Мой сложный дом. Летние каникулы

      Чернота медленно отступала скучной серостью. Уж лучше вообще ничего не видеть, чем депрессивно пытаться пробраться в гранитном окружении в никуда.       Лохматая чёрная мерзкая бабочка порхала над головой, вызывая тошноту, но вскоре и шелест её крыльев приелся и стал почти не слышен.       Какая тишь… Непривычная и нелюбимая, не намного лучше яркого летнего полудня, кстати. Переплетение черепков, рун и шипастых лоз оградой обвили вокруг, не пуская дальше.       Бабочка стала увеличиваться в размерах, медленно качая головой с огромными блестящими, словно стразы на платье сестры, глазищами. Насекомое наступало, шевеля тонкими, но безумно похожими на гусениц усиками. Хоботок выпрямился, обвивая тело, и притянул к себе ближе, прямо в упор к страшным стрекозиным глазам. В их отражении тысячами скелетами мелькнула чернота. Бабочка душила, становясь настоящим гигантом, а потом хлопнула крыльями и уволокла к себе под мохнатое брюшко. — Лил сис, вставай! — раздался спасительный голос.       Люси почувствовала, что кричит. Она распахнула глаза и уткнулась лицом в ладони. Рядом сидела Линн и очень обеспокоенно смотрела на неё. Увидев, что сестрёнка встала, Линн крепко схватила её под руки и прижала к себе. — Что, кошмар приснился? — Не то слово. — А что тебе снилось?       Люси задумалась. И правда, а что кошмарного было? Бабочка, которая решила пообниматься? Дичь, но не настолько, чтобы вопить на весь дом и захлёбываться в рыданиях.       Это же какие нервы иметь надо, чтобы без последствий продолжать жить? Хотя, точнее существовать, так верно будет сказано. — Я буквально слышала крик, — нахмурив брови, в комнату прокралась Лори и включила свет. — Что случилось? Вы опять подрались? — Нет, просто Люс приснился страшный сон. — Тебе? — недоверчиво посмотрела Лори и, хмыкнув, вышла.       Линн действительно волновалась и заглядывала в лицо невероятно заспанными, но несчастными глазами, поэтому Люси натянула улыбку и, кивнув, отвернулась к стене. Сестра выключила свет и улеглась. Она ворочалась около получаса и, наконец, засопела, стиснув ногами скрученное одеяло и прокряхтев.       Фу, ну и мерзость. На руках до сих пор оставалось ощущение липкости, словно они были опущены в банку с лизуном. Люси снился странный сон до бабочки, но она не могла его вспомнить. И без того прошлая неприязнь к этому виду насекомых теперь грозилась перерасти в настоящую фобию, но снилась бабочка не с проста, на это брюнетка готова была поспорить. Все её редкие сны обязательно получались вещими или предзнаменованием чего-то. Но никто не верил, даже если Люси истерично предупреждала о надвигающемся происшествии. А когда что-то, да случалось, в её сторону, разумеется, косились и ворчали: «Накаркала, свинота».       Это был один из тех дней, когда всё, что могло пойти не так, пошло не так.       Тогда Люси не спала всю ночь, погрузившись в написание стиха. Снова кольнуло в области сердца, а оно, оказывается, есть и у неё, так, что невыносимо было даже сделать вдох. Когда начало отпускать, Люси отдышалась и уже точно не могла уснуть. Потом она перелистала свою новёхонькую книжку и тихо огладила шершавую бумагу. Получился безумно успокаивающий звук.       Потом она снова поругалась с матерью, когда отказалась от невероятно жирного кусочка сыра. — Девочкам твоего возраста необходимо вести здоровый образ жизни! — мать всё пыталась положить в тарелку кашу.       Люси положила туда ладони и молчала. Рядом сидевшая сестрёнка только опустила голову и искоса поглядывала на неё, таким образом немо поддерживая, перестав жевать. — Ты даже не растёшь! Посмотри, Лана выше тебя почти на голову и очень хорошенькая, а всё потому что слушается и не переговаривается! Развитие останавливается, что вот здесь, — она пихнула дочь в лоб, — что внешне. — Я веду мёртвый образ жизни. Это как здоровый, только мёртвый.       