Знал я, обязательно придешь ты

      Шел тысяча шестьсот восьмой год. — Эльжбета, потанцуй со мной!       Они вдвоем в парадном зале, настолько большом, что в нем смело может уместится добрая сотня человек. Элизабет сидит у рояля, перебирая клавиши.       Она такая же и не такая одновременно. На ее щеках играет румянец. Глаза не кажутся двумя холодными сапфирами — они обычные — человеческие, но ясно-голубые и строгие. Эта Элизабет чуть полнее, но это ей только идет. — Кто же тогда будет нам играть? — Музыка нам ни к чему! — Мэри подскакивает к ней и хватает за теплые ладони. — Джули, ну ты и выдумщица!       Элизабет, поддается на уговоры и встает со скамейки. Они кружат по блестящему паркету в такт воображаемой мелодии. Мэри ниже Элизабет, и ей приходится вставать на цыпочки, чтобы прошептать в ухо партнерше: — А я сегодня разговаривала со служанками…       Элизабет резко останавливается, краска сходит с ее лица, выдавая с головой: — Что они тебе сказали?! — Что мне надо бежать от сюда, — Мэри не может сдержать улыбки, — будто их хозяйка — сама дьяволица из ада. И в своем подземелье она запытает меня до смерти. — Скажи мне, кто пугает тебя подобными гнусными сплетнями?! — Но разве это сплетни? — улыбка Мэри делается шире. — Когда я засыпаю, ты покидаешь наше ложе, ты уходишь куда-то и возвращаешься лишь к рассвету. — И ты думаешь, что я чудовище? — Igen, szerelmem*, но мне все равно. — Все равно?       Мэри засучивает рукава платья, демонстрируя длинную череду шрамов на запястьях: — Отец отправил меня к тебе, надеясь излечить, но ты спасла меня, приняв мои наклонности как должное. Позволь мне отплатить тебе тем же. — Это не то же самое. — Я хочу посмотреть.       В глазах Элизабет загорается огонь: — Хорошо. Вот только никто не должен знать, что ты там была: эти церковники задают слишком много вопросов. Я отправлю тебе мужское платье и для всех остальных, ты будешь звать себя Стефаном. Поняла? Приходи к полуночи. Постучи три раза и Дорка тебе откроет. Все ясно? — Конечно, моя любовь. — И помни: ты сама этого захотела.

