Мой сложный дом. Летние каникулы

— Почему ты такая? — Я безбожная, Люси, я не могу быть другой.

***

      Чёрная и густая, словно кисель, ночь окутывала деревья и дула в лицо хвойный ветер. Люси обхватила себя руками и передёрнула плечами: на улице плюс семнадцать, а ей холодно, словно температура была минусовая. Тонкая кофта совершенно не грела, но зато позволяла не сидеть голой кожей на тёплом от дневного солнца железном блоке старинного подоконника. Проливной, но не леденящий дождь шуршал за распахнутым обшарпанным окном.       Перед глазами широкой стеной стоял тёмный лес. Белоснежный свет луны не цеплялся за высокие макушки, а лишь лёгким мазком затрагивал редкие ветви. Девочки сидели в старом заброшенном особняке, скрытом от городских глаз веером ветвистых лап. Пыльный и разваливающийся, дом стал надёжным убежищем от дневного зноя и ночной грозы, хотя сам, казалось, был готов заснуть до следующего их визита уже сейчас.       Хайку тряхнула длинными чёрными волосами и повернулась к подруге. Она была старше Люси всего на три года, а зато ростом превосходила на целых две головы. Высокая и костлявая, она обряжалась как кукла в старинные викторианские платья, или корсеты и джинсы в облипку. Её родители щедро выделяли на карманные расходы, поэтому в украшениях и нарядах девочка не отказывала себе.       Хайку сидела на сгнившей, но не сломленной кровати с грязно-бежевым балдахином и смотрела на зажжённую свечу в своей руке. Сама комната на втором этаже понравилась ей больше остальных, поэтому она чаще всего находилась именно в этой части особняка. Хайку красиво рассказывала о своих представлениях, что это — бывший дом городской «сумасшедшей», в которой она варила зелья и яды, проводила колдовские обряды и пряталась во дню.       Люси про себя отрицала подобное, представляя, что сидит в спальне покойной прабабушки, которую она никогда не знала (и откуда такая мысль?) полной старых костяных гребней для волос, скрипучих шкатулок, пыльных книжных страниц и мёртвых насекомых между оконными деревянными рамами. Запах старины и пожелтевшей бумаги пыльно оседал в лёгких, загадочно тянул из головы переплетение представлений и ассоциаций.       Шорох постели заставил Люси вздрогнуть. Хайку шумно вдохнула влажный воздух, смешанный с дождём. Она задумчиво запустила длинные и тонкие, как лапки богомола, пальцы в скрытый карман платья, приятно зашуршав плотной тканью. — Мне плохо, Хайку, — Люси потёрла виски.       Хайку скептически приподняла бровь и поскребла длинным ногтем застывшую капельку воска. — Почему ты постоянно жалуешься? Я тебе ничем не могу помочь, это — только твоя боль, и только ты можешь с ней порешать. А твои слова просто улетают в никуда, мимо моих ушей. И раздражают, если честно. — Вздох… — тихонько, сквозь зубы. — Если тебе так хочется кому-то поплакаться, то встань к зеркалу. Тот же эффект. — Я это поняла. Ладно, пойду я.       Люси одёрнула платье и отряхнула подол. На улице дождь, а тонкая кофта даже без капюшона. Ну и ладно, до дома можно добежать под деревьями и их ветвями, а когда дорожка перерастёт в дорогу, то там уже и конец пути. Придётся немного потерпеть. — Люси, мы хотели погадать, если ты не забыла, — Хайку взяла колоду карт, принадлежавшую Люси и стасовала потрескавшиеся картинки. — Ты обиделась что ли?       Люси покачала головой и махнула ладонью. Скрипучие ступени стонали от малейшего давления на них, а одна, особенно гнилая, даже проломилась. Всё из-за того, что девочка перестала держать себя в руках, а вернее — в тисках, и за обедом взяла маленький кусочек бисквитного рулета. Именно эта сладость осела на и без того дряблом теле и заставила деревяшку проломиться. Гниль и время не виноваты, виновата сама Люси. В наказание она итак уже оставила себя без ужина и, по приходу сюда, заставила тело запомнить десерт раскалённым воском. Её громкий крик навсегда засел в пустых стенах.       Дорога до дома была необычайно долгой. Гольфы вымокли насквозь, пропитались грязью, а эта самая вязкая жижа затекла в огромном количестве, когда тонкие балетки погрязли в особенно глубокой и ледяной луже. Люси стащила с ног и обувь и полосатые чулки, больше напоминавшие половые тряпки. Трава жгла босые ступни холодной влагой, опасно темнея и пряча в густой зелени осколки стекла и камней. — Эй, малышка Лауд, — вдруг окликнул знакомый голос. — Ты чего это по такой ночи разгуливаешь? Ещё и без обуви?        Машина с забавной фигуркой пиццы на капоте остановилась совсем рядом и ослепила зажжёнными фарами. Бобби, жених старшей сестры, работал в доставке пиццы. Вообще, у него было определённое место работы, но он шабашил и доставкой и контролёром в продуктовом магазине. Он приглашающе распахнул дверь подле себя и включил обогреватель. Люси помялась — не хотелось мочить сиденье платьем, да и грязью марать вычищенный коврик. Но Бобби кашлянул, развеяв все сомнения. — Не поздно тебе гулять? Три часа ночи уже, — убавил свет фар парень и осторожно поёрзал на сидении. — Да я… не уследила за временем. Всё нормально, родители в курсе, — соврала девочка и обняла себя. Раскалённый воздух обогревателя заставил толпище мурашек проступить через бледную кожу.       Когда тачка подъехала к дому, Люси поблагодарила Бобби и попросила его не ждать, потому что она войдёт через заднюю дверь дома. Бобби улыбнулся и, пожелав доброй ночи, поехал дальше. Он в пути рассказал, как перепутал адреса и вот уже только сейчас освободился после последнего заказа.       Задняя дверь была заперта. Изумительно. Люси затолкала гольфы в карман кофты и влезла через отодвинутую панель под лестницу, уткнувшись лицом именно в паутину. Стряхнув её, девочка поставила панельку на место и нашарила рукой решётку вентиляции. Она постоянно удивлялась, как умудряется пролазить в узкий воздуховод, не сотрясая его своим объёмным телом. Пухлые колени ободрались о всё время гуляющий железный лист и теперь кровоточили. Так, в третий такт ползти нельзя, там комната Луны и Луан. Старшая сестра находилась в турне, но ведь Луан никуда не делась. А рисковать и пытаться тихонько пролезть и думать не нужно было — сестрица оставляла видеокамеру на ночь включённой. Она надеялась, что во время сна ей придёт в голову остроумная шутка.        На такт левее находился тоже выход, но ровно в коридор. И не факт, что там не скрипит половица. Значит, нужно ползти вправо.       Люси не ожидала, что в ванной кто-то будет. Через решётку тусклый свет не был виден, так что она даже дёрнулась и запаниковала, испугавшись быть увиденной. Просидев ещё с добрых две минуты и не услышав никакого движения (быть может, кто-то встал в туалет?), она отодвинула решётку и вылезла. В ванной сладко пахло шампунем. Когда раздался всплеск, Люси еле сдержалась, чтобы не сматериться. — Люси? Ты что тут делаешь? — Линкольн, задремавший в набранной ванной, тупо заморгал, глядя на жалкую и вымокшую сестру. — Снюсь тебе, — улыбнулась Люси и показала язык. — От работы дохнут кони, ну, а я — бессмертный пони. — И она чмокнула брата в щёчку, надеясь ввести того в ступор и поверить в нереальность происходящего. Пусть думает, что это ему снится.       Пронесло… Тот закрыл глаза и вздрогнул, когда до него дошло, что лежит в холодной воде. И вообще — он лежит в воде. Выдернув пробку, Линкольн потянулся за полотенцем.        Люси прикрыла дверь комнаты. Вымыться не получится, а от неприятно липнувшей к телу одежды сковывало и морозило. На своей кровати храпела Линн. Люси кинула под кровать мокрую кофту, туда же отправила и платье. Всё завтра. Неприветливо косился с комода Эдвин — бюст вампира, её любовь. Люси вздохнула, глядя на него и подошла к зеркалу. Она видела себя из-за белой дорожки луны, сочившейся прямо из окна.       Из-за съеденного обеда и того кусочка рулета едва сглаженная складка под грудью снова начала нарастать, словно на дрожжах. Три дня на воде прошли зря. Люси со всей силы защипнула прослойку, оттянула её в сторону и отпустила, причиняя себе боль. Ляжки даже обхватить нельзя, это же какого размера должны быть её пальцы, чтобы сомкнуться вокруг? Позорище. Настоящее позорище, как можно было себя так запустить? Хайку вот легко обхватывала худущее бедро и с видом зарвавшейся сучки прикрывала глаза от гордости. — Ничего, скоро и я смогу, — пообещала она отражению и поспешила скрыть ненавистное тело под свободной толстовкой сестры. В остальной одежде девочка выглядела просто омерзительно: словно колбаса, обтянутая магазинной сеточкой. Поэтому спасение пришло в виде спортивных кофт и маек Линн. — Надо взять себя в руки, только уже серьёзно.       Вчера Линн что-то заподозрила, когда Люси обнажилась и вертелась возле зеркала. Она впервые перестала ругать себя за нелицеприятное зрелище в виде своей крупной фигуры и любовалась небольшими, едва только появившимися грудями. Линн скептически окинула её тело с ног до головы (ага, скривилась от омерзения, давно же Люси не скидывала кофт, вот и отвыкла сестричка видеть эту тушу), и начала что-то втирать о том, как пагубно влияют журналы со всякими калориями на малолетних идиоток. Вокруг таковых не находилось, значит, Линн имела ввиду Люси. — Эдвин, — обратилась брюнетка тихонько к бюсту, стоящему на комоде. — Прости, что я такая… Я обязательно возьмусь за себя, обещаю, я начну ухаживать за волосами, я начну украшать себя всякими цацками, наносить маски и похудею. Эдвин, я правда похудею, — голос сорвался на рыдания, пришлось быстро зажать рот, чтобы не разбудить Линн. — Прости, что я настолько омерзительна и трогаю тебя. Нет, это слишком мерзко, когда твоё идеальное белоснежное лицо трогают эти… пальцы! Ты достоин хрупкой элегантной аристократки, которая одним своим ледяным взглядом порочной стервы сводит мужчин с ума. Эдакая леди-вамп, неприступная, но желанная… Я стану идеальной, я буду стараться, чтобы стать достойной тебя. Прости, что раньше этого не замечала…       Она села на пол подле вампира и скрыла лицо в ладонях. Плечи подрагивали, но уже не от холода.