Лана или притворилась, что ей безумно смешно, или продолжала угорать над любой тупостью, но её раскатистый хохот был самым громким звуком в кухне. — Да ты совсем уже с ума сошла! — продолжала кричать. — У тебя в голове уже насквозь всё чёрное, ты иссохла вся, ты уже больная!.. А ты прекрати ей поддакивать!       Люси швырнула тарелку на пол, так заставив утихнуть остальные звуки. Даже шумевший чайник, вскипев, щёлкнул и выключился. Лана вскочила и словно телохранитель прикрыла сестру собой от мамы.       Далее следовал новый поток, оставшийся без внимания. Люси закрылась на чердаке, приставив на крышку отцовскую коробку со старыми частями радиатора. А потом настал вечер и она вышла, игнорируя папу, который хотел поговорить. Брюнетка пошла прямиком к спальне брата в странном состоянии. Когда накопилась немыслимая боль и обида на родителей, на окружающих, на себя… Так хотелось выговориться и тихо посидеть в объятиях. Сильные руки обычно стискивали тело и успокаивающе прижимали к себе, убаюкивая.        Это произошло неожиданно. В очередной раз проснувшись в своей комнате, Люси была чётко уверена, что засыпала на коленях брата в гостиной. В то утро она и поняла, что испытывает нечто большее, чем нужду в опеке.       Но всё оказалось не так. Линкольн невероятно разозлился, одёргивая и без того помятые джинсы и хрипел, то ли от простуды, то ли от раздражения: — Ещё только раз, и я возьму тебя под контроль. Только дай мне возможность, и я тебя прихлопну. Иди уроки учи, тебя отчислят скоро из школы, любит она!..       Тогда Линкольн, кажется, спешил скорее к своей тварине-девушке, которую Люси терпеть не могла. Зарвавшаяся мразь, считавшая себя матерью Терезой, как-то нездорово тряслась над парнем, словно над единственным ребёнком, пафосно при этом пытаясь показать какая она дофига домашняя и хозяйственная. Он толкнул Люси, хватая свой телефон и шарахнул дверью, заставив светильник погаснуть.       Тушь и тени с подводкой чёрным ручьём текли по щекам, резанув глаза болью. Она медленно опустилась на пол тихо проскулив и со всей силы зажав рот. Так обычно слышится последний зов раненного зверя перед смертью.       «Выбей-ка всю эту дурь из головы, ты меня поняла?» — кричал брат в сознании.       И чего орать было — она прекрасно слышала шёпот, да и вообще не любила шум. Она не любила так же источники шума — людей. Она никого не любила, включая собственное отражение. Ловушки зеркала она не сумела избежать: одеваясь в чёрное, всегда было необходимостью сохранять ткань в идеальности, даже без намёка на шерсть, волоски или грязь, поэтому волей-неволей, но приходилось залипать у отражения и каждый раз посылать проклятия этому ненавистному телу.       Где можно себя встретить? Следовало бы очутиться по другую сторону всех дверей, всех окон и зеркал, но, если в любое стекло постучать, то там не ответят.       Мама всегда говорила, что как ты относишься к себе, так и будут к тебе относиться люди. Мол, если ты терзаешь себя ненавистью и комплексами, то с чего остальные должны принимать тебя такой слабым и безвольным подобием человечка?       «Ещё хоть раз я услышу подобное, ты пойдёшь разговаривать с родителями. Не забивай себе мозги всякой хренью, я думал, что ты взрослая уже девушка и адекватная!»       Он тряс её словно чистил тряпку от пыли и ругался, ругался, ругался. Злое перекошенное лицо навечно запечатлелось перед глазами, а ненависть… Её лучше и не представлять, она всё равно никогда не забудется.       И теперь, снова жалобно и беспомощно стыдясь слёз, Люси дотянулась до первого ящика комода, где лежали ножницы. Хайку говорила, что физическая боль вытесняет моральную, хотя та в основном — самовнушение. Выкинуть из головы это внушение! — Интересно, есть ли смысл хоть в чём-то? — зажимая запястье, Люси приводила дыхание в порядок. — Слишком многое воспринимаю преувеличенно, слишком многое думаю не так.       