Знал я, обязательно придешь ты

      «Да, я общался с ней в то утро. Что говорила? Просила, чтобы я передал ее вещи в английском аэропорту. Нет, она не сказала, к кому и зачем направляется. Да, больше я ее не видел»       Одни и те же вопросы. Одни и те же ответы. Роберт повторяет их как мантру, почти ежедневно, в душной комнате для допросов. Выпивает стакан воды. Смотрит на суровые лица полицейских, чье расследование зашло в тупик, а потому они терзают чуть ли не единственного свидетеля, и вновь дает одни и те же показания.       Когда он, через пару часов, выходит из здания полицейского департамента, солнце светит ему в глаза, заставляя зажмурится. Жизнь вокруг кипит, но ему кажется, что каждый из прохожих, из водителей автомобилей, и пассажиров автобусов смотрит только на него. Смотрит с укоризной, видя в нем убийцу.       Первая версия полиции была именно таковой.       Все знали, что Мэри ему нравилась, что он тщетно пытался приударить за ней уже год. Вечером они поссорились. Он убил ее и спрятал тело. Конец.       Его бы, Роберта, посадили, а какой-нибудь бобби* получил очередной знак отличия. Но нет, не вышло — достопочтенные венгры видели Мэри, блуждающей по улицам Будапешта, в то время как Роберт собирал детей обратно в Лондон.       Но, аргументы полиции — ничто для народной толпы, которая склонна без доказательно верить в самые абсурдные вещи.       Так Роберт стал убийцей для всех.       Не то, чтобы это его сильно волновало, но общественность была права в одном — он действительно любил Мэри. Любил, и боялся, что с ней что-нибудь случилось. И если бы не полицейское постановление, Роберт бы сам сорвался в Венгрию на поиски возлюбленной.       Пожалуй, он бы единственным, кто верил, что Мэри до сих пор жива.       Это время, полное отчаянья, сильно изменил учителя математики, не только внутренне, но и внешне. Он похудел, избавившись от ненавистного животика, расправил плечи, походка сделалась увереннее. Ему казалось, что он был готов к любым поворотом судьбы, с вызовом отвечая каждым жестом свое уверенное «это не я».       Он переосмысливал свою жизнь, секунду за секунду, моля судьбу, чтобы она дала ему еще один шанс все исправить. И она дала.       Мэри нашлась спустя месяц.       Ее обнаружили в Венгерском аэропорту, сжимающей билет до Лондона месячной давности, потерянной и просящей о помощи.       Естественно, ее тут же вернули на родину. Где батальон полицейских, вместе с внушительной бригадой судебных медиков, осматривали и опрашивали девушку, чтобы лично убедится, что она ничего не помнит.       Только многочисленные раны на ее теле говорили о том, что учительнице пришлось не сладко. По официальному медицинскому заключению, провалы в памяти были вызваны шоком. А венгерская полиция клятвенно заверила, что найдут неведомого истязателя.       Но Роберту казалось, что что-то здесь не то.       Мэри изменилась. Учитель математики прекрасно помнил, как раньше она опускала глаза, краснея и не смея смотреть на кого-то подолгу. Сейчас девушка легко выдерживала каждый взгляд, с долей некого презрения.       Мэри никогда ни на кого не смотрела с презрением.       Она прятала руки и шею. За длинными рукавами, кожаными перчатками и высокими воротниками. Роберт мог бы заверить себя, что молодая девушка просто стесняется шрамов. Но подозрения, странное ощущение нелогичности происходящего, мешали ему это сделать.       Спустя еще один месяц ей разрешили вернутся к преподаванию. Почти перед самыми рождественскими каникулами.       Роберт, все желавший поговорить с ней, обсудить произошедшее, и, возможно успокоить подозрение и совесть, внезапно обнаружил, что девушка избегает его. В учительской, в коридорах, после занятий — она вела себя так, будто способна выдать себя перед ним. Будто знает, что он чувствует, что здесь что-то не то.       Или, возможно, это он становится законченным параноиком?       Тот вечер был сырым и тусклым. