Мой сложный дом. Летние каникулы

      Приглушённый свет комнаты разбавляла только трепещущая свеча. Тонкий и маленький огарок медленно оплывал, заливая дрожащим воском поверхность грубой тумбочки. Её отблеск тлел в оковах деревянной оконной рамы, освещая чуть дребезжащее от ветерка стекло. И лицо: бледное, словно всю жизнь обращённое к луне. Тусклый взгляд отражал огромное белесое пятно, что жалобно пыталось стать яркой пародией на дневного собрата и осветить желтизной хоть травинку за покрытым пылью и шторами окном, а через щель закрытой скрипучей двери снова всколыхнул огонёк прохладный лесной ветер, который теперь пронзительным морозцем вызвал кучу мурашек на чувствительной коже, хотя кому-то он был спасением от дневного пекла. Незримый гость пах травами и костром.       Когда-то каждый день нравилось бродить среди секретного бора возле заброшенного дома и искать вялые и жухлые пародии на цветы; не выжившие, не расцветшие, они собирались в небольшие мёртвые букетики нежными пальцами и корни их в вазочке были обласканы лживой надеждой на дальнейшую хорошую жизнь, казалось, цвести им на солнце и набираться сил. Последний засох дома неделю назад.       Пламя свечи осветило и скулы, теряясь потом в тёмных волосах. Опять тряслись руки. Жалобно подрагивающая нижняя губа быстро смочилась кончиком языка, а тихие вздохи перешли в рыдания. Навзрыд, но бесшумно — горло едва давило в себе ком боли. Краткая эйфория от пустоты в измученном и уже основательно больном желудке, переходящая в очередной приступ неоткуда взявшейся тревожности — голод вслед за наслаждением от собственной силы воли ядовито сочился спазмами боли и приносил страшное головокружение до спазмов в районе макушки, обволакивая тяжёлой негой веки.       Холод. Казалось, что он забрался под кожу и под надуманные слои жира, вызывая дрожь не то в теле, не то в несуществующей душе. Хотя, более вероятно, в желудке. Он пустой, можно сказать, почти чистый, и давал знать о себе только тошнотой. От голода? Маловероятно. От себя? Да.       Раньше ничего не вызывало явных и открытых эмоций: страх, радость, грусть… Они были одинаковым волнением внутри, а потом быстро отступали. Сейчас чувства словно появились заново, будто переродился эмоциональный план. Люси нервничала, пока не проступали красные пятна, ревела бессонные ночи напролёт, а потом разъярённо вторила крику матери, которая снова докапывалась ни из-за чего. Нельзя срываться на любимых людей, но голод настолько обострил ненависть, что рычать приходилось даже на дребезжание ложки о кружку.       Люси очень хотела быть похожей на одну из леди старых времён: тонкая, бледная, непоколебимая и даже чуть суровая. При её росте с такой характеристикой она была бы очень похожей на куколку — хрупкую и сдержанную, загадочную и мрачноватую, как и весь её облик. Притягательной. Но…       Всюду одни «но», и никуда не собирались эти самые «но» уходить даже после дня внушения. Приходили зато ежеминутно новые рамки для мыслей и загоны. Одни из них прочно въелись уродливой ржавчиной, которые выбить мог теперь уже или знаток проблемы, который часто сталкивается с этим, или никто. Особенно в домашних условиях действие будет невыполнимо от слова «совсем», даже если всюду кишат советы рандомных людей. Самостоятельно выдирать себя из ямы не то что не хотелось — не было необходимым.       Чернеющая пропасть, полёт в которую почти бесконечен. Желающие кинуть спасительные веревки вскоре устают от того, что само тело не тянется подниматься по этим весьма плотным канатам. «Спасители» отмахиваются, когда понимают, что если уж тело не интересует прекратить предаваться мозговым и паническим атакам, не углубляясь в психологию и не понимая, что это невозможно самостоятельно, так почему это должно волновать их? Тело наполняет ложью головы окружающих, пытается наполнить и свою, а потом тихонечко погружается дальше в темноту. Выбраться самой не просто, гораздо проще было опустить руки по швам и бухнуться ничком в пропасть, но не выползать обратно. Земля, о которую бьются пальцы, когда происходит очередное прояснение и маленькое желание выбираться, всё равно навечно останется под ногтями, как бы её не вычищали потом.       Первые мысли о похудении пришли вместе с Хайку. Подруга прекратила брать с собой на вечернюю прогулку обычные орехи, а потом отказывалась и от яблока в переменку, заливая в себя очередную пол-литровую бутылку воды. Люси, открыв рот, слушала часы напролёт о какой-то незримой деве, которая поддерживала Хайку в тяжёлые периоды, когда совершенно невмоготу было дальше держать себя в руках. Она описывала деву как тонкую и хрупкую девушку, сильную, красивую и отрешённую. Она звала её Сия.       Хайку рассказала всё. Рассказала, что без еды человек может прожить спокойно пять дней точно, если не соберётся срываться, что есть дело только мозга, лишь на одной воде, потом уже появляются неприятные симптомы, что можно обманывать себя кофе или каким-нибудь коктейлем на первое время.       