В этот раз порез получился особенно глубоким. Но Люси не боялась более сильного давления или нажатия, она вообще перестала контролировать себя. Липкая струйка просочилась сквозь пальцы, а кожа горела, мешая обдумать пустую мыслю. Люси, пошатнувшись, что получалось уже невольно и как необходимый обряд перед подъёмом, пошла на кухню к аптечке.       Лана понуро смотрела в свою кружку и дёрнулась, услышав как захлопнулся шкафчик. Она молча следила за белоснежной сеточкой бинта, за проступающими на марле кровавыми пятнами и на невероятно нервные движения. Тихо и продолжая молчать, Лана перехватила бинтик и крепко стиснула его в узел. Получив благодарный кивок, она снова села за стол и отпила чай, глядя в ночь. Луна сегодня была особенно яркой, но серые комки невесомо ползли по чёрному небу и зловеще наседали на белоснежный круг. — Взираешь на потоки моральных нечистот среди нравственных руин лишённого мечты города, который я когда-то любила? — Чего? — Лана откашлялась, чтобы не хрипеть. — О чём задумалась, говорю… Завтра в школу, спать пора.       Блондинка вздёрнула бровь и очень вопрошающе посмотрела. Люси дёрнула плечами и подпёрла подбородок, глядя прямо в лицо. Лана была одновременно безумно похожа и страшно не похожа на Лолу. Тот же размах бровей, те же миндалевидные небесные глаза, вздёрнутый нос, но старшая была словно более мужественнее и не такой нежной на черты, в отличии от близняшки. Обе не имели веснушек и обе были страшно громкими и бойкими, особенно если хотели побороться с Люси за её коронное место на левом подлокотнике дивана. Но теперь их роли поменялись — за зиму близнецы резко вытянулись и оформились, почти возвышаясь над Люси. Хрупкие плечи женственной Лолы были тоже намного острее и шире, чем у брюнетки, но по сравнению с Ланой Люси себя вообще не узнавала. И обе стали сильно мозговитыми, только Лола так и оставалась стервозной дрянью, как Лана превратилась в более… дружелюбную, что ли, понимающую и какую-то уютную. — Ночные полуночницы, — хихикнула Лана. — Ночные жрицы, — поддакнула Люси и кивнула на кружку.       Сестрёнка подала кофе и ей. Мерзкий и через чур горький, но редкая забота заставила переступить через свои вкусы и повторно отпить. — Завтра ты снова будешь врать, да? — Лана осторожно погладила бинтованное запястье и оборвала себя: она хотела узнать причину, но не смела лезть не в своё дело. И Люси была снова ей за это благодарна. — Почему ты не хочешь поделиться? Мы же семья, я могла бы помочь. Всё-таки две головы лучше чем одна.       Люси не сорвалась, как хотела, не стала ставить девчонку, лезшую не в свои дела, на место. Она откинула голову назад и задумалась. А вот Лана первый раз в жизни не получила в ответ огрызания, коими обычно и заканчивался диалог с сестрой. Не с этой, а Лолой. Они же теперь «просто» сёстры, как Лола и хотела. — А смысл? — Не поняла тебя? — Лана действительно не понимала. — Всё это однажды станет историей, — Люси обвела кухню рукой, — и наши снимки станут старыми фотографиями. Но сейчас эти моменты не являются историей. Мы с тобой здесь, и мы видим её. Только так, как можем видеть мы, и не повторится это ощущение больше никогда. Из-за этого я не делюсь, потому что хочу сама вкусить все ощущения и эмоции переживания ситуации, хочу запомнить это в мельчайших частях… Клянусь, в этот момент я бесконечна. — Ты сбрендила, — подвела итог Лана, похлопала глазами и прикоснулась ладонью ко лбу сестры. — Не, холодный. Ты просто шутишь? Обычно самое сокровенное и говорят в шутку, чтобы никто не понял, что это правда. И как бы глядя на эти шутки можно ожидать от человека чего угодно. Ну, в смысле… — Сначала я и переведу всё в шутку, а потом это станет причиной моего самоубийства.       