***

       С утра мама проснулась очень рано. На часах было около шести, даже Линн только-только продрала глаза и собиралась на пробежку. Когда сестра отряхнула спортивный короткий топик, дверь в спальню девочек открылась. — Дорогая, ты уже встала? — позвала Рита Линн. — Рановато ты что-то сегодня. —Как обычно, ма, — подмигнула Линн и, сунув ключ в карман шорт, вышла. — Люси, ты чего не спишь?       Синяки под глазами дочери чернились и почти сливались с её тёмными волосами. Она сидела, закутавшись в одеяло и кофту Линн, и заторможено моргала слипшимися ресницами. Её обычно густая чёлка несчастной паклей спадала на лицо. — Я… я… Не знаю. — Ты что ли заболела? — женщина опустилась на кровать Люси и приложила ладонь ледяному лбу. — Наоборот… Тебя знобит или что? — Не знаю.        Рита встала и вышла за лекарствами. Она уже забыла, зачем вообще зашла в комнату девочек, но, видимо, материнский инстинкт не подвёл.       Когда она дала дочери градусник и противовирусную таблетку, чуть поджала губы: Люси вообще не реагировала ни на что. Ни на солнце, сегодня скрытое за чередой туч, но озарявшее редкими лучами окно, ни на запах сладкого кекса, который уже подрумянился в духовке. Ранний подъём вдохновил Риту порадовать детей выпечкой. — Сегодня нам нужно поехать в магазин и купить вам одежду для лагеря, списки уже выдали. И ты так не вовремя заболела, — поцокала языком мать и забрала градусник. Температура была почти тридцать четыре градуса. — Ты что-то совсем ледяная, сейчас принесу чай.       Пониженная температура не на шутку встревожила и заставила нервничать, пока кипел чайник. Люси в это время заставляла себя расслабиться и прекратить дрожать. С каждым вздохом тело перестало содрогаться, но пальцы продолжало ломить. Она ни на секунду не задремала ночью, а, когда заворочалась перед подъёмом Линн, уже чуть не плакала от головокружения и озноба. Вода, которой она запила кругляш, была прохладной и чувствовалась в желудке даже своим количеством.       Каждое утро начиналось одинаково: с охлаждения где-то внутри стаканом воды. Первое время Люси это забавляло, она чувствовала себя маленьким аквариумом, который нельзя загрязнять едой. Теперь же, из-за семейных ужинов, приходилось чувствовать лишь лёгкое скопление жидкости. Желудок неприятно сжался и горько забурчал — пустота, совершенно мерзкая и надоевшая пустота. Вчера он сжимался от поступившей желчи и сока, когда бестолковая хозяйка запустила в рот пальцы и насильно вызвала рвоту. Сокращение прекратилось нескоро, а разъедающая кислота, казалось, ещё долго оставалась отвратительным привкусом на языке.       Рита подала кружку с горячим молочным какао. Люси прерывисто вдохнула и вздрогнула. — С сахаром? — едва шевеля бескровными губами. — С сахаром. А что? — Ничего.       Райское удовольствие — чувствовать сливочную сладость. Мягко и почему-то шоколадно стало ощущение внутри. По телу незримыми нитями расползлось чувство теплоты, задержавшееся где-то в районе грудной клетки. Тёплая мамина ладонь легла на колено. Эх, мама, мама… Не знаешь ты, что из-за тебя эти почти тридцать калорий придётся тщедушно пытаться вырвать. Хотя, из-за того, что они попали с напитком, уже поздно вырываться и что-то делать. Можно поставить кружку, притвориться сонной и обмякнуть, прислонившись к подушке, но нет. Слишком надоело мёрзнуть в мраке и удушающем одиночестве комнаты. — Ложись и спи. Я тебя разбужу, когда мы начнём собираться. Я уверена, ты будешь чувствовать себя гораздо лучше, — сказала мама и чмокнула в лоб, забрав из дрожащей руки кружку.       Лучше не стало. Тошнотворное головокружение заставило покачнуться, когда Люси нагнулась под кровать за платьем. Оно было сырое и грязное, поэтому осталось валяться в бельевой корзине. Люси закуталась в трикотажную кофточку с белым перевёрнутым крестом во всю грудь и застегнула пуговку джинс. Ремень нацепить не получилось — не хватало дырочек для железного язычка и он болтался в петлях джинс как ненужный кусок чёрной кожи. Странно… На вид девочка ещё больше увеличилась в объёмах и боялась, что прошлогодние тонкие джинсы не налезут и до середины бедра. Ан-нет, бёдра свободно скрылись за чёрным денимом, оставляя место для ещё одной такой же девочки. Хм… — Куда ты закуталась? — цокнула языком Лола и откинулась на спинку сидения. Она обмахивалась декоративным веером с блестяшками и распахнула окно автомобиля. — Жарища такая, щас помру. — Не «щас», а «сейчас», — завопила Лиза сзади. — Девочки, успокойтесь, пожалуйста, — мама завела машину и выехала на дорогу.        