Это для Люси было слишком резко и жёстко. Через два дня она упала в обморок прямо на крыльце, едва успев осесть на ступени.       Потом она начала штудировать интернет. Питьевая диета, жёсткая питьевая, голод… Калории стали неотъемлимой частью жизни. Люси свою попутчицу обозвала привычно — Ана. Она ненавидела эту застилающую пелену перед глазами, ненавидела этот скелет с его жалкими волосюшками и презрительным лицом. Люси поняла, что это не настолько банально, как расписывали передачи или интернет — какая-то романтичная в первое время анорексия. Она думала, что те худые девушки безумно рады, получив своё тело за свои же ненужные жертвы. Теперь она давилась зелёным чаем в две калории и рыдала, когда понимала, что зашла слишком далеко. И не могла остановить мысли, которые запрещали ей касаться махонького печеньица. Всё заходило слишком далеко, но проблему она осознавала и желала бороться. Она не хотела лежать под транквилизаторами в стационаре вскоре, на волоске жизни и смерти. А может хотела… Проблема вытекала ещё в то, что ей было всё равно.       Страдания от собственного безволия и слабины казались ещё более сильными ночью, но смешными и тупыми днём, когда по горлу тек сладкий кофе. Но пусть лучше будет холодно, чем мерзко от того, что пока непонимающая всего частичка живёт в теле, которое она ненавидит. Лучше чувствовать голод и ждать, пока он сам отступит от безнадежности, чем ненавидеть себя и засыпать на несколько часов с чёткой мыслью и желанием больше никогда не проснуться. Всё придёт, подростковые вот эти остро вставшие штырём проблемы уйдут или сменятся более серьёзными; стабильности нет ни в чём: будет или лучше, или хуже. Но сейчас, в нынешний пережиток дней с помощью холода и голода неправильная ненависть выходит наружу. Не обязательно же хорошими эмоциями, раз на то пошло, отвращение, страдания и боль — тоже кому-то следует нести бременем.       Маленькая кроха в голове зарождалась. Что, если она всё-таки выдержит мучительные оставшиеся пятнадцать дней и полюбит себя? Что, если ей понравится собственное тело и она сама, понравится выбирать крохотную одежду и получать удовольствие от правильной еды потом, когда она сделает выход из диеты, чтобы не поправиться? (Н.Е.Т.)       Проблема не решается внешне, её нужно бить изнутри. Голодные глаза жалобно блестели от слёз, а тонкий палец снова оказался испачканным в потёкшей туши. Бледными закусанными губами, уже навечно покрытыми синевой едва пристающей корочки свежей кожи, хотелось коснуться пропитанных пойлом губ. Она нежно поцеловала своё запястье, как будто бы снова она млеет в объятиях Линкольна, такая растерянная и пахнущая дешёвым и крепким кофе… Грустно. Эта новая эмоция не нравилась. Слишком сильно от неё хотелось реветь, а реветь приходилось часто. Даже надоело.       Девочка понимала, что виновата в происходящем не столько она сама, что было само собой разумеющимся, сколько атмосфера существования — всё вокруг серое, безжизненное, жители безразличные. Всё слишком обыденно и скучно, творчество вряд ли можно назвать интересным и завлекающим. Полная апатия. Можно себя чуть-чуть встряхнуть новой песней в плейлисте, это огромная благодарочка всем исполнителям (даже нелюбимым, которые вызывают неприязнь или раздражение — тоже эмоции) за то, что делятся рифмованным внутренним миром или просто качающим и душевным ритмом. Можно себя чуть-чуть приостановить, потратив время на сон, когда ничего не окружает внутренне.       Но ведь и эти два состояния надоедают. Хочется отпустить их, расслабиться и получить что-то новое; покой. Люди, которые чего-то добились, они ведь не внушают мотивации или желания жить, верно? Почему? Потому что никто в нас самих не верит. Приходится верить самим.       Люси даже не хотела продолжать бороться, абсолютно всё теряло смысл. Не было великих траурных случаев, не было шока или заболевания в плане психики (она же не догадывалась…). Старшая подруга называла все её настроения или якобы «проблемки» нытьём малолетней тни и смеялась, кидая на пол вытянутые почти до конца бычки. Она не понимала, что у каждого своё «больно» и «тяжело». Что тупо для неё, было пределом для Люси. И наоборот. Осознав это, брюнетка ещё больше ушла в себя и замкнулась.       Был и огонёк в ночи. Спасительный. Яркий и рыжий, прямо кричащий о том, что он нужный и необходимый. Какой-то странный и не такой как все в толпе не таких как все. Единственный и привычный, одновременно незнакомый и чужой. Он был ярким призраком, который постоянно парил рядом, но коснуться его она не имела права. Хранитель прошлого и детского, потерянного мира, он с укором смотрел на неё со своих почти двух метров роста и щурил прозрачные голубые глаза. Раньше Люси испытывала детскую любовь, а теперь робость. И волнительное чувство от прикосновений, из-за которых становилось тяжело внизу живота и в затылке.