Сжав пальцы Ланы на прощание, Люси побрела в свою комнату. Она услышала вслед: «Ты странная» и ничком бухнулась лицом в подушку. Хотелось уже забыться. — Лил сис, мы договаривались как взрослые люди, что сегодня с утра идём бегать. Почему ты отнекиваешься? — Потому мне ещё понравится, я нахрен убегу из города и не остановлюсь, а у меня Клык дома голодный, — ныла Люси, пытаясь зацепить ремнём шорты. — Веская причина, да, — хохотнула Линн и, зажав прицепкой проводок наушников, бодренько потанцевала. — Давай, шевелись.       Пока Линн рассекала улицу, Люси плелась шагом сзади. Выдохлась она ещё возле дома, а сестра, ничего не замечая, припустилась и думала о своём.       Тупое утро, тупой ветер, тупое солнце, тупые люди. Зачем вообще это всё? — Ты чего притормозила? Я только темп задала, — недовольно брякнула Линн. — Запуталась в хитросплетении бытия и потеряла свою сущность, окружив себя иллюзиями, — тихо сказала Люси и брякнулась в траву. — Чего? — Я заебалась! — громко крикнула она. — Отвалите все, ну пожалуйста!       Ничего особенного не случилось, только всё вокруг вдруг стало дотошным и надоедливым. Даже не хотелось писать стихи или рисовать, не хотелось ходить на редкие сходки в полнолуние к компании, не хотелось учить латынь. Хотелось залезть в свой гроб-макет, служащий шкафчиком, под кровать и лежать там.       Линн что-то прокричала и побежала дальше, а вот Люси свернула и побрела к ржавой калитке. — Здравствуй, Люси, — поприветствовал кладбищенский сторож. — А смысл?       Она протиснулась через лапы тёмной ели, перелезла через колючую ограду из шиповника, а потом осторожно раздвинула ветви барбариса и села на мокрую после ночного дождя землю, чуть зарывшись в ней пальцами. — Привет, — она коротко чмокнула холодный гранит. — Я соскучилась.       Прабабушка властно и холодно взирала на неё со старой стёртой фотографии. Какой-то урод сломил веточку розмарина, которую девочка стащила из сада. А что — трудилась дома на клумбе она всю весну, имеет право. Чёрная земля пронзалась тонкими стрелками молодой травки, которую Люси тут же старательно выдергала. — Я думаю, что аюга тут красиво смотреться будет. Ты как, не против?       Туя вдалеке совсем стала жухлой, а размашисто раскинутый ветками клён за весну чуть накренился и почти нависал над старой могилой. — Мне нужна помощь, — продолжала рассказывать Люси, стерев ладонью с мраморного возвышения грязь, — я в таком тупике, что даже не знаю как выйти.       Вдалеке крикнул ворон. Хриплое карканье подхватил ветер, и ему вторил скрипучий клён. — Мама сказала, что отдаст мне твою шкатулку с украшениями только на шестнадцать лет. Или на восемнадцать. Или когда я окончу школу. Вот так, но я слышала, что она говорила отцу о том, как преподнесёт мне твои украшения только в день свадьбы или когда я рожу первенца. То есть, никогда, — мрачно хихикнула. — Она вообще стала странная, постоянно орёт на меня.       Прислонившись спиной к постаменту, Люси сидела позади могилы и перебирала в руках комкистую землю. Она ревела и рассказывала о том, как ей надоело жить среди людей, забивших на неё и упорно не обращавших внимание. И рассказала про то, как больно всё-таки чувствовать привязанность к человеку, который никогда не ответит взаимностью. — Забери меня к себе, — тихо попросила, сомкнув руки вокруг мраморного камня. — Мне здесь плохо.       Ворон улетел, оповестив об этом громким воплем и пошатнув ветку. Под плиткой рука случайно нашарила измусоленную карамельку. — Ты хочешь, чтобы я поела? — она прижала конфету к себе. — Но я не могу. Правда не могу. Раньше я страшно хотела похудеть, хотя вру — я и сейчас хочу. Весы показывают минус пять килограмм, но в зеркале я вижу то же самое. Я пробую начать есть хотя бы по чуть-чуть, но не могу… знаешь как я себя ругаю за каждый грамм еды?       Прабабушка только остро смотрела с фотографии, выражая своим взглядом сочувствие и немую ледяную поддержку, которая стальной лапой обхватывает в железные объятия. — Я сейчас снова разревусь, — предупредила Люси, специально подняв лицо к небу, чтобы не начать всё сначала — оно и без того уже было в растёкшейся косметике.       Будучи маленькой, Люси думала, что когда смотришь на потолок, то слёзы катятся обратно в глаза. А когда прикусываешь щеку или губу — реветь хочется больше. — Спасибо, что выслушала меня. Я попробую поесть и поспать… Не обещаю, но попробую. Не скучай, ладно? Я зайду ещё.       Она закрыла калитку, оставляя любимого человека в своём тихом безмолвном одиночестве.

