Знал я, обязательно придешь ты

— Ты религиозна? — Элизабет кидает быстрый взгляд на распятие, что весит на шее Мэри.       Девушке кажется, что графине неприятно на него смотреть. Они сидят на террасе второго этажа небольшого ресторана. Несмотря на смущенные протесты Мэри которой было совестно отдыхать за счет своей приятельницы, Элизабет сняла ее всю, «чтобы докучливые посторонние не мешали наслаждаться хорошей компанией».       Этим вечером Мэри сдалась, позволяя графине полностью все контролировать. И вот теперь, расположившись на плетенных креслах, держа в руках бокалы с токайским вином, они смотрели на звезды, ведя неспешную беседу. Этим вечером Мэри было хорошо и грустно одновременно. Она старалась запомнить все, сохранить в своей памяти каждую, ставшую привычной и милой, деталь.       Этот вечер был ее последним в Будапеште. — Религиозна ли я? — задумчиво переспросила учительница, вертя крестик в пальцах.       Еще неделю назад, она бы ответила уверенным «конечно», даже не задумываясь над этим вопросом. Теперь же, когда каждый раз перед сном она предается греховным мыслям, лаская себя, позволяя фантазиям быть все смелее, когда вечерние молитвы Богу, заменил тихий шепот имени Богини, она не уверена.       Даже если Бог есть, готов ли он простить его? Нуждается ли она в его прощении? Так ли он справедлив в своих запретах? — Если честно, как ни странно, я не знаю, — наконец отвечает Мэри. — А ты? — Верю, — кивнула Элизабет, — но думаю, что он нам нужен.       Мэри, которая раньше глядела на стол, по-прежнему вертя в руках распятие, резко подняла глаза: иной раз ей казалось, что графиня читает ее мысли. — Но что нас ждет без Бога? — спрашивает она, обращаясь скорее к себе. — Адские мучения? — Какая разница? Это будет потом. И не известно будет ли. А сейчас у нас есть эта ночь. И мы.       Еще раз бросив на женщину удивленный взгляд, Мэри убрала крестик под рубашку, и решительно осушила бокал: — Я не хочу больше говорить о Боге. Давай лучше наслаждаться вечером.       Элизабет благосклонно улыбнулась, и подлила ей вино.       Вино Мэри пила и раньше — на причастиях. Но это, исключительно венгерского производства, было гораздо крепче. Часы не успели пробить и часа, их бутылка едва опустела, но Мэри поняла, что хмель ударил ей в голову. — Давай танцевать! — пьяно рассмеялась она, когда из зала ресторана послышалась живая музыка.       Она схватила холодные пальцы Элизабет и закружилась с ней по террасе. А затем, вдруг, чуть не потеряла равновесие, и графине пришлось стиснуть ее в своих объятиях. — Ты такая холодная, — тихо пробормотала девушка, уткнувшись носом в шею графини. — Тебе не холодно? — Мне никогда не холодно. — Ты говоришь, как злодеи в фильмах ужасов, — Мэри подняла на нее затуманенный взгляд, — не разорвешь меня на мелкие кусочки? — Тебя — нет.       Мэри вновь пьяно захихикала: — Во мне есть что-то особенное? — Ты даже не представляешь. — Мне кажется, я не умею пить, — Мэри расстроено взглянула на пустую бутылку. — Но мне так хорошо. Только не уходи. А лучше, давай вместе пойдем прочь! Прочь от сюда, kedvenc*!       Последнее слово пришло на ум само, его было так привычно произносить, словно Мэри уже говорила это много-много раз.       Ей внезапно стало тоскливо и страшно. Она сильнее прижалась к Элизабет и прошептала: — Мне кажется, я схожу сума. Я словно забыла что-то важное. Какую-то часть своей жизни. И теперь вспоминаю. Прошу, уведи меня от сюда.       И Элизабет подчинилась. Молча, крепко прижимая девушку к себе, холодными руками.       Мэри почти не помнит, как оказалась на крыльце особняка. Их словно перенесло туда по велению самой ночи. Она лишь прижималась к Элизабет, ей не хотелось ее отпускать: — Elzbieta, сsak azt akarom tudja, mennyire szeretem és mindig is szeretni fogom! ** — Én is téged, Julie…***       Массивная деревянная дверь отворилась, и чужой грубый голос произнес: — Прикажите приготовить подвал?       Мэри не знала, английский это, или венгерский, но чувствовала, что Элизабет разозлилась: — Ты что, не понимаешь кто перед тобой?! Кто она?! Прочь с глаз моих!       Элизабет взяла ее на руки, легко, словно пушинку. Голова Мэри кружилась, сквозь полуоткрытые веки она рассматривала холл. Красный, как кровь, ковер. Деревянная лестница. Диван из темной кожи. Золотистые обои. — Я была здесь, — пораженно прошептала она. — Но не сейчас. Я пришла сюда сама. Тогда шел дождь. А у двери был журнальный столик. И ты была там. Ты говорила, что он тебя раздражает — полная безвкусица. Это было… — В тысяча девятьсот семьдесят втором, — бесцветно произнесла Элизабет. — Такого не может быть… я родилась в семьдесят девятом…       Графиня понесла ее наверх по ступеням. Мэри уже знала куда. Большая комната, служащая спальней, но Элизабет в ней не спит. Она уже спрашивала, почему. В этой жизни, или в прошлой?       