***

      Перед ужином Люси вдруг решилась вякнуть. Дело было так.       Их вожатая внимательно следила за детьми и, выбрав для себя парочку не очень уж желающих быть ими добровольцев, повела в сторону кухни. Люси как и ещё две девочки получила ножик и была вполне в мирном тоне отправлена к повару помочь нарезать для отряда хлеб. Так как дома этим делом обычно занимались родители или старшие сёстры, Люси не умела даже этого. Пышнонотелая и громкогласая повар заметила её «мытарства» и громко окликнула: — Эй, что ты там возишься? Ни разу хлеб не резала что ли? — Нет. Покажите пожалуйста как мне нужно это сделать, — попросила Люси женщину и прикусила губу.       Странно, но эта командорша перехватила её руки и, причитая над какой-то ужасной худобой, повела с усилием нож в хрустящую булку. Потом поинтересовалась, поняла ли эта не хозяйственная кроха хоть что-нибудь и имела честь любоваться почти ровными кусками и благодарную полу-улыбку. Девочки рядом фыркнули что-то. Потом им выдали по глубокой тарелке и велели помогать старшему отряду накрывать столы, растыкивая по держателям бумажные салфетки и расставляя хлебные миски. — Это не честно! С чего это вдруг мы как обслуга тут батрачим? — взвизгнула девочка, которая для брюнетки выглядела как типичная представительница современного мира: с распущенными чуть сальными волосами, в закатанной лагерной футболке, но в джинсах с высокой посадкой и рваными штанинами, надетыми, видать, ради собрания на «костре», и в не очень подходящих к этому всему шлёпанцах. Люси в своих заметно побитых кедах для вечера как-то стыдливо попыталась слиться хоть с чем-нибудь. — Эксплуатация детского труда, вот это что такое! Ущемление моих прав! — Что за подмена понятий? — вдруг рявкнула Люси быстрее, чем подумала. — Это называется «самообслуживание», а не какие-то там задетые твои права. — Ты это мне? — аж не поверила та. — Никто ещё не умер, помогая старшим. Ты для себя же это всё делаешь, что за поколение рукожопых бездельников, лодырей и эгоистов? Раньше и полы мыли, и в поле пахали, а ты заныла на кухне. — Вот вали в поле и впахивай, — огрызнулась девочка. Её подруги поддержали её.       Повар вдруг ка-а-ак рявкнет: «Молчать!», что даже тот «вяк» Люси показался шёпотом. Женщина аж покраснела от злости, а на её грозный голос сразу прибежала вожатая. Помощники из старшего отряда, которые тут и там сновали, между столами, тоже замерли и смотрели в окошечко кухоньки. — Люси, опять ты что-то натворила? — заблеяла вожатая. — Эта девочка пойдёт в свой корпус сейчас, а она, она и она, — повар угрожающе ткнула в девиц поварёшкой, а в сторону Люси только коротко качнула головой, — останутся после ужина на дежурство. А вам придётся объяснить своим детям правила поведения и ещё раз заставить пересмотреть свои «права»! Ишь ты, маникюры она испортит, развякалась она тут, ты посмотри какая! Только и знают, что на дискотеки свои шатаются, а прям какие важные стали, фи! Не доросли ещё, не сделали ничего, чтобы кому-то заявлять!..       Люси под уничтожающие взгляды улизнула из столовой, отряхивая юбку от крошек. М-да, повезло, так повезло, но неизвестно, куда она теперь вляпалась, помимо разлитого супа. На ужин она, конечно же, только размазала по тарелке кашу и подарила мимокрокодилу-Клайду свой кусок булки.       Такой свежий и чистый воздух колыхнул шероховатое платье и погладил серую от недостатка витаминов кожу, что даже тихий вздох прервался от удивления. Он наполнял лёгкие и, казалось, забирал с каждым выдохом всю гниль и копоть, которой дышалось последнее время — пепел мыслей, тлеющий, прожигающий неостывшим горением. Чуть облизанные подостывшей рекой тёмные доски самодельного причала царапнули внутреннюю поверхность бедра. Люси болтала ногой в прохладной воде, стараясь утопить кед и, размыв фокус, думала. За спиной играли в футбол мальчишки, девочки с вожатой о чём-то договаривались, а значок «Майя» колол через красивый и узорный, но больше декоративный, чем практичный, топ. Люси хмыкала, глядя на свой гардероб, и мечтала обряжаться каждый день в новое одеяние, прямо как Хайку. Но родительских денег хватало только на две-три базовые вещички каждому ребёнку, да и то, не очень модных и привлекательных. Основную роль в её платьях имели вырезы или фигурные выточки, любовно созданные по её просьбе сестрой Лени — настоящей мастерицей в дизайнерском и швейном деле. Лени, готовая безвозмездно помогать сестре своей меньшей, лезла в интернет, запоминала красивые готические орнаменты и колола ночи напролёт пальцы, но преподносила настоящие произведения портного искусства, «расписывая» нитками чёрную плотную ткань блуз или подолы платьев. Хайку куксилась, несмотря на купленное за баснословные суммы в специализированном магазине своё барахло, но ничего не говорила, лишь только хрипло каркала, когда Люси вновь и вновь рвала гольфы о какую-нибудь острую фигню. — В чём дело?       Голос, из-за которого хотелось упасть в воду и больше не выныривать. Нога соскользнула в мелкий песок, который противно засосало между пальцев, от чего Люси чертыхнулась и поджала губы. Она медленно обернулась и посмотрела исподлобья, надув губы от обиды. Линкольн стоял, скрестив руки на груди, а возле девчонок, которые тоже присоединились в свете сумерек к футболу, стояла вожатая и незаметно зыркала на них. Ябеда тупая… — Ни в чём.       