***

      Катетер с сильным давлением погрузился сквозь мягкий язык. Слёзы тут же навернулись на глаза и хотелось заорать, но спустя пару секунд минутная прошивающая всё тело боль отступила, а во рту стало липко от крови. Руки в резиновых перчатках, пахнувшие спиртом, снова скользко захватили онемевший язык и протолкнули в прозрачную трубочку стержень штанги-серьги. Когда закрутили шарик, Люси уже хотела оттолкнуть парня и побыстрее свалить. — Обрабатывай почаще и старайся не разговаривать, — сказал он, снимая перчатки и хмыкнув. — Есть в ближайшие дни даже не думай — плохая идея. Можешь попробовать что-то по типу пюре, но настоятельно рекомендую ограничиться питьём. Ты, если чё, заходи, проконсультирую. — Мгм.       Люси спрыгнула со столешницы, куда её усадили и взяла с пола рюкзак в форме гроба, случайно зацепившись о крепление сеточкой колготок. Короткие шорты не скрыли прореху на бедре, но выглядела она словно дизайнерская фишка. Люси стряхнула с широченной чёрной футболки невидимые пылинки и вышла. — Ну, и как оно? — без капли заинтересованности позвала Хайку, потушив тонкую и безумно вонючую, как и её никчёмную душонку, сигарету о стену.       Девушка стояла в коридоре, поджидая подругу. При этом она уже раза два успела обойти лестницу туда и обратно, постоянно трогая волосы и закатывая глаза. Люси пошевелила рукой в жесте «ну такое» и попыталась прислушаться к ощущениям. Словно взбухший и раздутый, язык, казалось, скоро перестанет помещаться по рту. Ухо, пронзённое серебряной стрелкой индастриала саднило, но боль была терпимой и даже приятной.       На улице снова небо заволокло тучами и повеяло холодом. Странная весна, уже самый конец, но май решил поиграть в октябрь и поэтому печально радовал Люси паршивой погодой. Как и её настроение. Девочка вообще любила осень: дождливую, печальную и мрачную. Своей холодной серостью та была под стать ей, такая же нелюбимая и такая же неприкаянная. Летом осень ждали с ненавистью, зимой с облегчением выдыхали, радуясь тому, что грязищи и дождя больше не видать около полугода.       Зеленеющие во всю деревья были чуждыми и неправильными: осенью корявые и мрачные, как её мысли, ветви разрезали серое небо. От этого становилось уютно и спокойно. А сейчас везде пахло жизнью: раскисшая чёрная земля пронзалась тонкими стрелками травинок, кое-где уже вовсю разбили клумбы и цветники, орали на своём птичьем языке какие-то птахи, вили гнёзда в глубине пышной зелени, шумел ветер и разбрасывал, порой, прямо в лицо пыль и цветочную приторную пыльцу.        Хайку остановилась возле дома Люси и брезгливо поморщила носик, когда снова скептически глянула на него. Ну, а что Люси могла сделать? Обветшалый и уже видавший виды старый дом не был её собственностью, чтобы его перекрасить и как следует отремонтировать. Будь её воля, она бы вообще расплескала по стенам литры чёрной краски и осталась бы сидеть на крыльце, мрачно косясь на прохожих. Слишком много что-то в жизни стало запретов и неправильности. — Мы хотим всё-таки залезть в старый склеп, — вдруг сказала Хайку. — Ты идёшь?       Люси кивнула головой. Хоть в склеп, хоть прямиком в ад, ей уже всё равно. — За тобой зайдут.       Она, сделав глубокий реверанс, щёлкнула зажигалкой и побрела восвояси.       