Учитель несколько раз сказала в школе, что летний лагерь — не только отдых, но и настоящий путь к самостоятельной жизни. Ребята должны быть обязаны соблюдать порядок и проявить дружелюбие по отношению к остальным. Как же, проявить…       В лицо ударил прохладный ветер и приторный запах парфюма Лолы. Люси скривилась и тряхнула головой, заставив чёрные пряди опасть на лицо.       После пробуждения она закрылась в ванной, сунула голову в набранную ванну и не хотела всплывать для свежего глотка воздуха. Потом передумала и поднялась. Расцарапанные руки и ноги горели от прикосновения к ним пенной воды, а глаза защипало от шампуня. Головокружение не проходило, поэтому снова хотелось закрыть глаза и скатиться по белому бортику, скрываясь под пенной толщей воды.       Люси всегда представляла свою смерть готичной и… романтичной, что ли. Вот над городом нависает ночь. Горят лишь свечи в тёплом воздухе ванной, где сладко пахнет вином и розами. Да, кровавые сушёные, щекотившие лёгкие своим сладко-гнилым запахом, смешанным с сочностью свежайших бутонов. Свечи везде, они плачут воском, капая по бортикам ванны, они пристроены в старинном канделябре и освещают бескровное лицо. Прекрасная бездыханная дева лежит в воде, в которой разбросаны густым волоком красные лепестки, её бордово-чёрное платье расстёгнуто на груди, где кровоточит рана. Да, если присмотреться, то покоится она не в воде, а в собственной крови. Напротив сидит вампир, наслаждаясь видом её мёртвого тела, но он не боится: скоро густые ресницы распахнутся, а синеватые губы приоткроются и нальются алым, обнажая клычки. Эдвин, перед самой смертью, обратит её в вампира и будет ждать их соития, шепча бархатным глубоким голосом беспрерывное: «Люси, Люси, Люси…» словно молитву.       Люси вздохнула. Жаль, что это зрелище на самом деле не будет настолько завораживающим. И Эдвин не придёт. Поэтому, она просто высушила тонкие волосы сестринским феном и пошла одеваться.       В руках она держала смятый листочек, текст которого был уже выучен: повседневная одежда, купальный и спортивный костюмы, медикаменты и обувь…       Идентичное руководство получили и сёстры с братом. Люси всё вычеркнула в первый же день и усмехнулась: можно было оставить лишь повседневную одежду. Участвовать в купаниях и спортивных играх она точно не собиралась. Линкольн копался в своих карманах и пытался безпалевно достать жвачку. Это у него не вышло: сестрицы тут же выставили руки в надежде получить мятную подушечку. — Подайте, Христа ради, — засмеялась мама и тоже выставила ладонь.       Люси раскусила подушечку и вздохнула от мятного вкуса, заморозившего всё нутро. Около магазина они разделились: Лори повела к бутикам близнецов, а мама оставила на себя Люси, Линкольна и Лизу. Одеть Лизу было нетрудным: вызубренный список уже лежал в кармане, отмеченный ровной колонкой галочек. Девочка получила обещанную купюру и поднялась на второй этаж в книжный магазинчик. — Так, теперь оденем Линкольна, отправим его в зал с игровыми автоматами, потом найдём одежду для Люси, и перекусим.       Линкольн послушно последовал за матерью. Казалось, что весь город в один день получил списки для лагеря и выехал закупаться. Торговый центр славился тьмой бутиков, но именно в этот орущие мамаши затащили орущих детей за сборами. Кабинки были битком набиты наваленной на них одеждой, девочки-подростки чавкали жвачкой и воротили носы от камуфляжной расцветки штанов, отдавая предпочтения джинсам со стразами.       