Люси приоткрыла рот и пересела на колени, склоняясь к воде и надеясь, что её короткое платье задерётся как надо. Она сунула руку в холодную влагу и высунула язык. — Почему ты не сидишь со своим отрядом? Наругают же вожатую, Люс, за твои самовольные уходы из коллектива. Нехорошо так делать по отношению к ребятам. — У тебя все хорошие, одна я плохая, — всё ещё шаря ладонью по илистому дну, Люси высвободила стопу, сняла кед и старательно встряхнула его, чтобы капли воды попали на джинсы брата.       Линкольн смотрел на проступающие позвонки сквозь футболко-подобное платьице, которое сестра не собиралась даже менять на лагерное облачение. Подол задрался, оголяя белую кожу и кружевную полоску на ней, и ничего, кроме мысли шлёпнуть хорошенько, чтобы не паясничала, не колыхнулось. — Зачем ты пришла вчера? Что за нарочитый стёб? — В каком смысле? — Люси выпрямилась и вскинула голову. Солнце уже почти совсем скрылось за горизонтом, ветер стал холоднее. Пронзительные глаза всё равно щурились, словно их слепило. Мурашки чётко выделились на её белой коже и будто бы одновременно оказались в едином месте — набухших сосках. — Я не понимаю о каком стёбе ты говоришь.       Зрительный контакт длится дольше положенного. Или желаемого.       Линкольн понимал, что девчонка не поймёт слов. Она поймёт физическую силу. Она никогда не прислушается к его мольбам, к его ругани. Но поймёт его удар по бедру или гематому на груди.       Тонкий уголок рта чуть дёрнулся, словно его обладательница могла читать мысли. Она чуть повела плечами, выставляя на обозрение острые ключицы и чуть задрала свой покрасневший нос. Словно в свою неоговорённую очередь Линкольн тоже размял плечи, от чего застоявшиеся мышцы потянуло. Кадык дёрнулся, а на встречу дёрнулась тонкая ручка с длинными чёрными ноготками. Крашеная пластинка указательного пальца коснулась его шеи и повторила очертания выступа гортани. Линкольн глубоко вдохнул и осознал, что не в силах отвести её ледяную ладонь от себя. Было просто приятно, поэтому желать большего или отбивать руку ни к чему. — Сучья погода, — оправдывала Люси то, куда так цепко засмотрелся брат. Она опустила голову и поправила верх платья, надеясь, что этим перекроет отсутствие нормального белья. — Прекрати ругаться, тебе не идёт. — А тебе что с того? — Люси обхватила себя руками и, кивнув головой, медленно побрела по берегу. — У тебя есть прекрасная девушка, вот и учи её ругаться или наоборот. Она же поинтереснее меня. И посимпатичнее.       Линкольн многое хотел выдать на такую провокацию. Но лишь усмехнулся и снисходительно скривился. В отношениях Линкольна и Люси частенько виделось присутствие толики неправильного сумасшествия и прямолинейного жития, но вот со временем всё это переросло в полный пиздец. Люси была за братом как за каменной стеной, но он для неё был всегда чем-то средним между синоптиком и капроновыми чулками — таким же ненадёжным. Линкольн хмурил почти серые густые брови и понимал, что не воспринимает этого человека напротив как свою младшую и любимую сестру. Тут была обычная чем-то немножко поломанная, немножко покарёженная, немножко несчастная девушка со своей историей, но узнавать причину не хотелось, хотя в любом случае отвечать за неё придётся ему — так сложилось с самого её рождения. — Моя девушка меня не слушается. — И правильно делает. — Если бы она была болезнью, то точно какой-нибудь Лаудской язвой. Прям-таки и норовит нагноиться посильнее, вымучать, а потом лопнуть и убить этим. — Я бы тоже не слушалась. — Ты меня слушаешься, вот что тебя отличает от остальных, — конечно же он просто хотел задеть, тем самым вынудить отстраниться от него и прекратить любые попытки потянуться навстречу. — Любое слово — ты как пёсичка рядом поскуливаешь и лапки на колени мне ставишь. — Потому что у твоих ног все мои мечты.       Линкольн нахмурился и не знал, как понять сказанное. Люси пожала плечами и чуть выпятила нижнюю губу. — Люс, надо прекращать. — Люси подняла голову на зов. — Просто будь чуть раскрепощённее, я понимаю — дань субкультуре… — Что? — почти взвизгнула она и оголила клыки. — Дань субкультуре? Я?! Да я в жизни не буду ничего по какому-то писанию делать, как ты можешь? Нет, как ТЫ можешь?! Человек, который… Да ты… Да я… Я же… Да ну тебя!       Она аж захлебнулась от возмущения. Он приравнивает её к людям, которые живут из принципа так только из-за каких-то придуманных устоев? Она могла и плакать, и смеяться, и дичать, танцуя по комнате ночью, и дуться на весь белый свет неделю если надо. Проблема в том, что ей не надо.       Чаще всего просто не хотелось контачить с толпой людей. Не страх и не паника, скорее, врождённая ненависть и немножко неуверенность. Люси была одной из тех тихих людей, которые лучше посидят дома с книгой в руках, покричат шёпотом блядскую рок-песню, которая долбит в уши почти до крови, и вкрадчиво дадут совет человеку, который обратится к ней за желанием выговориться. Человечная и немного мрачная, она не вписывалась в какую-то одинаковую толпу ровесниц-недо-шкур-недо-пупуляри-гёрлз. Почему-то им безумно нравилось так себя вести. Так отчего же, зная всё это, самый родной человек на свете сухо цедит, что она живёт якобы придерживаясь своего готического образа?       