этом. — Боже, — задрожал Гарри, встревоженный собственной вспышкой неконтролируемой ярости, наконец вернувшись в реальность. — Мне жаль, Лу… Так жаль, — выражение его лица тут же смягчилось, глаза в шоке моргали, когда он качал головой в искренних извинениях, а руки дрожали. — Я не хотел. Мне так жаль, любимый, — он тут же притянул Луи к себе, крепко обнял его, словно боялся потерять, или он мог внезапно исчезнуть. Он спрятал лицо у него в шее, вдыхая такой родной запах. — Прости меня. Луи стоял на месте, вытянув руки по бокам, позволив Гарри полностью обнять его. — Не сердись на меня, — слабый голос Гарри сломался, и Луи услышал, как судорожный вздох застрял у него в горле, словно Стайлс боролся и сдерживал свои эмоции. — Только не сердись, пожалуйста. — Никогда, милый, никогда, — шептал Луи, медленно подняв руки и сцепив их у него за спиной. — Я не знаю, откуда это взялось. Прости меня, пожалуйста, — бормотал Гарри, дрожа всем телом. — Но я пытаюсь. Я правда пытаюсь контролировать это, Лу. Клянусь, я… — Я знаю, всё в порядке, любимый. Всё хорошо, — мягко шептал ему Луи в шею, нежно поглаживая плечи. — Просто, если ты не хочешь детей, ладно, ничего страшного. — Это не так… — вздохнул Гарри, закрывая глаза. — Просто я не буду по-настоящему хорошим отцом. Луи в знак протеста покачал головой, всё ещё вырисовывая узоры у него на спине. — Нет, ты будешь самым потрясающим папой в мире. — Но я ничего не чувствую, Луи, и это так сложно. Я просто… Не умею… — уныло ответил Гарри. Томлинсон слышал печальные нотки в его голосе, слёзы, которые он сдерживал, и эмоции, которые подавлял. Гарри всегда держал такие вещи в секрете, не хотел открывать их для Луи. Может, он просто хотел так его защитить, чтобы Луи не думал о нём плохо, но после того, как они поженились, Гарри всегда скрывался, и Луи не понимал, почему. Он оторвался от Гарри, прикоснулся к его лицу и заставил посмотреть себе в глаза. Он ласково провёл большим пальцем по гладковыбритой щеке, стёр отвратительную слезу и встретился с ним взглядом. — Ты любишь меня? — Конечно, я люблю тебя, — ответил Гарри без тени колебаний или сомнений, а туманный взгляд был искренним. — Тогда позволь себе чувствовать, — мягко начал Луи. — Ты не можешь любить меня и ничего не ощущать. — Но я всегда любил тебя, Лу. Ты вся моя жизнь, — взгляд Гарри был таким выразительным, что на это было больно смотреть. — Но что, если я не смогу полюбить кого-то ещё? Вдруг я причиню им боль или… — Но ты можешь, милый, можешь, — настаивал Луи, держа его лицо в ладонях. — Я знаю, что можешь, что ты способен на любовь и многие другие вещи. У тебя есть чувства, Гарри, и не только ко мне, а к жизни в целом. К тебе самому. Ты не оболочка, не пустой или мёртвый сосуд. Ты хороший человек, и мне не нравится, когда ты так негативно о себе отзываешься. Гарри опустил голову, пальцы Луи всё ещё ласкали его щёки. Каким-то образом Стайлсу всегда удавалось казаться маленьким и потерянным, решительно отталкивающим от себя всех вокруг. — Я знаю, что иногда ты сомневаешься в моих чувствах, в том, как ты видишь себя… И это ужасно, — Луи лёгким непринуждённым движением заставил Гарри снова посмотреть на него, встретиться с его искренним и тёплым взглядом. — И мне бы хотелось, чтобы ты видел себя так, как вижу я. Гарри долго и мучительно смотрел Луи в глаза. И сердце Томлинсона разрывалось, как в первый раз, когда его муж закрылся в себе. Он видел, как Стайлс пытался уйти от ответа, но всё же отчаянно в нём