Рита повела детей к мужскому отделу. Мальчишки безукоризненно хмыкали и держали стопки одинакового шмотья. Хе, видимо, тоже вдохновлённые отводом души в зале с игрушками. Мама, не глядя на размеры, быстро набивала руки Линкольна футболками и олимпийками, а потом повела его к общей кабинке, где незнакомая женщина провернула ловкую штуку: её дочь, уже померившая ворох одежды, закрыла кабинку изнутри и вылезла под дверцей. Линкольн расхохотался такой наглости и ткнул Люси в бок. Сестрёнка тоже пришла в восторг от увиденного, а потом, вдруг, легко скользнула туда же, открывая дверцу. Линкольн показал большой палец вверх и зашёл к ней. — Так, закройтесь здесь. Линк, начни примерять футболки, я поищу вещи для Люси и подойду к вам, хорошо?       Люси прикрыла рот ладошкой и захихикала. — Представь морду лица той толстухи, когда она увидит, что тут кто-то есть! Не признается же, что собственноручно они заперли кабинку. — Да, — снял рыжую майку брат, оголив подкаченный живот и молочную кожу. Ничего, скоро на отдыхе он будет загорать и станет бронзовый, словно из солярия. — Молодчина, Люс. Блин, зачем их мерить? Они же одинаковые, только цветом различаются.       Вскоре пришла мама и передала блеклые футболочки для Люси. Она, совершенно не смущаясь, стащила свой свитерок и натянула на себя одну. Та некрасиво повисла на плечах, словно была снята с более старшей девочки. — Мам, она мне большая! — приоткрыла дверь Люси, которая всё ещё недоверчиво пыталась втянуть живот, и разгладила ткань. Этикетка царапнула спину сзади, заставив поморщиться. — Видишь? — Как это большая? Ага, смотри-ка… Всю жизнь тебе брали сороковой-сорок второй размер, я думала ты наоборот… э-э, поднимешь «буковку». Ничего себе, погоди, я поищу маленький размер…       Она закрыла их кабинку и ушла. Не может быть. Просто невозможно, что за какую-то неделю убавиться в размере. Люси наоборот корила себя за два срыва, отдавшиеся ей отёками на лице и животе, а тут на тебе, футболка большая. — Люси, ты очень худая, — вдруг тихо позвал Линкольн. — М? Не издевайся надо мной, — попросила Люси и стащила с себя тряпку. — Я наоборот очень поправилась, не знаю как скинуть…       Брат очень недоверчиво глянул в глаза и, поджав губу, въелся взглядом в почти плоскую грудь, скрытую под кружевной майкой. Бюстгалтер девочка не носила — нечего было поддерживать. Он вспомнил налитые тугие груди Ронни Энн и ещё больше нахмурился. Выпирающие ребра Люси словно натягивали бледную кожу, а втянутый живот она придавила ладонью. — Держи, — подсунули новую футболку через дверцу. — Это самый маленький, меньше у них нет.       Стоило ли видеть Люси, когда эта крохотная тряпка идеально налезла, да ещё и свободно повисла на плечах? Девочка как-то счастливо всхлипнула и начала вертеться перед зеркалом. Налезла, самая маленькая… Не может быть, невероятно! Она распахнула дверь, выпуская брата и демонстрируя матери себя в сером-зелёном одеянии. — Я хочу такую же, только чёрную, — попросила Люси и заправила прядь за ухо. — Какое ещё чёрное? — тут же вспыхнула Рита. — Нет, моя дорогая, никакой черноты в лагере! Там солнце, жара, какая-никакая, но униформа! Нет-нет, и даже не проси.       Люси тут же поникла и с ненавистью шарахнула дверью. Треклятая тряпка полетела через дверцу. Тело уже не было таким стройным и красивым, а окрылённое настроение испоганилось до самой низшей точки.       Люси вышла из примерочной, отказавшись надевать остальные вещи. Мать начала сурово объяснять, что ничего подобного она и слышать не желает. Тут подошла та самая мамашка с дочерью, которая хотела начать ругаться из-за кабинки, но вовремя прикусила язык. — Вы уже закончили? — забасила мамашка.       Рита стиснула зубы и посмотрела вслед удаляющейся Люси. Потом нервно кивнула и, поставив Линкольна в очередь к кассе, поспешила за бунтаркой. — Я не буду носить то, что мне не нравится! — Прекрати! Дома носи всё что хочешь, но в местах, где положено носить форму, ты будешь носить форму! Я не хочу с тобой ругаться из-за одежды. — Я тебе всё сказала, — Люси села на лавочку в холле и принялась сдирать лак с ногтя.       Рита просто негодовала. Вовремя подоспела Лори и, выслушав мать, повела её к кассам и брату, где сказала, что пусть покупает полный набранный гардероб для младшей дочки, не слушая её огрызания.       