Двухстворчатая дверь отворилась словно сама, запуская их внутрь комнаты.       Мэри прикрыла глаза, сильнее прижавшись к женщине. Уже через пару секунд, девушка почувствовала, как графиня бережно опускает ее на кровать, осторожно снимая кожаную куртку. — Я не хочу спать, — протестующе пробормотала Мэри, — хочу ответов. И тебя. — Для ответов еще рано, — холодная рука легла ей на лоб. — Ляг со мной…       Поколебавшись с секунду, Элизабет послушалась. Мэри открыла глаза, и встретилась взглядом с графиней. Ее лицо. Она изучала его будто впервые. Глаза, скулы, губы… — Я призналась тебе в любви, — шепот вышел хриплым, сбивчивым. — Да. — По-венгерски. — Это твой родной язык.       Мэри хотела возразить, ответить, что сколько себя помнит говорит по-английски, но вместо этого, еле слышно выдохнула: — Поцелуй меня…       Они лежат друг к другу близко-близко. Сердце Мэри отчаянно бьется, когда Элизабет накрывает своими губами ее губы. Холодная рука графини ложится на талию, притягивая ее вплотную, углубляя поцелуй.       Элизабет целует страстно. Жадно. Чуть покусывая губы. Ее язык проникает внутрь, а рука забирается под рубашку.       Острые ногти царапают кожу.       Мэри полностью отдается этим ощущениям. Она отрывается от губ, чтобы вдохнуть больше воздуха, и запрокидывает голову, подставляя под поцелуи шею. Губы Элизабет задерживаются на бьющейся жилке. Рубашка рвется под ее руками, и графиня сразу отпрядывает.       Мэри распахивает глаза, недовольная заминкой, но тут же все понимает. Элизабет смотрит на ее нательный крест с ненавистью. Как на последнюю преграду. Ее лицо застыло словно маска. Девушка смотрит на эти, искаженные яростью черты, на залитые кровью глаза, и осознает, ясно и точно, что перед ней не человек.       Но разве, в глубине души, она не догадалась обо всем раньше?       Она хочет ее. Ее губы. Ее пальцы. Она нуждается в ней. Желание сильнее жажды жизни. — К черту! — Мэри срывает распятье быстро, без колебаний, не задумываясь, что совершает святотатство, что возможно лишает себя последней защиты.       Глаза Элизабет горят огнем, она видит в них хищное отражение собственных желаний.       Она слышит, как крестик падает на пол, и почти одновременно с этим, Женщина набрасывается на нее.       Разрывает лифчик. Стремительно. Резко. Мэри прогибается ей на встречу. Стонет, когда графиня, слегка покусывая соски, залезает рукой под юбку.       Мэри пытается стянуть ее блузку, и Элизабет чуть приподнимается, позволяя ей это сделать. Белья она не носит.       Грудь у Графини большая, упругая. С темным, манящим ореолом сосков. Мэри подается вперед и накрывает один из них губами.       Элизабет рычит и прижимает ее к спинке кровати. Мэри полусидит, растрепанная, раскрасневшееся. Без рубашки. С задранной юбкой и пошло раздвинутыми ногами.       Мэри чувствует себя блудницей, шлюхой. И это заводит ее еще сильнее.       Элизабет не спешит. То гладит ее через ткань белья, то царапает внутреннюю сторону бедер.       Мэри стонет, запрокинув голову. Ей хочется большего. — Сними их…       В ответ Элизабет тихо смеется. Она вновь наклоняется к ее груди, проводит языком по соску. Небрежно задевает его зубами. Ее пальцы под юбкой отодвигают в сторону ткань трусиков.       Холодные пальцы к горячей плоти.       Мэри задыхается. Мэри бьет дрожь. Элизабет кусает сосок. Гораздо больнее, чем раньше. Стон превращается в краткий крик.       Мэри любит чувствовать боль.       Элизабет любить боль доставлять.       Графиня резко вставляет сразу два пальца в узкое, тесное лоно. Девушка выгибается и кричит. — Эльжбета! — Джули!       Больше Элизабет не в силах сдерживаться. В полумраке комнаты блеснули клыки. Женщина вновь припадает к жилке на шее и прокусывает ее, не забывая ласкать Мэри.       Резкая, как вспышка, боль тут же сменяется кайфом. Девушка, бившееся секунду назад в оргазме, стремительно обмякает в руках графини. Тело наполняет легкость, перед сомкнутыми веками пляшут светлячки. Она в бреду. Элизабет пьет ее кровь. А Мэри хочет, чтобы это никогда не прекращалось.       Но женщина останавливается. Учительница протестующе мычит, и пытается ослабевшей рукой прижать голову любовнице к шее. Однако, та тверда как камень. — Ты итак потеряла много крови. — Мне плевать. — Мне — нет.       Усталость наваливается всем телом. С трудом разлепляя сонные веки, Мэри вновь видит перепачканное кровью лицо Элизабет. Ее кровью. — Поцелуй меня, — вновь просит девушка       И графиня не смеет ей отказать, оставляя на губах любовницы красные следы.