Она смотрела обиженно, а на щеках снова щекотно прочертились дорожки. «Ну чего она всё время ревёт?» — думал парень, но сказал немного другое: — Просто тебе же как-то надо учиться жить в социуме. Старайся немного переступать через себя и пытаться завести хоть немного знакомых, которые потом тебе в чём-то помогут. — Что за потребительское отношение магазина? — фыркнула девочка. — Мне не нужно знакомиться. Меня всё устраивает. Как только появиться нужда, то я, конечно же, сделаю что-то для утоления. Пока не появилась же. — Но тогда и все твои проблемы решатся, — гнул свою линию Линкольн, пытаясь внушить, что сестра неправильно живёт. — Понимаешь? Сегодня подруга тебе чай подала успокоительный, там тебе друг подушку поправит, по проблемам кто-то и денег займёт и выслушает. — Что за рабство? — Дружба. — Ах, дружба… Хорошо, называй так, если нравится.       Остервенело содрав со слезами и кожу щёк шипованным браслетом, Люси поморгала и её губа задрожала. Она чего-то ждала, но не могла решиться и сказать. — Меня тут выбрали вождём племени, — Линкольн дал подержать значок. — Будто бы я прям самый руководительный руководитель. Кто меня слушаться будет? И самому не расслабиться, и как на иголках всё время сидеть. — У тебя хорошо получится, — Люси печально улыбнулась, а краснеющие нижние веки постепенно опухали, когда белки снова увлажнялись. — Я… — Она прикрыла глаза, из-за чего ресницы намокли, покачала головой и посмотрела в сторону, протягивая тёплой ладони значок обратно.       Какие тонкие пальцы, почти музыкальные… Как они гармонировали с её, когда ещё можно было переплести в замочек и посидеть молча рядом. Теперь брат словно боялся подпускать к себе: при любом шаге в его сторону он отстранялся, или же настойчиво и видно терпел прикосновение изо всех сил. — Ты так думаешь? — не дождавшись ответа, Линкольн пожал плечами и, подумав, приобнял за плечи, начиная уводить сестру в сторону домиков, к вожатой. — И в правду холодает… Ты бы кофточку какую накинула, что ли, пока совсем не окочурилась в платье. Кстати, почему лагерное не носишь?       Люси тут же вся напряглась и выгнулась как струнка. Она позволила себя проводить до дерева, подальше от любых глаз, а потом встала прямо перед ним, обхватив шею обеими руками и крепко прижавшись к груди своей. — Я хочу попросить прощения. За всё, что я сказала. Вот вообще за всё. Ты забудь, будто бы я молчала, ладно? Я хочу вернуть нашу детскую непринуждённую дружбу, а не заставлять тебя поговорить со мной или послушать. Тихо, не перебивай! Я же всё вижу, я всё понимаю, я как ты, только с другим мировоззрением и восприятием. Пожалуйста, давай вырежем эти дни? — Не знаю, Люс. Всё-таки это тебе не в проделке признаться, — сухо изрёк парень и убрал ветку дерева, которая вцепилась в макушку его сестры и натянула чёрные волосы на свою чёрную корявую лапу. — Не знаю…       Линкольн бережно снял маленькие ладошки со своих плеч, но взамен двумя пальцами прибрал чёлку за уши и чуть улыбнулся: некогда кристально-чистые глаза теперь были опухшими и покрасневшими от постоянно воспалённых сосудов. Сестру было по-человечески жалко, но ничего поделать с чужими мыслями и надуманными образами, какими-то только ей тяжёлыми проблемами нельзя. — Хера се у Линкольна соска, — вдруг раздался хриплый прокуренный голос.       Два парня из параллельного дома убрали свои значки в карманы и подошли чуть ближе, приравниваясь. Линкольн хмыкнул и стукнул пальцем по своему носу. Люси невольно улыбнулась и понадеялась, что эти два господина сейчас удалятся восвояси. — Что значит «соска»? — тихо спросила Люси. — Ну… Мелкая и опытная девушка в делах минета, как правило симпатичная. — Ты бы назвал меня тако…       Беззастенчиво улыбнувшись сквозь сильную внутреннюю боль от огарка мыслей, Люси вдруг остановилась, когда парни двинулись ближе к ним. Из-за кустов вылез ещё один — Джек, который в последнее время стал очень досаждать своей надменной прыщавой физиономией. Брат автоматически сощурился и сжал кулаки. На его фоне эти синьоры выглядели настолько ничтожно, что даже страх отступил. — Ты в ней был, Стив? — продолжали гыкать парни, поздоровавшись с Джеком. — Нет, а ты? — Успеется ещ… — подошёл ближе парень и, прищурив один глаз, сунул руки в карманы. Джек вдруг хрустнул пальцами, тем самым заставив заткнуться. — Э?       А вот это взбесило Линкольна до скрежета зубов. Он вроде бы только шарахнулся в сторону некультурщины, как Люси повисла на руке и показала в сторону домика. — Забей, они тупые. Ненавижу стадо, а тебе нечего даже близко подходить. — Уж въебать за тебя я в состоянии, — сухо изрёк Линк и всё ещё оборачивался. — Не нужно за меня беспокоиться, спасибо. Я как-нибудь переживу.       