Люси сидела напротив магазина с электроникой и наслаждалась видом на ровно слезавшую с пластинки ногтя поверхность лака. Чёрная тонкая плёнка упала на колени и рассыпалась. Да вот, конечно, всю жизнь мечтала носить зелёное и жёлтое, как же. Правила-правилами, но менять свои взгляды и предпочтения она не собирается. Кому нужно — те пусть и обряжаются в камуфляж и валят лазить по кустам и ночевать в лесу. И без того тошно.       Семья вышла с покупками быстро. Мать, снова наорав на дочь, довела этим до слёз и Лолу, и теперь собиралась загладить свою вину в закусочной на первом этаже. Линкольн с Ланой уже пожирали пиццу наперегонки, а Люси решила обойтись без всего. — Своё отвратительное настроение показывай дома отцу, а мне не смей портить. Итак из-за тебя выгляжу полной дурой, — прорычала Рита. — Прекрасно. Я могу вообще уйти, если настолько обрекаю тебя на страдания, — процедила Люси и встала. — Никогда не терпи, чтобы потом не начать жалова… — Дамочки! — хлопнул по коленям Линкольн, заставив обеих замолчать.       Лана великодушно протопала к кассе и купила клубничный сорбет для близняшки на свои кровные. Люси скрестила руки, пытаясь втянуть застонавший от голода желудок и придвинула к себе огромный стакан ледяного шоколадного коктейля. «Блевать так блевать», — подумала она и втянула густой шоколад. Нет-нет, никаких больше вызовов в туалете. Она же не хочет быть похожей на Хайку, которая боится и крошку лишнюю проглотить. Нет, с рвотой завязали, нужно просто поменьше есть.       Дорога до дома была очень напряжённой. В смысле, атмосфера — накалённая и молчаливая. Люси открыла сообщение от подруги, в котором та приглашала её на домашнюю вечеринку сегодня вечером. Что же, почему бы и нет.

***

       Если задержать дыхание, то будет не так больно. Раз… Два… Три… Вздох. Раз… Два…       Люси открыла глаза. Она опять проснулась непонятно где и непонятно зачем. — Хайку? — позвала она. Подруга не отозвалась.       На полу валялась россыпь разнообразных и разноцветных таблеток, залитых прокисшим пивом. Люси поскребла саднящий сигаретный ожог на внутренней части бедра и привстала. Платье было задрано и почти спущенное с плеч. Чёрт, да что произошло-то…       Рядом храпел какой-то ублюдок. Он дышал перегаром, а его прыщавое лицо с нарисованными усами уродливо перекосило. Люси, шатаясь, встала и одёрнула подол. С неё посыпались какие-то бумажки и пепел. Кого угораздило тушить о её руки сигареты? — Хайку? — вопрос без ответа в глухой тёмный коридор.       В помещении, больше походившем на разгромленную кухню, нашлась вода. Горло обожгло ледяной жидкостью. Люси прополоскала рот и сплюнула в раковину, прямо на новёхонькую губку для мытья посуды. Мутило страшно.       На кровати в соседней комнате лежали трое: псевдо-гот, который боялся темноты (откуда она это помнит?), ещё один неформальный отпрыск, и Хайку. Все были одеты, ничего такого, но само наличие их почти бездыханных тел заставило поморщиться. Затхлый душный воздух ядовитым туманом навис над целой кучей бутылок и обёрток. — Эй, Хайку, — осторожно потрясла за лодыжку. — М-м, Марти, отвали, — заныла девушка, скривив тонкие бескровные губы. — Это не Марти. Это Люси. — Люси… — Хайку поморщилась. — Тупая маленькая сука. — Да, — прикусила губу. — Отвали.       Люси подняла с пола свой как-то очутившийся здесь школьный рюкзак. Он был пустой, тетради исчезли в неизвестном направлении. Больше всего заставила вздрогнуть разодранная книга стихов. Нет, это была просто тетрадка в твёрдой обложке, новенькая, только с заглавием, но как кому-то хватило ума распотрошить её и скрутить из клетчатых листков косяк?       Обстановка угнетала ещё больше. Виски нещадно давило. Люси, покачиваясь, подошла к разбитому зеркалу и сняла с него свой полосатый гольф. Когда попыталась надеть, ноги подкосились и она пала ниц перед храпящими на кровати сотоварищами. В раненое колено, затянутое тонкой плёнкой запёкшейся крови, вонзилась заноза. Люси громко выругалась и подцепила длинными ногтями, словно пинцетом, толстую больную заразу. Гольф был обруган и засунут в рюкзак, к своему близнецу.        