нуждался. И Луи было больно от того, что Гарри боялся узнать, каким видел его Луи. — И какой я в твоих глазах? — прошептал Гарри ужасно тихо, сначала затаив дыхание, а потом решившись на вопрос. Луи наклонил голову, его взгляд был мягким и эмоциональным, когда он наблюдал, как менялось выражение лица Гарри. — Ну… Когда я смотрю на тебя, то вижу кого-то невероятно смелого. Кого-то бесстрашного и мужественного. Того, кто прошёл через многое и пережил ужасные и несправедливые вещи, но остался таким же прекрасным и вдохновляющим. Я вижу человека, который никогда не перестаёт работать над собой. Ты очень стараешься, милый. Ты действительно это делаешь. И я вижу, как ты борешься со своими внутренними демонами, — мягким голосом продолжал он, пальцами скользя по лицу. — Я вижу доброго и заботливого мужчину, который всегда внимательно смотрит на других. И ты настолько самоотвержен, что готов пожертвовать собой в мгновение ока ради тех, кого любишь. Гарри молчал, сдержанно глядя на Луи, и осторожно вздохнул, всё ещё не веря в происходящее. — Это нормально — совершать ошибки, и нет ничего страшного в том, чтобы продолжать их делать, если ты что-то портишь или ломаешь, или не можешь собрать воедино. Но мы можем делать это вместе. Ты не одинок, Гарри, тебе не нужно быть всё время сильным для меня, — успокаивал его Луи, поглаживая по щеке. — Прошлое действительно уродливо, это не может не расстраивать, и я ненавижу это… Но так случилось. Это произошло, это реально, это повлияло на тебя так же, как и на меня, но мы должны научиться с этим жить. Если хочешь, мы можем поговорить об этом. Каждый день, если потребуется. Если хочешь плакать, плачь, милый… — шептал Луи, и слёзы текли по его щекам. — И я буду плакать вместе с тобой, чтобы помочь пройти через всё это. Что бы тебе ни потребовалось от меня… Я всегда с тобой. Ты не одинок. Тебе не нужно ничего от меня скрывать. Луи видел, как слёзы, которые всё это время сдерживал Гарри, не переставая текли по его щекам. — Гарри, я женился на тебе. На уродливых, хороших, плохих вещах, но это всё ты, — шептал Луи, прижимая его голову к себе. — Я знал тебя раньше и тогда любил. И я знаю тебя настоящего и всё ещё люблю. Тебе не нужно сдерживаться или изображать кого-то другого, кто, как ты думаешь, мне нужен. Но на самом деле я нуждаюсь в тебе настоящем. Я поклялся, что найду тебя и буду стоять рядом с тобой, каждый день напоминая о том, как сильно я тебя люблю даже в такие плохие дни, когда ты отталкиваешь меня, — говорил Луи, и новый порыв эмоций захлёстывал его с головой. — Я так сильно люблю тебя, Гарри. Так сильно. И мне больше ничего не нужно, кроме крепкой и большой семьи вместе с тобой. Но я никогда не буду принуждать тебя к этому, я не хочу заставлять тебя, если ты не готов. Луи шмыгнул. — И если тебе кажется, что ты не справишься с этим, или думаешь, что не готов, то всё в порядке, я понимаю. Но не позволяй своим мыслям, из-за которых ты не хочешь ребёнка, убивать тебя. Не принимай вещи, у которых нет оснований и причин, за реальность. Я не лгу, когда говорю, что люблю тебя. И обещаю любить, даже если наша семья будет состоять только из нас двоих. Ты вся моя жизнь, я нуждаюсь в тебе, — шёпотом обещал Луи. — Только ты. Гарри сократил пространство между ними и снова спрятал лицо в его плече. Луи обнимал мужа и плакал вместе с ним, мягко и горячо шепча «Я люблю тебя» ему в волосы. Гарри коконом обвил его, обнимал с непреодолимой силой и преданностью. Луи не думал, что Гарри что-то ему скажет, он просто хотел, чтобы Стайлс его услышал и понял. Но потом слабо, едва различимо… Луи слышал его. Это не та фраза, которую он ожидал, думая обо всём этом, но она тоже имела свой особый смысл. Это был шаг к принятию себя. — Спасибо, Лу.***
