Знал я, обязательно придешь ты

      Мэри пытается привыкнуть к новой жизни и новым воспоминаниям. Иногда, они накатываются стихийно, как приступы дурноты, и девушка подолгу замирает на месте, прикрыв глаза, углубляется в картины прошлого во всех подробностях.       Бывает, что воспоминания снятся ей во снах.       Но всегда это лишь фрагменты.       Наверное, Мэри до сих пор не верила — только этим можно объяснить ее стоическое спокойствие. Она заимела привычку исправно вести дневник, описывая в нем, во всех подробностях события прошлого и настоящего. Элизабет эта мысль пришлась по вкусу: — Возможно, это поможет тебе не запутаться в собственной голове, — говорила она, целуя и увлекая за собой в постель.       Иногда, когда графиня была благодушна, она подробно отвечала на все вопросы любовницы, что помогало разобраться в собственных прошлых жизнях.       Но только, если вопросы были не о самой графини.       В этом доме — вотчине Элизабет — все вертелось вокруг нее. И Мэри с удовольствием подчинялась установленным здесь правилам.       Утро начиналось после заката. Татьяна — служанка — вставала за пару часов до наступления сумерек. Она зажигала свечи, меняла белье, а с недавнего времени — готовила еду для Мэри. Девушка же, обычно, вставала позже Татьяны, но раньше графини. Она подолгу нежилась в постели, листая книги, стащенные из библиотеки на втором этаже.       Когда Элизабет встает, с ней нужно позавтракать. Это неизменно и правильно. Они сидят за длинным столом, в темной, освещенной лишь свечами, столовой. Мэри, как правило, ест и увлеченно рассказывает о своих мыслях, прочитанных книгах, о новых воспоминаниях. Элизабет слушает задумчиво, чуть прищурившись, периодически отпивая из бокала на тонкой ножке красную, как вино, жидкость.       Мэри догадывается, что это кровь, но не делает ничего, чтобы как-то опровергнуть или подтвердить свою догадку. С холодным равнодушием, она смотрит, как графиня допивает последние капли и вытирает губы салфеткой.       Но ее поцелуи все равно имеют едва уловимый, металлический привкус.       А дальше все зависит от расположения духа Элизабет. Бывает, что она ведет Мэри в сад при особняке. Под звездным небом они придаются любовным ласкам. Иной раз, они делали это прямо на столе в столовой. Девушке нравились спонтанные вспышки страсти гораздо больше. Элизабет действовала жестче, почти себя не контролируя, оставляя на теле Мэри царапины, синяки и укусы.       Но чаще всего Элизабет уходила.       Так же, как и с бокалом, у девушки были свои соображения на этот счет, но она почти об этом не думала. Мэри с удивлением обнаруживала в себе новые наклонности.       Она стала больше пить вина. Элизабет это нравилось, а Мэри готова пойти на все, лишь бы ей угодить. Ее наряды стали более откровенными. Улыбка — похотливей.       Иногда ей казалось, что она сходит сума — охваченная приступами резкой смены настроения, она то грустила, то была весела совершенно беспричинно. Графиня уверяла, что это совершенно естественно, но более ничего не объясняла. Однако, больше всего, Мэри волновало одно.       Раньше, она бы списывала все на алкоголь и сумасшествие, отчаянно краснея, и боясь признаться даже себе. Но то была старая Мэри. Мэри, со стыдом предающаяся соблазну собственного тела, одинокими ночами в тихом венгерском номере.       Новая Мэри с легкостью признала, что всегда что-то такое было.       С самого детства ей нравилась боль. Даже не просто нравилась: она доводила себя до исступления, напрашиваясь на неприятности и получая за это ремнем. Она царапала и кусала собственные руки — все до тех пор, пока родители не рассказали ей о грехе и аде, поселив страх, за собственные желания.       Но здесь, в доме Элизабет, она была свободна.       Она взяла на кухне нож. Татьяна — равнодушная ко всему, что происходит за дверьми спальни, не сказала ни слово. Это вселило еще большую уверенность.       Лежа в кровати, Мэри проводила лезвием по запястью, глядя на маленькие, рубиновые капельки. Но этого было мало. Ей хотелось, чтобы это делал кто-то другой. Хотелось полностью отдаться чей-то прихоти. И она прекрасно знала чьей.       Элизабет обнаружила эти пристрастия достаточно быстро. — Что это? — спрашивает она, проводя холодным пальцем по отметине на руке.       Врать и притворятся нет смысла, и Мэри, ощущая себя маленькой девочкой, застигнутой за шалостью, достает из-под подушки нож. — Забавно, — Элизабет крутит его в руках, внимательно разглядывает, словно видя впервые. — Kedvenc, — тихо шепчет Мэри, откидываясь на кровать, но не сводя с лица любовницы молящего взгляда, — ты можешь…       Графиня понимает ее без лишних слов. Наклоняется к ней и целует, используя язык, зубы… принимает из ее рук нож. Мэри вся изнемогает от нетерпения. Еще чуть-чуть, и…       Но Элизабет отбрасывает оружие, оно падает на каменный пол под отчаянный всхлип девушки. — Butus*, — шепчет женщина хриплым от возбуждения голосом, — нам это ни к чему…       Рубашка на учительнице, и без того короткая с глубоким вырезом, рвется легко. Белья под ней нет — графиня настаивала на этом, и девушка, готовая сделать все, для своей возлюбленной, уступила этому желанию.       