Люси вновь поникла и прислонилась спиной к дереву. Линкольн сам чувствовал себя не очень хорошо из-за того, что так обращается с сестрой. Вроде бы тянется к ней, даёт самой подойти, но тут же играет во взрослого и якобы задолбанного всем подряд мужчину, отшвыривая её тем самым от себя за иллюзионную преграду. Он подумал пару минут ещё, а потом осторожно коснулся талии девушки, останавливая её. — Почему ты пришла на вечеринку? — На самом деле я не приходила, понимаешь? — Люси быстро цапнула его руку в свою и крепко сжала, словно опасаясь исчезновения. — Тот домик, в котором происходил этот бред — мой домик. Я не знала, что мои… соплеменницы устроят это всё. — А-а-а… Вон как…       Линкольн попытался забрать свою ладонь из замочка, которым её обхватила сестра, но фигушки там виделось. — Шутки шутками, но после этого всего я чувствую себя последней шкурой на земле, — Люси всё смотрела на удаляющихся парней. — Самое обидное, что я стараюсь вообще не видеть в людях ни хорошее, ни плохое. Я пытаюсь дать шанс каждому, чтобы он чем-то своим «зацепил» меня, а из этого развивать общение или нет. И не грести всех под одну гребёнку…       Она снова на миг отстранилась, мазнув запястьями по глазам и, не давая перебить себя, продолжила: — Я скажу очень категорично и тупо, но я ненавижу их. Всех. Я не хочу парня. Я не хочу даже пытаться дружить. Мне противно от себя, я чувствую себя шлюхой, иначе почему они так говорят? Они же не видят во мне человека, с которым можно полежать под кроватью и тупо помолчать, перелистывая книжку или ленту новостей. Они не примут мои загоны и какие-то свойственные характеру странности, понимаешь? А почему я должна переступать через себя, разыгрывая послушную девушку, которая только и ждёт именно его?! Почему? Почему я не могу быть собой и этим жить? Почему они заставляют меня чувствовать себя какой-то амёбой для тисканья или чего-то ещё? Почему я должна не просто не хотеть, а боятся отношений? Почему я чувствую себя беззащитным животным, а не человеком, который не чувствует себя нормально в любой компании ровесников или прочих? Почему я шугаюсь этого, принимаю как ненависть и страдаю где-то в уголочке, пока другие девочки сидят и развлекаются, и более того — получают от этого удовольствие? — Голос Люси уже давно подрагивал, но она продолжала выворачивать накопившуюся злость и обиду из себя. Брат только чуть нахмурился и, приоткрыв рот в растерянности, был готов рвануть навстречу и закрыть собой её полностью, лишь бы больше не выпускать в мир. — Я хотела бы жить так, как живут некоторые. Но мне не нравится это, понимаешь? Это не дань культуре. Почему единственный человек, который меня понимает и принимает, который не ведёт себя со мной как быдло, который готов среди ночи выполнить любую просьбу — мой брат? Почему я не могу иметь рядом такого человека, которого могу и целовать, и довериться, и элементарно держать за руку? Что я делаю не так?       Она тихо проскулила и села на траву, обхватив колени руками. Линкольн даже не знал как реагировать. Вроде бы жалко, безумно жалко, а вроде бы она была ещё ребёнком и многого не понимала, а вроде бы и хотелось каждого из этих выродков сейчас избить до поросячьего визга и перелома костей, а потом кинуть их в ноги Люси и орать то, что обычно слышалось заученно и банально: «Они же тупо тебя не достойны! На них мир не останавливается, на мне так тем более, ведь есть ещё и нормальные ребята, просто не тут они, подожди, поживи ещё и поизучай остальных, глупая ты кошарочка!»       Но он выразил это всё лёгким касанием губ к плечу. Люси снова хныкнула и отклонилась назад, тем самым стукнувшись затылком о его колени. Линкольн потёр веко, вздохнул, а потом присел к ней, позволяя обнять. — Для кого-то и я кажусь быдлом и позорным ебырём, Люс. Для своей девушки я вообще являюсь нытьём и ребёнком. Каждому мил не будешь, ты же знаешь это. Не только парни такие, девчонок вон тоже хватает, даже если ты не хочешь приравнивать их к… ну… не очень благовоспитанным, верно? Сейчас время такое, когда толком нет ни морали, ни уверенности в завтрашнем дне, вот и все скинули с себя мнимую узду, чтобы попробовать всё и сразу, а вместе с этим и выглядит это не очень лицеприятно. Я же тоже и подпиваю, и подвираю, и подшаливаю где иногда, но не вижу в своём поведении чего-то очень критичного. Вот и все так. — Меня ты устраиваешь целиком и полностью, иначе бы я тебе не сказала дома об этом. Я не знаю, я хочу с тобой быть как со своим человеком, я не вижу тут грани брат-парень. И я не могу быть виноватой перед тобой за это. Ты просто для меня очень важен и нужен. — Да я понимаю… — на самом деле нет. — Грань растаяла, вот что важное и страшное.       Люси ткнулась в щёку и аж задохнулась, когда он потёрся об неё губами, коротко чмокая. Неужели?.. — Но ведь с моей стороны-то нет. Не растаяла. Я всё ещё чётко её вижу и не собираюсь переступать, ты меня пойми. Я в тебе больше, чем младшую сестру, никогда не смогу разглядеть, даже если мы с тобой женимся и семерых рассадим по лавкам. И я не могу быть виноватым перед тобой за это. — Я понимаю, Линки… — на самом деле нет.       Линкольн поднял девчонку с земли и отряхнул её платье. Люси не шевелилась, а о чём-то думала, не замечая, что на неё сейчас обращает внимание не только брат, но и какой-то зверёк на ветке. Где-то вдалеке раздался заливистый девчачий смех. Линкольн улыбнулся в даль, тоже задумавшись. — Вот посмотри на ту же Кристину. Девочка с кудрями, невысокая такая и всегда с розовой помадой, поняла какая? — получив кивок, Линкольн откашлялся. — Она же вроде тоже немного скромная, но она этим своим смущением и кроткостью привлекает внимание. А ведь даже с весьма обычной внешностью выделяется из толпы хорошими манерами. И парня у неё нет. — Линки, любая сучка в чужой конче скажет тебе, что у неё нет парня. — В смысле? — разозлился Линкольн. Ему нравилась Кристина. И плохих слов даже от родной сестры она не заслуживает. — Объясни.       