Сколько же нужно иметь сил и нереального терпения, чтобы так иронизировать или опускать всё происходящее вокруг, думала Люси о подруге. Хайку ни на секунду, ни на единое мгновение не показывала своих переживаний. Она худела, в её лице не осталось и кровинки, а в глазах любой эмоции, она не могла себя заставить есть и спать, но продолжала курить и шляться ночами на кладбища, она даже не покупала себя обезболивающие таблетки, потому что считала лекарства признаком слабости и немощи. Все жалобы, мольбы, уговоры — это всё вызывало отвращение и презрение, Хайку всегда всё держала в себе и снисходительно глядела на Люси, не привыкшую до конца закрываться и лежащую ночами и вглядывающуюся во тьму.       Люси скрылась за дверью дома и с облегчением сняла тяжёлые ботинки. Во рту стало неприятно от огромного количества крови и она пошла в ванную, чтобы сплюнуть. Холодная вода сделала только хуже, язык словно вздулся и разбух в размерах.       Девочка ничком свалилась на кровать лицом вниз и так осталась лежать. Линн разбирала спортивную сумку, сидя на полу, и всё-таки решила развеять тишину. — Мне, конечно, всякие личности в автобусе попадались, но сегодняшний ребёнок, скандировавший всю дорогу «смерть, смерть, смерть» — это просто пик.       Люси вежливо улыбнулась, слушая заливистый хохот сестры. Уйди уже, пожалуйста, дай побыть одной. — Ты, помню, малой всегда хмурилась в автобусе и не слезала с маминых колен. А, когда с тобой разговаривали, ты вообще игнорировала всё и вся, — девушка подпёрла подбородок. — Однажды какая-то пара чёт умилилась тебе: сидишь с двумя хвостиками, вся такая милота. В чёрном. И они: «Уди какая миленькая девочка». И ты как заорёшь: «Не-е-ет, аццтань!»       Что она там бормочет? Прорвало что ли? Разговаривать не хотелось и слушать непрерывный поток тоже. — Ты меня чего игноришь? — прищурилась Линн и, схватив сестру под руки, посадила на кровать. Люси по инерции тюкнулась обратно, но Линн была очень упёртой девушкой. — Слушай, сходишь со мной во двор? Я хочу планку подержать и поотжиматься, мне нужен вес на спине. Да ты чего, горло болит? — Нитиво у меня не болит.       Люси развела руками и высунула язык. Линн в удивлении приоткрыла рот и распахнула глаза. — Нифига ты дура, тебе же мама знаешь чего проколет?       Люси знала, хотя интимный пирсинг ещё не была готова сделать. Поэтому пару дней придётся помолчать, всё равно странно неприятно разговаривать. Это отличный шанс притвориться больной и пропустить школу. — Так, я буквально поехала. Люси, где капли для глаз? — в комнату вошла Лори, отчаянно роящаяся в сумке. — В скафтике.       Линн прыснула, глядя на то как вошедшая Лори приподняла бровь. — Это у вас у придурков новая мода так разговаривать? — она покопалась среди свечей и декоративных черепков, доставая капли. — Большая Л, ты глянь чё она сделала, — просияла Линн.       Люси снова продемонстрировала штангу. Лори покрутила пальцем у виска и хлопнула дверью.       Рита вешалка за вешалкой доставала чёрные платья. Решив собрать детей в лагерь по новой, она первым делом «упаковала» сына, оставив своего странного ребёнка на «десерт». Которым и наслаждалась сейчас, с ужасом взирая на проколотый язык. Она вообще была боевой женщиной и в некоторое время являлась настоящей главой их большого семейства, но дочка решила повоевать. Что же, и не таких ставили на место… — У каждой приличной девушки в шкафу должно быть одно маленькое чёрное платье, — голосом Лолы оправдывала сестру Лана. — Что это значит, Лана? — Сто я дофига прилитьная? — Люси улыбнулась, хотя этот цинично скривленный оскал больше напоминал усмешку. — Знаешь кто делает пирсинг в языке? — Мне всё равно… — Да тебе вечно на всё «всё равно»! Ты уже…       И она продолжила орать, угрожая отцом. Люси молча игнорировала монолог, а потом вышла из комнаты вслед за сестрой. Закат красиво озарял крыши домов. Луна белым серпом мелькала вдали, а вон там, сбоку, виднелась маленькая звёздочка.       