Ногти женщины, острее бритвы, вонзаются Мэри в бока. Девушка жадно ловит воздух ртом, а Элизабет резко проводит вниз, оставляя глубокие, кровоточащие царапины.       Мэри громко стонет. Когда-то, в первые дни здесь, она очень стыдилась подобных звуков. Но в доме графини сдерживаться не принято.       Элизабет проводит пальцами по ранам, обмазывая их в крови. А затем вдруг подносит пальцы к губам: — Какая же ты вкусная… — Если ты и дальше… будешь рвать мою одежду — мне придется ходить совсем голой…       Губы, перемазанные кровью, растягиваются в усмешке: — Может, я этого и добиваюсь? — Тогда не останавливайся.       В глазах Элизабет разгорается огонь: — У меня есть прекрасная мысль… — Что ты…       Договорить Мэри не успевает — графиня тотчас исчезает в полумраке ночного дома. Девушка недовольно фыркает и садится на кровати, гадая, что же такого придумала ее любовница.       Уже через пару секунд, она чувствует, как тихий голос шепчет на ухо: — Закрой глаза…       Мэри повинуется. Откидывается на спину, ее руки тут же привязывают к кроватным столбикам. Узлы тугие — веревка вонзается в запястье при малейшем движении. Секундная паника, сдавившая было горло, перерастает в возбуждение. — Можешь открывать.       Графиня нависает над ней — совершенно беспомощной, связанной. Смотрит на нее, полуголую, своим властным взглядом, заставляя все внутри неистово желать близости.       Мэри нравится это. Нравится чувствовать себя игрушкой. Нравится, что она не может сопротивляться.       В глазах Элизабет горит всепоглощающая страсть, а в ее руках Мэри, наконец, замечает плеть. Сердце подскакивает вверх, девушка облизывает пересохшие губы, и ерзает от нетерпения, чувствуя крепость веревки.       Но графиня не спешит. Она вертит орудие пыток в руках, демонстративно, чтобы Мэри могла как следует его рассмотреть. Жадно следит за ее реакцией: — Попроси. Только как следует.       И Мэри просит. Умоляет ее на родном английском, быстром французском, даже вспоминает несколько фраз по-немецки. И наконец, переходит на венгерский: — Hölgy, kérem…**       Именно это графиня и хотела услышать. Свист плети в воздухе, и резкая боль тут же отдается волной наслаждения. — Еще!       Мэри было больно. Слезы непроизвольно выступили на глаза, но вместе с тем, ей хотелось большего. Она упивалась этим. Состоянием жертвы. Рабы, которую наказывали за провинность.       Плеть задела чувствительный сосок, и Мэри выгнулась вперед, жадно ловя ртом воздух. Затуманенный взгляд встретился со взглядом любимой. Элизабет смотрела на нее с дикой смесью восхищения и страсти, получая не меньшее удовольствие от каждого удара.       Плеть оставляла длинные красные следы на теле. И вот выступила первая кровь. Элизабет отбрасывает орудие пытки в сторону, прекращая экзекуцию.       Холодный язык прошелся по разгоряченной плоти, собирая рубиновые капли.       Графиня берет с тумбочки зажженную свечу. Подсвеченное снизу, ее лицо искажено усмешкой. В глазах, вновь ставшими красными, горит огонь.       Воск капает на воспаленную кожу.       Мэри таяла. Извивалась. Стонала. Сквозь сомкнутые веки, она почувствовала, что графиня отдалилась.       И убрала свечу.       Девушка хотела подать голос, позвать любимую, как сразу три пальца резко вошли в ее лоно, заставляя кричать.       Боль и наслаждение.       Элизабет жадно ловит ее стоны. Но Мэри уже кричит. Веревки впиваются в плоть.       Элизабет двигает пальцами внутри, все ускоряя темп, и девушка на грани. Но одна мысль не дает ей раствориться в забытье. — Эльжбета, — тихо шепчет она, зная, что графиня ее, во что бы то ни стало, услышит. — Я… хочу, чтобы и ты тоже…       Женщина останавливается. Мэри распахивает глаза. Ее богиня смотрит на нее, не скрывая желания. Перепачканный в крови подбородок, горящий похотью взгляд.       Она наклоняется к ней. Так близко, что их губы почти соприкасаются: — Ты действительно?.. — Да…       Глаза Элизабет ликуют. Она вновь отстраняется. И вдруг бьет наотмашь. По щекам. Вновь наворачиваются слезы. Элизабет смеется. Громко. Безумно. — Хочешь еще?! — Да!       Снова пощечина. Мэри не закрывает глаза. Она смотрит, как рука Элизабет проникает той под юбку.       Удар. Тыльной стороной холодной ладони.       Губы разбиваются в кровь. Элизабет жадно прильнула к ним. Свободная рука сжала грудь.       Мэри мечется под ней. Графиня кусает ее губы, лаская себя, и одна только мысль об этом доводит Мэри до пика…       Кульминацию она почти не помнит.