На улице лил дождь. Небо со вчерашнего утра мрачно скопило тучи, грозящие нет-нет, да вылить завесу на землю. Оголённые ноги безжалостно полоскали ледяные потоки, заливая собой и лёгкие балетки. Люси сжимала телефон в руке, бессмысленно пытаясь себя успокоить: мутить стало ещё больше, хотелось заплакать и сесть на пол; всё вокруг плыло. Наконец, окатив её грязной водой, рядом притормозил их семейный автомобиль. Теперь можно отрубиться. Люси расслабилась, вздохнула и увидела перед глазами темноту.       Линкольн, почуяв неладное, выскочил из машины и едва поймал сестру, спасая её от падения прямо в глубокую лужу. — Что же ты делаешь, дурочка… — Линкольн занёс девочку на заднее сидение и бережно уложил, опустив её лицо как можно ниже, чтобы не пошла кровь из носа. Её губы были белые, он уж молчал про лицо, и обычно не богатое на румянец.       Линкольн догадывался о похождениях сестры на подозрительные тусовки, но не догадывался о том, что мелкая там пьёт. Вчера она поссорилась с мамой и незаметно выскользнула из дома в тёмную майскую прохладу улицы. Сейчас отчётливо чувствовался запах перегара, но не из приоткрытого рта, а, скорее, от её одежды.       В последнее время Люси стала совсем уж отчуждённая, редко и мало ела дома и постоянно засиживалась в комнате. Обычно мрачный настрой и стиль жизни плавно и незаметно перетёк в депрессионный. Теперь вот домой не пришла ночевать. И отключилась точно не от усталости. И Линкольну это очень не нравилось.        Дома никого уже не было. Он сам проспал и поспешно собирался в школу, надеясь успеть к началу второго урока, как позвонила Люси и срывающимся голосом попросила забрать её. Конечно же, Линкольн бросил свой рюкзак и ударил по газам семейного мини-вэйна.       Спальня Люси находилась на втором этаже, поэтому её ещё как-то нужно было умудриться дотащить до постели. Линкольн закрыл входную дверь и прислонил тело к стене, снимая обувь. — Люси, помоги мне, пожалуйста.       Та не отозвалась, лишь всхлипнула и шевельнулась. Дорога до комнаты была долгой. Уже лёжа в своей постели, Люси пришла в себя. — Почему я голая? — спросила она балдахин над кроватью. — Ты не голая, ты в белье, — ответил балдахин голосом Линкольна, на что что Люси бессмысленно улыбнулась и закрыла глаза.       Вечером Люси, пошатываясь, сглотнула тяжёлый ком в горле и прикрыла глаза — всё вело. Комната и очертания предметов исчезли; вокруг было темно и холодно. Люси подпёрла подбородок и просидела в таком положении минут десять, не меньше. Внизу раздался заливистый хохот. Девочка решила, что нужно спуститься вниз и «отметиться».       Всё так же покачиваясь от головокружения, она спустилась вниз, где сидели близнецы и Линкольн. По сравнению с пробуждением в доме Хайку, брюнетка чувствовала себя намного лучше. Но ничего не помнила, как ни старалась. Вот она пришла к каменному особняку Хайку, вот она познакомилась с тремя парнями из компании подруги, и всё, дальше как отрезало.       Причёсанная и переодетая в спортивную широкую майку Линн, Люси выглядела действительно прилично, чем было до этого. — Хей, — Лана, отбирающая у пса игрушку, ткнула в неё пальцем. — Линкольн, её надо покормить ужином.       Люси вздрогнула, но пожала плечами и прошла в кухню. Следом вошёл и парень, как-то презрительно оглядывая её с головы до ног. — Что? — не выдержала девочка. — Ты меня спрашиваешь «что»? Люси, ты серьёзно спрашиваешь меня «что»?! — Я не прошу кричать, — поморщилась и легла поверх вытянутых на столе руках.       Линкольну хотелось многое высказать. И за начавшуюся в три часа дня её истерику. И за безудержную рвоту. И за бред, что она начала нести про какого-то Джека, восставшего из колодца. И за… да вообще за всё, что она, видимо, не помнила. Но он промолчал и поставил перед сестрой тарелку с овощным рагу, отрезал толстый ломоть хлеба и намазал его маслом. Нужно кое-что проверить… — Ешь.       