Ева была красива. Наверное, самое красивое и невинное создание, которое когда-либо видел Луи. Её кожа была чистой, мягкой и гладкой. Её лицо было маяком надежды и сдержанным обещанием. А само её существование было похоже на сон, на стремление и идеал, слишком прекрасное, чтобы быть правдой. И она принадлежала им. Абсолютно. Их шанс, их дар, их чудо. Ева была по-настоящему красива. И Гарри любил её, просто обожал. Луи мог вечно смотреть на то, как он нежно прижимал её к груди, обнимая крошечную фигурку руками. Он видел, как Гарри заботливо обращался с ней, смотрел на неё так, словно она была самым ценным и редким сокровищем во всём мире. Луи видел, как искренне и ярко Гарри улыбался ей. Ева зажигала его взгляд, дарила тот свет, который давно потух, и казалось, что он безвозвратно потерян. И в нём бурлили отцовская нежность и любовь, которые нельзя было подделать или купить, только получить. Хотя, если честно, сначала Гарри был немного озабочен. Он боялся брать её на руки или прикасаться, не хотел причинять ей боль. Он переживал ещё до её рождения, бредя тем, что окружил заботой и исключил все лишения их суррогатную мать, и это только подтверждало то, каким заботливым он был. Страхи Гарри были дикими и необоснованными, но он постоянно работал над этим с Луи, а теперь у них появилась Ева. Гарри говорил, что она была точной копией Луи, с такими же яркими голубыми глазами и мягкими карамельными волосами, маленькими веснушками, украшающими её румяные щёки. Он говорил, что не может не любить её, потому что она напоминает ему Луи. Но Томлинсон знал, что это неправда, что Гарри и так любит девочку, как родную дочь. Он просто не хотел признавать, что способен на теплоту, сострадание и мягкость, но он всегда таким был, и Луи был счастлив стать свидетелем такой трансформации, когда подлинное счастье однажды озарило его лицо. Даже если она была биологической дочерью Луи, то всё равно тянулась к Гарри, словно не было никакой генетики или родословной. Ева льнула к нему, радовалась его любящим рукам, а добрейший взгляд оживал, когда она видела его или слышала глубокий голос. И девочка помогала Гарри. Помогала остаткам окаменелой горечи и льда покинуть его сердце. Она помогала ему посмотреть на себя с другой стороны, понять, что теперь он играл другую роль: роль мужа и отца. Ева, чьё имя означало жизнь, носила его по праву, потому что собирала души Гарри и Луи воедино по маленьким осколкам. Она проживала каждый свой день с радостью и с чистой удовлетворённостью. У них была семья и до этого, но малышка делала её не только полной и цельной, но и настоящей. — Она спит так же, как ты, — прошептал Гарри. Ева спокойно лежала в своей маленькой кроватке у головы Гарри, и он с любовью и нежностью изучал её. — Правда? — спросил Луи, глядя на спокойную и расслабленную девочку. — Да, — решительно подтвердил Гарри и повернулся к нему. — Она так же морщит носик, потом сладко потягивается и причмокивает, пока сон вновь не возвращается к ней, — говорил он с тёплой улыбкой на губах. — Как и ты. — Серьёзно? Я тоже так делаю? — хихикнул Луи и любовно посмотрел на Гарри. — Всегда, — улыбнулся он, взял Луи за руку и оставил на внутренней стороне ладони мягкий поцелуй. — Значит, ты