***

      Когда Мэри проснулась, ее тело болело. Не так сильно, как могло бы. Ведь, пройдя в ванную комнату, и разглядев свое обнаженное отражение в зеркале, девушка обнаружила, что все ее раны затянулись, оставив лишь легкое покраснение.       Кто-то, (а Мэри не сомневалась кто) приготовил для нее ванную. От позолоченной лохани шел пар, а запах трав хотелось вдыхать полной грудью. Вода успокаивала, и девушка, приняв ванну, почувствовала себя свежей и отдохнувшей.       Завернувшись в шелковый халат — подарок Элизабет — Мэри двинулась вниз, разыскивать любовницу.       Она застала графиню на кухне, внимательно изучающей газету, содержимое которой ей, судя по лицу, совсем не нравилось. — Что пишут в прессе? — игриво поинтересовалась девушка, приблизившись.       Элизабет сразу отложила газету. Мэри показалось, что сделала она это быстрее, чем могла бы, и слегка нахмурилась — ей не нравилось, что графиня что-то от нее скрывает. — Уже проснулась?       Девушка села за стол рядом и легко поцеловала графиню: — Спасибо за ванную. — Не за что, — тон Элизабет был чуть холоднее обычного.       Недовольная этими переменами в поведении любовницы, девушка кинула взгляд на газету, но женщина успела как бы случайно закрыть ее рукой.       Значит, точно что-то не то.       Мрачно усмехнувшись, Мэри слегка распахнула ворот халата, демонстрируя затянувшуюся рану на своей груди: — Вампиры и на такое способны?       Графиня чуть сдвинула брови, но ничем не показала удивления или недовольство: раньше они не касались этой темы — Мэри воспринимала способности Элизабет как должное, и графиню это сполна устраивало. Сейчас же, она смотрела на нее с вызовом, желая задеть.       Девушка почувствовала, что вступает на шаткую почву, но, обиженная внезапно появившейся тайной, упрямо ждала ответа. — Мне больше нравится «стригои». Вампиры — звучит пошло.       Что-то было в ее тоне, непривычно-настороженном, чужом, что-то, что заставило сердце тут же сжаться в груди. — Прости меня! — Не выдержав, Мэри схватила женщину за руки. — Не будем об этом больше!       Элизабет аккуратно освободила одну руку, и дотронулась тонкими пальцами до щеки девушки, та прикрыла глаза, наслаждаясь прикосновением. — Джули, ты всегда была дерзкой. Всегда требуешь ответов. И, — графиня убрала черную прядь волос Мэри за ухо, — всегда их получаешь. — Ты слишком великодушна ко мне, — промурлыкала учительница, млея под руками Элизабет. — Я так часто теряла тебя. — Но почему так? Разве стригои не могут дарить бессмертие другим? — Люди так много знают о нас, — женщина усмехнулась. — Некоторые из нас открывают им тайны, показывают наши секреты, а они все равно в нас не верят! — Так значит, книги не врут? — Почти.       Мэри заглянула в голубые глаза. Сколько же печали и тоски она в них увидела! И внезапно все внутри сжалось от испуга: — Ты не можешь сделать меня такой же, верно? — Не совсем.       Мэри покачала головой: — Тогда я ничего не понимаю… — Я пытаюсь, — Элизабет провела тыльной стороной ладони по ее щеке, — каждый раз. Видит небо. Но бессмертными не становятся в одночасье: превращение в стригоя — процесс длительный. И всегда, волею судеб, тебя забирают у меня. Перед мысленным взором девушки вдруг представилась гневная толпа и жар факелов. Она невольно дернулась — настолько реальным показался запах паленного дерева. — На этот раз все будет по-другому.       Элизабет мрачно усмехнулась: — Bocsáss meg, szerelmem.***       Она придвинула ближе газету, и Мэри увидела скрываемый от нее заголовок:

«Очередная жертва северного маньяка?»