***

      Противный звук бьет по перепонкам, вырывая из мира снов. Мэри пытается укрыться от него, зарывается лицом в подушку и сонно бормочет: — Ката, сделай что-нибудь!       Стоп. Она не знает никакой Каты.       Осознание этого факта заставляют ее, наконец, проснутся окончательно. Она в своем номере. Солнечный свет едва пробивается сквозь задернутые шторы. А дребезжит, так противно и звонко, телефон, лежащий на тумбочке.       Раздраженная, она берет трубку: — Да? — Здравствуйте, — неизменно вежливый голос по ту сторону, вводит в ступор, — это администрация. Напоминаем Вам, что Ваш рейс назначен сегодня на четыре часа дня. Выписка из отеля происходит в двенадцать. Спасибо за то, что Вы выбрали наш отель!       Пробормотав что-то нечленораздельное, Мэри положила трубку и села на постели. Все ее тело ныло и болело. Ей снился странный сон. Будто она живет в семнадцатом веке, и ее зовут Джули… все было так ярко, словно взаправду… а еще там была Элизабет. Но совсем не такая, какой Мэри видит ее сейчас. Теплая. Полнокровная. Живая…       Элизабет присутствовала и еще в одном ее сне, там, где они танцевали на террасе в ресторане, а затем, вдруг, оказались на крыльце ее особняка, а потом…       Мэри закусила губу и прикрыла глаза — от этого сна бросало в дрожь. И в нем графиня пила ее кровь. Как это было прекрасно! Рука невольно до касается до того места на шее, и Мэри напрягается, чувствуя под пальцами только затянувшиеся ранки. Еще через секунду, до нее доходит, что она полностью обнажена.       Она никогда не спит обнаженной.       Бледная и дрожащая, девушка заходит в ванную, чтобы увидеть свое собственное всклоченное отражение в зеркале. Запрокидывает голову и разглядывает два маленьких шрамика, в аккурат там, где кусала ее во сне       Элизабет.       Так значит, это был не сон?       Пальцы белеют, вонзаясь в раковину. Дурнота накатывается на нее, сжимая горло. Неужели, правда?       Сквозь сомкнутые веки, она прислушивается к себе. Ей кажется, что все это уже происходило. Происходило много-много раз. Она рождалась в других городах, общалась с другими людьми, но неизменно возвращалась сюда. В Будапешт. К ней. К Элизабет. — Oh, mon cher amour perdu…** — шепчет Мэри, и знает, что это французский.       Хотя она никогда в жизни не говорила на этом языке.       А может быть, она сходит сума? Неизбежно срывается в бездну безумия? По щекам бегут слезы.       «Что со мной происходит?»       Графиня. Она может объяснить. Она все расскажет. Но где ее искать? Она не помнит дороги в тот особняк. Не знает, где Элизабет может находится днем.       Мэри вновь смотрит на свое измученное отражение и включает душ. Холодная вода успокаивает и ободряет. Учительница прижимается лбом к кафелю, стремясь унять пульсирующую боль.       Когда она выходит из ванны, она уже знает, что делать.       Роберт открывает только после третьего стука. На нем исстиранная майка и ужасные трусы в горошек. Типичный холостяк. В руке он держит зубную щетку. — Мэри! — радостно-удивленное восклицает он. — Что-то не так? — Мне нужна твоя помощь, — учительница никогда не чувствовала себя столь решительно. — Заберешь мой чемодан из номера, хорошо? А в Лондоне передай его Хлое, она должна встречать… ты видел ее, помнишь? Моя подруга. — А в чем… — Мне некогда, правда. Можешь помочь? — Конечно, только учти… — Спасибо, — едва он соглашается, она срывается прочь. Сердце отчаянно бьется, и девушка сама не верит, что делает это. — Подожди! — кричит ей вслед Роберт. — А как же самолет?!       Но если ей все удастся, он ей не будет нужен.       Она плутает по родным незнакомым улочкам, кутаясь в шарф, боясь, что потеряется. Не найдет нужного место.       Но ноги сами несут ее вперед. Наконец, когда Мэри уже отчаялась, перед ней возникает до боли знакомый поворот и дерево, чьи кроны свисают так низко, что за ними легко можно укрыться.       Девушка спешит. Невольно переходит на бег.       И вот она. Чугунная калитка! А за ней особняк. Спрятан в тени высоких берез от вездесущего солнца. Удары сердца мешают нормально дышать. Мэри трясет тонкие прутья, но с долей отчаянья обнаруживает, что калитка заперта. — Эй, чего надобно?! — пухлая пожилая женщина с некрасивым лицом спешит к ней с намереньем отругать.       Она говорит по-венгерски, но Мэри прекрасно ее понимает: — Nagyon szeretnék beszélni a grófnő! ***       Женщина озадаченно вглядывается в ее лицо, а затем ахает, и поспешно отворяет калитку: — Так это Вы? Что же Вы сразу… простите мою подозрительность… идемте в дом.       Служанка смотрит на нее с почтением и страхом и скорее ведет в особняк, суетливо тараторя: — Простите, что я не признала Вас сразу… а тем временем, Вы ведь так на нее похожи… вернее, Вы же и есть она. Где-то тридцать лет минуло, а Вы ничуть не изменились…       Мэри почти ее не слушает, разглядывая холл при свете дня, девушку окончательно покидает ощущение реальности происходящего. Это как вернутся в родной дом после долгого странствия: все так, как она помнит, но в то же время все по-другому.       Служанка ведет ее вверх по лестнице, и вот она — комната, в которой всего несколько часов назад Мэри с графиней придавались любовным утехам…       Когда она открывает дверь, на секунду ей кажется, что Элизабет встретит ее внутри, среди разгромленных простыней, как всегда, прекрасная и манящая. Но этого не происходит — в комнате пусто. Кровать идеально заправлена, словно все, что было ночью ей действительно пригрезилась.       Ее оставляют одну, и Мэри, шагая к кровати, чувствует, что подошвой кед наступила на что-то. Нательный крест. Девушка подносит его к глазам, изучая, будто видит впервые, а затем, скорее по инерции, прячет в карман брюк.       Она садится на кровать. Проводит рукой по мягким простыням, вспоминая их ночь в самых мельчайших подробностях.       Как же путаются ее мысли! Как не точны воспоминания! Собственный рассудок кажется ей сейчас руслом бушующей реки, в котором она неизбежно тонет, барахтаясь из последних сил.       Внезапно она чувствует сонливость. Ложится на кровать, не снимая обуви, хотя обычно за ней такого не водится. И, обняв себя руками, тихо шепчет в полудреме: — Это какое-то безумие…       Ей кажется, будто минула секунда, но вот уже холодная рука кладется ей на лоб, а губы дотрагиваются щеки. — Элизабет! — Мэри распахивает глаза, и видит графиню.       Кто-то снял с нее шарф и куртку, оставив в одной майке. Она садится в постели, не с водя с графини взгляда, словно боясь, что та вот-вот исчезнет. Кто-то зажег свечи на тумбочки, рядом с кроватью, и пламя, не в силах справится с полумраком комнаты, горит не ровно. — Ты что же, проспала весь день? — Уже ночь? — девушка бросает быстрый взгляд на зашторенное окно. — Неважно! Я так рада, что нашла тебя!       Элизабет берет ее лицо в ладони. Аккуратно, но уверенно: — Ты всегда находишь. — Я не все понимаю, — Мэри наморщила лоб. — Я что-то помню, а что-то нет. Я даже не уверена, что это настоящие воспоминания! — Это они. Ты рождаешься в разных странах, в разных эпохах. Говоришь на других языках. Ты скоро все вспомнишь. Ты всегда вспоминаешь. — А ты всегда ждешь меня. Неизменно, столько лет. Такая же, как и столетия назад. Неужели, само время не властно над тобой? — Для этого разговора еще рано.       Пальцы графини соскальзывают вниз и останавливаются на ранках на шее.       Женщина смотрит на них с неприкрытой жадностью. Мэри на секунду кажется, что графиня вонзит в нее свои когти. Девушка представляет, как Элизабет вновь кусает ее. Как терзает ее тело.       Эти мысли отдаются сладким теплом внизу живота.       Она аккуратно перехватывает ее руку, прижимая сильнее к вене, чувствуя легкое удушье: — Сделай со мной то же, что и вчера.       Элизабет поднимает на нее восхищенный взгляд, полный жажды и желания. Выгибает спину, словно готовясь, а затем резко припадает к шее. Мэри кратко вскрикивает, но тут же прикрывает глаза, погружаясь в блаженство.       Одной рукой Элизабет проникает девушке под майку, по-хозяйски сжимая грудь, но затем, вдруг, отстраняется: — Мы непременно все наверстаем, но позже… — Но… — начинает учительница и осекается, встретившись со строгим взглядом графини, — конечно, как скажешь, Kedvenc…