Люси поводила ложкой в гуще. Потом откусила кусочек от картошки и принялась долго жевать. — Нормально ешь, — разозлился парень, но приказал себе держать себя же в руках. — Не ругайся на меня, я же попросила, — строго и отчётливо вякнула сестра. — Щас поем, просто плохо себя чувствую.       Из зала закричала Лола, оповещая о том, что мама хочет поговорить с сыном. Ещё раз буркнув «ешь», парень раздражённо простонал и взял трубку. Люси тут же сорвалась и вывалила половину порции обратно в кастрюлю, оставляя один лишь бульон. Когда Линкольн вернулся, она бодренько черпала остатки и хлюпала. — Молодец, Люси, — улыбнулся старший брат и чмокнул в макушку. — А хлеб? — Не лезет, честно, — натянуто засмеялась девочка и отдала нетронутый кусок ему. — С чаем доешь, а мне реально как-то не идёт уже. Ты положил мне слишком много гущи. Линк? — Я тебя слушаю очень внимательно.       Щёки горели, а волосы неприятно кололи плечи. Надо бы снова вымыться, смыть всю грязь, всё то грязное ощущение потных чужих ладоней, что сейчас невольно заставляло втягивать живот. — Оставим это между нами? — прикусила губу и виновато посмотрела в глаза. — Я не пила. Я не участвовала в прочем мракобесии. Я, видимо, очень легко могу отрубиться. Но ничего более, я клянусь. Ещё я прибаливаю, у меня постоянное головокружение. Духота и, наверное, громкая музыка заставили меня отрубиться. Я реально нифига не помню… Быть может, тело решило, что, наконец-то, пришло спасение в виде забвения…       Линкольн отпустил её и включил чайник, нервно дёрнув головой. Люси осела на пол в своей комнате, закрывая уши от неприятного гула. Чувство голода, притупленное бульоном, снова дало о себе знать. Уже… Вот в чём проблема длительного голодания — чём больше ешь с каждым разом, тем больше организм требует ещё и ещё.       Люси вдруг вспомнила Хайку, выдыхающую кольца дыма из приоткрытого рта, грязного, как и её тело. Грязного на ругательства. Грязного на чужие прикосновения.

***

      Линн храпела и что-то бурчала во сне. Приходящая луна маленьким белым боком заливала дорожку на полу, очерчивая силуэты разнообразных мячей: теннисных, футбольных, шариков для гольфа… Мимо пролетела мошка и села на сестрин плакат с каким-то безумно известным футболистом. Имя знаменитости было неизвестно Люси. Мошка зловредно потёрла лапки, видимо, что-то замышляя. Маленькая ненужная тварь, больно кусающая за щёки среди ночи, когда дыхание станет ровным и мягким. Такой же досаждающей и незаметной себя чувствовала и Люси. Эдакая незаметная жучка, зачем-то рождённая на свет. Разве что, для корма насекомым побольше?       Голова кружилась, а живот сводило от голода. Трясущиеся руки потянулись к пустой бутылке из под воды, которая, вскоре, была отброшена под кровать. Так, вдохнуть поглубже и попытаться расслабиться. На это действо желудок отреагировал отрицательно, чем вызвал жалобный стон: есть захотелось больше. Вот что странно, подумала она, ведь весь день терпимо, тянущуюся пустоту можно залить чаем или кофе. Но ночью становилось невыносимо. И чем сытнее, слаще и калорийнее напиток был, тем быстрее приходил голод. На одной воде и кружке кофе «сиделось» намного проще. — Ирония, — закусила губу и решилась спуститься вниз.        Скрипучие ступеньки тихо проворчали под босыми ногами. Люси зажгла свет и нажала на кнопочку чайника. Пузатый предательски зашумел на всю кухню, словно бы и его сон потревожила маленькая ночная полуночница. — Одной лишь мне не спицца, я — ночная жрица, — прокартавила чайнику Люси и села на стул.       За окном штормило. Холод пришёл на смену дневному зною и оседал на плечи, заставляя тонкие руки покрываться мурашками. Хотелось спать. Спать в винтажно-заброшенном домике, том самом, в котором они с подругой скрывались от всех уже целых две недели. Хотелось чувствовать душную пыль, сидеть в старом гардеробе среди погрызанных молью пышных платьев и разбросанных пожелтевших бус, которые ей безумно понравились. Обволакивающий старинный образ был так далёк сейчас…        Молочный чай с ложкой сахара. Так наступит иллюзия сытости на целых три часа. За них можно будет успеть уснуть, чтобы оставшиеся кройки мыслей не доставали. Об окно сильнее ударил ливень, разбавляя дневной жар. Будет гроза.