признаёшь, что наблюдаешь за мной, пока я сплю? — с любопытством поднял бровь Луи. — Виноват, — бесстыдно пробормотал Стайлс и стал оставлять череду поцелуев вверх по всей руке Луи. — И я не только признаюсь, что слежу за тобой, но я хочу честно сказать, что это невероятно мило. Луи ласково рассмеялся, спрятав лицо в мягкой подушке. Гарри хихикнул вместе с ним, и глубокие ямочки появились на его покрасневших щеках. — Думаю, это оно и есть, — прошептал Гарри после того, как успокоился, и комната вновь погрузилась в тишину. — И что же это? — спросил Луи, выразительно моргая. — Это то, чего люди так отчаянно хотят достичь. То, что они всегда хотели иметь… — говорил Гарри, но фактически не отвечал на вопрос. — То, что люди ищут всю свою жизнь… — Ну что же это? — Луи приподнялся на локте и с любопытством посмотрел на Гарри. — И оно у нас есть, — смутно продолжал Гарри. — Здесь и сейчас… — Что у нас есть? — снова выпытывал Томлинсон, хмуря лоб в непонимании. — Счастье, — наконец ответил он, и искренние радость и спокойствие читались в его расслабленных чертах. Взгляд Луи стал ещё теплее, маленькая улыбка появилась на его лице, когда он посмотрел сначала на спящего ребёнка, потом на Гарри, ласково погладив его по щеке. — Ты счастлив? Гарри посмотрел на Еву, свою доченьку, погладил её по маленькой спинке. Он коснулся головой подушки и посмотрел на Луи, проведя его по скуле. — Да… — мягко ответил Гарри и кивнул. — И я не хочу… Я не хочу всё это забывать. — Почему, милый? — спросил Луи, наклонившись к нему немного ближе. — Я… — начал объяснять Гарри. — Я столько времени потратил на то, чтобы забыть прошлое и никогда его не вспоминать, желал вернуться назад и всё стереть. Но только благодаря этому я сейчас здесь. Здесь с тобой прямо сейчас, в этот самый момент. С вами обоими. И только благодаря моему прошлому я могу по-настоящему ценить своё настоящее, — он смотрел на Луи искренне, с полным признанием. — Я не хочу забывать. Луи наклонился ещё ближе, соединив их губы в страстном, но в то же время сдержанном поцелуе. — Я люблю тебя, Гарри. — Я знаю, что это правда, — прошептал Стайлс ему прямо в губы. — И я люблю тебя, нашу дочь… Всё. Я люблю нашу семью. Луи внимательно посмотрел в глубокие и настоящие глаза Гарри, наконец увидев в них полное понимание, принятие и удовлетворённость. Гарри не только знал, что значит любить, но и понимал, что такое быть любимым. Умел получать и отдавать взамен. Гарри осторожно очертил кончиками пальцев его грудь и нежно провёл по скуле, спросив: — Ты счастлив, любовь моя? Как понял Луи, счастье — это жидкость. Он чувствовал счастье в разных формах, во всевозможных направлениях, в разных местах и временах. Его счастье украли и вернули, его сердце было способно любить и биться сразу для двоих человек. И, хотя душевная боль омрачала его жизнь, он всегда любил, любит и будет любить. Он всегда будет помнить то, что ему выпал шанс испытать настоящую любовь в своей прошлой, настоящей жизнях и пронести это через года. — Я счастлив, да, — тихо кивнул Луи, признавая, что это правда. — Я счастлив, потому что я живу, что я с тобой, а ты со мной. Всегда.В этом мире нет ни счастья, ни несчастья, то и другое постигается лишь в сравнении. Только человек, испытавший истинное отчаяние, способен почувствовать наивысшее блаженство. Нужно встретиться со смертью, чтобы понять, как хороша жизнь. Человеческая мудрость заключена в двух словах: «Ждите и надейтесь». Александр Дюма — Граф Монте-Кристо