Ступенька крыльца, выходящего на задний двор, была холодной. Лана ковырялась детской лопаткой в земле и доставала оттуда жирного червя. Люси, поёжившись, опустилась на самую нижнюю доску и вздохнула. Обернувшись на тихий шелест, Лана, подумав, сунула червяка назад в ямку и плюхнулась рядом, тут же хихикнув, когда бледная бабочка села на её козырёк кепки. Она видела, как дёрнулась Люси, и поэтому осторожно позволила насекомому перепорхнуть на свой палец. — Нельзя приклеить к гусенице крылья и заставить её летать, словно бабочку. Она должна измениться изнутри, — чуть подумав, Лана прищурилась и посмотрела на заходящее за тучу солнце. — Это как корабль, понимаешь? Он не тонет потому что вода не в внутри, это он в воде. Так же и с тобой — важно то, что внутри тебя происходит, а не вокруг тебя. Если ты хочешь поговорить, то я тебя выслушаю. — Нет.       Когда светлая бабочка села на чёрные волосы и что-то там себе соображала, Люси почувствовала себя ею — такая же бледная никчёмная насекомка, почти моль. Ею никто не восхищается, потому что она намного прозрачнее и более скучная, чем вон та, пёстрая, бабочка. — Убери её сь меня, меня в дрожь бросает, — Люси дождалась отлёта насекомого и передёрнулась. — Просьти, мне правда нечего тебе сказать.       Лана послушно кивнула и встала, игнорируя жирненькие кольца червя-дождевика и сунула руки в карманы. Она вдруг прищурилась и, заговорщицки подмигнув, поманила старшую сестру за собой в комнату. Там она достала что-то завёрнутое в салфетку. — Я вчера копалась в саду у мистера Гроуса, — открыла платочек, — и нашла там бусинки. Возьми себе, ты же любишь всякие амулеты там, так вот насади бусины на нити и будет аксессуар.       Деревянные крупные кругляши гладко катились в ладошке, заставляя трогать и трогать их. Лана, в отрицании своих слов, вдруг взяла одну из них, выделила из чёрных длинных волос тонкущую прядь у лица, послюнила её и закрепила. Потом сделала это же с ещё двумя бусинами, в конце погладив мягкий, но уже не такой густущий как раньше ворох волос. — Ты красивая, — честно сказала она. — Не худей больше. — А откуда ты… — Ну я же не слепая, я же вижу.       Люси отвернулась и взяла в руки блестящий флакон туалетной воды Лолы и пшикнула на запястье. — Фу, блин, это дихлофос сто ли или куда? — услышав тихий ржач Ланы, Люси поставила склянку на место и взяла новую. — Так и задохнуться мозно. Или убивать ходить с ним. — Зато эта приторная дрянь стоит около суммы на продукты в месяц. Ты картавая на Лизку похожа, — продолжала хихикать Лана.       Люси дёрнулась на возглас Ланы и неосторожно удержала равновесие, пихнув локтем духи. Громкий звон и брызг осколков со сладкой водой ухнули где-то в пятках. — Так… — Лана встала с кровати. — Ты, вроде, помереть хотела? Вот щас самое время доставать своё завещание. — Финито бля комедия… — Ладно, не ссы в компот, там повар ноги моет, чё-нить придумаем. Спасибо, что разбила. Вонять будет неделю точно, но зато не от неё.       И тут словно назло в замедленной съёмке открылась дверь. — Вы чего это шаритесь на моём столе? — Лола прихромала поближе и ахнула. — Какая тварь… — Лола, про… — Лола-а-а-а, ну прости меня, я нечаянно, — бухнулась ей в ноги Лана. — Ну ты же знаешь какая я криворукая, зачем же ты поставила их на самый край? Могла бы их поставить на полку или в шкафчик, нет, на самый край, конечно! — Лана даже изменила тон на обвиняющий. — Сама виновата! — Я виновата в том, что ты разбила мои духи? — взорвалась Лола и схватила в руки Ланины хвостики. — Люс, хорошо что ты явилась, щас устроим похороны этой…       Девчонка в ответ потянула сестру за ворот платья и близнецы сцепились в страшной драке. Люси топталась и хлопала глазами. Лана прикусила губу и быстро махнула рукой в сторону двери. Стыдясь собственной нерасторопности и тому, что подвела мелкую, Люси в который раз убедилась своей никчёмности и умению портить жизнь окружающим.       Она решила прекратить самоизгладывание и положила ножницы на место, так и не раскрыв их. — Лучше сделай маску, всяко лучше чем страдать! — командовала Лени кому-то по телефону.       