Люси пожала плечами. — Не сама я видела. Но Хайку была на одной полу-вечеринке, полу-вписке, она иногда по зову друзей ходит… Короче, там твою Кристину любимую драли, у Хайку даже есть запись, где она в хламину и что-то горланит в камеру. Просто не все ангелы и не все демоны. Ты придумал себе в голове образ Кристины, а она не соответствует ему. И ты не можешь её винить за это.       Было видно, как по скулам Линкольна заходили желваки. Из-за того, что оно было правдой: с Крис он тесно не общался и не знал её такой, какая она была на виду самой себе. Она преподносила только то, как хотела выглядеть сама. Ронни Энн была вообще простой как орех: она ничего не скрывала, а огрызалась или выбивалась как ей заложили в характер природные… силы? А вот Люси… хрен тут разберёшь, что за Люси такая. И понятная, и непонятная, и родная, и непостоянная, и вообще никакая и интересная сразу. И чувства, которые испытывал к ней Лауд были такими же. — Я сегодня пойду немного посижу после костра в пятом домике, без алкоголя, не думай. Просто газировка и ребята. Хочешь присоединиться? — и не успела она ответить, как Линкольн сунул руки в карманы и поспешил в сторону показавшихся друзей. — Только будь немного пораскрепощённее, прошу, — бросил он через плечо. — Tu est ma vie*, — шёпотом, но слышно выдохнула Люси и, обняв себя руками, пошла к своему причалу у реки, чтобы ещё немного посмаковать разговор. Давно же он её не трогал и не общался так долго. — Что? Люси!       Но она уже бесследно исчезла, как это было всегда, оставив после себя лёгкий запах кофе, французского парфюма и ощущение грусти в воздухе. Линкольн попытался схватить руками воздух, чтобы хоть на минутку оставить ощущение, но тот был недосягаем, как и странные мысли в голове. Люси походила на нелюбимую осень или на жутко дорогое и благородное вино — доступное не каждому, но каждой своей каплей оставляющей послевкусие, которое нужно было смаковать и пытаться объяснить.

***

      Уже после скучного костра Люси толкнула дверь ранее примеченного обиталища сегодняшнего сбора домика и на короткое время дала глазам привыкнуть к яркой нейлоновой подсветке, которая являлась змейкой гирлянды, опутывающей двухъярусные койки. В воздухе витал запах парфюма и сигарет, принадлежавших девушкам разных мастей: ярких брюнеток и выжженных кислотных блондинок, с губами, которые были погребены под слоями матовых помад и блядских блесков и какими-то одинаковыми бровями, даже на фоне светлых волос одной. На фоне этих дам Люси смотрелась как школьница, выдернутая из древнего уже мира две тысячи седьмого года и нахально впихнута, подобно члену незнакомца в ту самую блонду, в современный мир не смущающихся и безнравственных молодых людей. Действительно, их не волновал прелюдный перепих наскоро, ради поржать. Какая мерзость… Но в этой мерзости было что-то такое притягательное своим плевком в обыденное. Люси волнительно на долю секунды даже захотела побыть на месте скачущей по парню блондой, которая уж точно не боялась толпы людей или не зажималась в попытках заговорить.       Брат развалился с бутылкой на кровати, закинув ноги на тумбочку и всё хмурился. Он не принимал участия, отрицая такое безобразие как причастность к себе, но и ничего не делал, чтобы прекратить его. Лениво и пронзительно щуря светлые глаза, он отряхнул чёрную трикотажную кофту и запустил пятерню в густые белые волосы. Люси приоткрыла рот, наслаждаясь тем, как ему идёт всё это. — Как насчёт колы? — Линкольн, казалось, облегчённо выдохнул, когда увидел рядом знакомого человека, разделяющего его негодование и восторг от «молодёжи». — Только она тёплая.       Люси как следует облилась пенящейся вкусной жидкостью и, облизывая ладошку, старалась делать это как можно медленнее. Потом она повеселила сидящего парня напротив тем, что попыталась натянуть сетку колготок на палец, чуть порвала её, послюнила средний, попыталась этим делом починить рваное плетение и, обидевшись, скрестила руки на груди, и испепеляюще смотрела на заплывшую чёрную гематому на бедре.       Парень дождался внимания Линкольна и, вопросительно качнув в сторону Люси головой, постучал ладонью по кулаку, имитируя обозначение секса. Нет, мол, нет, что ты! — закачал головой Линкольн. — Сестра, — одними губами. — И? — парень откровенно не понимал. — Была бы у меня такая сестра, я бы, может, и не женился бы никогда. — Почему вы все такие не очень?       Линкольн обернулся к сестре, которая впёрлась глазами в его руку, оголённую сейчас подкатанным рукавом. Проступающие сквозь едва тронутую загаром кожу брата вены выглядели как молнии на небе. Люси подсела поближе и ткнула ноготком в руку, прочерчивая почти каждую в невидимом узоре. Рука от едва давящего прикосновения покрылась мурашками, которые собрались где-то в плечах и затылке. — Я не хочу больше тут быть. Можно ты меня проводишь?       