      Нахмурившись, девушка потянула газету к себе. Элизабет, недвижимая, словно статуя, не сводила глаз с ее лица, пока Мэри читала: «Мэри Вильямс — англичанка двадцати пяти лет, пропавшая тринадцатого октября этого года, так и не была найдена. Полиция разводит руками. Немногочисленные свидетели утверждают, что видели, как девушка направлялась к северу города и выглядела „очень потерянной“. Однако, никаких новых следов или зацепок так и не обнаружилась — британская поданная загадочно исчезла. Напоминаем вам, что это не первый случай пропажи людей, зафиксированный в городе — в северных кварталах уже давно существует негласный комендантский час, особенно для молодых девушек. Маньяк, или, даже, возможно, целая группа злоумышленников, орудуя на севере, похищают, а в последствии, убивают молодых женщин до двадцати восьми лет. Самый последний случай пропажи с последующем обнаружением тела, произошел в мае этого года. Студентка — медик Ксилла Наджи, двадцати одного года, была похищена вечером, по пути домой. Ее тело нашли спустя два месяца, изувеченным и обескровленным, что, может сказать об преступлении оккультного характера. Как бы то ни было, мы искренни надеемся, что ситуация, произошедшая весной, не повторится, а наших читателей настоятельно просим не терять бдительности в это страшное время. (подробнее о т.н. „Северном маньяке“ и возможные теории см. стр. 4)»       Мэри отложила газету. Элизабет внимательно следила за ее реакцией, но по лицу графини нельзя было догадаться, о чем та думает.       Итак, ее возлюбленная — убийца. Нет, Мэри, конечно же, догадывалась об этом. Но ведь одно дело — подозрения, и совсем другое — голые факты, представленные пред ней на грубой газетной бумаге.       «Тело нашли изувеченным». Мэри вспомнила их прошлую ночь, плеть, взявшуюся словно из ниоткуда.       И лицо Элизабет.       То, с каким наслаждением она наносила ей удар за ударом.       От этих воспоминаний мурашки пробежались по коже, а внизу сделалось сладостно-тепло.       Разве ей, Мэри, есть хоть какое-то дело до этих безликих, чужих людей?! Ее Элизабет здесь, рядом — она любит ее. Она хочет ее. Остальное — не в счет. — Странно, что здесь до сих пор не было полиции, — Мэри обвела взглядом кухню, словно подозревая, что блюстители закона скрываются в кухонных шкафчиках. — О, полицейские уже сюда наведывались, — спокойно ответила графиня. — Днем. Мое жилище их давно интересует: одинокая богатая затворница, живущая со своей служанкой. Татьяна открыла им, и сказала, что велено говорить всяким, кто посмеет потревожить мой отдых днем. — Возможно, они вернутся с ордером. — Скорее всего. — И увидят твой подвал.       Элизабет изогнула бровь: — Тебя беспокоит только это? — Я не хочу, чтобы ты пострадала из-за меня…       Пару секунд графиня молчала, как будто услышанное лишило ее дара речи, а затем тихо рассмеялась. Легким хрустальным смехом: — Неприятности из-за тебя? Это невозможно. — Но что мы будем делать? — Мы можем уехать. — Тогда они решат, что ты убила меня, — в отчаянье Мэри вновь схватила Элизабет за руки. — Я не хочу, чтобы эти… люди разлучили нас! — Простые полицейские нам не помеха, — женщина провела большим пальцем по ладони учительнице. — Гораздо опаснее охотники. — Охотники? — Да, тех, кто истребляет подобных мне. Они уже заинтересовались твоим исчезновением — найти меня им будет легко. — И наш отъезд только подтвердит их догадки. — Но, что ты предлагаешь?       Мэри невидяще уставилась на деревянную поверхность стола. Мысли об охотниках, рыщущих снаружи, способных отобрать у нее любимую, пугали. Но что она может сделать? Разве только… нет, слишком рискованно. Но все же? — Эльжбета, — она редко называла любовницу ее старым именем — только в самые важные моменты, — кажется, я знаю, что делать…