А почему бы и нет?       Холодная зелёная субстанция пахла нереально вкусно, а шоколадный крем-гель для душа вообще сводил с ума. — Он горько-солёный, — отплёвывалась перед отражением брюнетка, одновременно смывая и часть маски с губ.       Она снова нырнула с головой под воду и игнорировала щипавшие глаза. Ранки тут же загорели и защипали, но ощущение невесомости чуть было не заставило погрузиться ниже.       — Да кто там утонул, я не пойму? — Лола пнула дверь. — Освобождайте ванну, мне срочно!       Люси закатила глаза и буркнула: — Щас выйду, чё орать? — Ты час там уже сидишь! У меня тоже нервы не железные. — Твои проблемы, блин, отвали. — Я папе скажу! Па-а-а-а-па-а-а!       Если сказать, что Люси мечтала выдавить Лолу как мелкий прыщик, то это ничего не сказать. Этот маленький демон был похлеще самого Аида. Так уж у них получилось — мрачная Люси имела в принципе человечный, но грубый и вредный характер, а вот Лола была настоящей капризной и заносчивой принцессой всех чертей. Все покупались на её яркий девичий «фантик» и знать не знали, что этот суккуб ещё высосет не мало крови. — Линкольн! Она меня не пускает! — Да что ты орёшь? — раздался бархатный голос брата. Он послушал Лолу и тихонько постучал. — Девочки, пожалуйста, освободите ванную.       Люси обернулась полотенцем и сгребла все свои девайсы для душа в косметичку. Иначе прибарахлят быстро, не смутившись. Она раздражённо распахнула дверь и позлорадствовала, когда Лола споткнулась и не вписалась в угол. — Ну и тварь, — надменно бросила Лола сестре. — Копыта сьвои ставь ровно, лошадь сельская. — Девочки!       Оскорблённая Лола шарахнула дверью так, что от косяка отлетела краска. Линкольн вдруг остановил Люси касанием к плечу. — Когда ты будешь готова поговорить? — О тём? — она не узнала свой дрожавший голос. Раньше её сковывало от неправильности любви и трепетало внутри от влюблённости и окрылённости. Теперь она его боялась, а понять почему не могла. — О нас. Нам многое нужно обсудить.       Молча брюнетка вошла в свою комнату и прикрыла дверь. Не о чем говорить, он всё ясно сказал ещё в первый день, а перемалывать эту тему по пятьсот раз и накручивать ужасно не хотелось.       А ночью впервые получилось уснуть без помощи кофе или чая. Линн ещё носилась вокруг дома, когда Люси тщательно разгладила складочки на простыни и намазала сухие руки кремом. Всё-таки нужно начать пить витаминный комплекс — кожа и волосы стали отвратительными.       Среди ночи вдруг зазвонил телефон. Люси нахмурилась, когда увидела номер брата. — Да? — Солнце, прости что разбудил. Просто соскучился и хотел сказать, что сильно люблю тебя. — Что? — сердце забилось как ненормальное, и странно сковало ноги что-то тяжёлое. Даже выговорить слово получилось без надоевшего «акцента». Неужели?.. — Блин, не тебе, сорри.       Телефон разбился о стену. Линн подскочила и заозиралась по сторонам, но не нашла источника шума и плюхнулась обратно.       Брат открыл дверь. Внутри всё сжалось от ужаса, и этот мимолётный порыв ревности и злости стал самым страшнейшим страшным страхом. — У меня просто «Любимая» и «Люс» рядом стоят, извини.       Они не рядом стоят. Они вообще разные. «Любимая» всегда шастает сбоку, вольно гуляя и брыкаясь от объятий, а «Люс» на последнем месте, где-то сзади, оставаясь тенью даже в самый пасмурный день. — Я понимаю. — Давай завтра поговорим?       Вопрос так и не удостоился ответа, и Линкольн ушёл. О чём говорить с тем, для кого остаёшься просто «Люс», выворачивая душу от признания? — Меня не так зовут! — крикнула она в полнейшую тишину. — Чё, лил сис? Опять сон приснился?       Линн выглядела как сонная тетеря. Она на автомате и шаркая ногами подошла к кровати сестры, стиснув её в мужицких объятиях. Люси высунула язык, попытавшись подышать, а потом застонала — какая же у Линн всё-таки тяжёлая рука, пришедшаяся ей по зубам. — Ты спи. А завтра новый день… Всё нормально будет…