Линкольн, стряхнув наслаждение, взял недопитую колу и, наскоро попрощавшись с огорчившимися девчонками, вывел сестру. Люси по пути к домику рассказала о не оговорённом ранее инциденте в столовой. — Мне кажется, что ту бабёху это задело, — Линкольн согнал с виска Люси мошку и улыбнулся. — У меня рот сам это сказал, я даже сама удивилась.       Линкольн засмеялся и, наклонив голову, присосался к горлышку. — Ты иногда так похожа на глупого и наивного ребёнка. Вроде бы умная, начитанная девочка, но бываешь такой бестолковой.       Люси покачалась на носках и, заслышав шаги, вероятно, вожатых, юркнула в кусты. Прислонившись к подползшему брату, она позвала его за собой.       Совсем неподалёку от нового здания, где сейчас располагались читательский уголок, танцевальный зал и учебные классы, они с Хайку нашли небольшое строение, которое раньше использовали под душевую. Конечно, разрешения посещать это место не выдавалось никому, однако подростки на то и подростки — пробрались через забитую дверь внутрь и подбили себе лазейку, чтобы хоть немного почувствовать азарт в месте, где их всячески должны охранять. Люси знала, что раньше в лагерях воспитывали будущих людей, а теперь она и сама не была уверена, что приедет домой не развращённой или беременной. Последняя мысль тут же исчезла, когда рядом с ней у рамы появился брат. Но первая заставила пройти в полной тишине, хрустнув шпаклёвкой и плиткой под ногами, в одну из незакрытых отсеков, где раньше было подобие душевой кабинки. Она опустилась на целый кусочек пола в уголке, свела ноги вместе и посмотрела сквозь уже не касающиеся ляжки на брата. Просвет между бёдрами — наконец-то сбывшаяся мечта. И стоила она почти месяца питья и кучи срывов. Линкольн сел возле неё, чуть погладил старенький кед, отставил подальше, тем самым отводя обтянутую всё той же сеткой колготок в сторону ногу, задевая другую, и уместился меж ними. Люси вдруг страшно смутилась, поправила задравшуюся юбку, натянув её почти до пола (ниже не хватало длины), но захотела побыть как одна из тех девиц, которые и числились «развратными» в её понимании.       Тихо. Темно. Никого нет в ближайших нескольких метрах точно. Лишь вода изредка капает из протекающего и ещё «живого» открученного душа на ключицы Линкольна. Прохладная морось продолжает бить по стеклу старого зданьица с облезшей краской и отбитой штукатуркой, но в голове билось сильнее. Короткий чмок, как бы на пробу своих возможных сил терпеть это безрассудство, тёплый и мокрый язык между губ и на пару секунд тянущаяся ниточка слюны — всё это и рядом не стояло с монотонными, но тревожными каплями по окну. Гладкий шарик пирсинга стукнул о зубы снова, глаза Линкольна прикрылись в желании не видеть этого бреда, а вот ладони Люси крепко стиснули его плечи и плавно скользнули вниз, чтобы заставить напрячь живот и погладить пресс. — Как луна светит, — Линкольн ткнулся носом в ключицу и замер.       Тучи нависали, но небесное тело всё равно отражало свет прямо в их окно, чтобы, казалось, заставить всех посмотреть, чем занимаются подростки. — Тебе хоть луна… А мне такими темпами ничего не светит. — Почему?       Люси пожала плечами и, взяв лицо брата в обе ладони, заставила поднять на себя прищуренные и растерянные глаза. Линкольн действительно смутился и ненавидел себя за происходящее, но всё равно сунул руки ей под ноги и огладил внутреннюю сторону бёдер. Люси ахнула и, втянув живот, подалась вперёд к ладоням. — Потому что ты меня не любишь всё равно. — Я люблю тебя, — тут же отрезал Линкольн, — но не так, как хочется тебе. Я никогда не смогу полюбить тебя не как сестру, понимаешь ты или нет? — Он чуть повысил голос и отстранился от напряжённого тела. Губы Люси задрожали, но надо было объяснить ей ещё раз сейчас. — Это тупость, Люс! — Поэтому ты меня обмусолил, обслюнявил и облапал. — Не, я не… То есть… Ар-р! Блин, целоваться — одно, тем более не в первый раз. Но другое, когда ты заставляешь тебя полюбить. — То есть ты можешь со мной переспать, можешь меня тискать, но отдаться чувствам — нет? — Я этого не говорил. И чувств у меня к тебе никаких нет, сколько можно повторять? Их просто не может быть.       Линкольн вытер губы и встал, подтянув сползшие джинсы. Он ожидал, что Люси разревётся или нагрубит ему, но ни того, ни того не было. Непостоянство и непредсказуемость его пугали, а желание привыкать к этому не появлялось. — Потому что ты так хочешь! — крикнула она вслед. — Потому что ты боишься любить меня, ты боишься за то, что так неправильно! — Возможно. Да, ты права — я не хочу тебя любить, потому что это — не есть хорошо. Я не хочу строить с тобой никаких отношений, потому что их развития не может быть. И потому что меня привлекают другие люди. Не в плане внешности, нет, в плане поведения или вообще характера, в плане мышления. Без обид, ладно? Но это всё не для меня.       Люси навалилась спиной на хрустнувший кафель и снова сдвинула ноги. Линкольн хотел её поднять с пола, но она схватила рядом лежащий кусочек плитки и швырнула в него. «Только бы не порезаться, иначе долго не затянется рана. Если вообще заживёт,» — одновременно пронеслось в головах.       Расколовшись, кафель упал на кроссовки, а злость и обида, которые копились в душах у обоих друг на друга как и эти осколочки звенели в ушах.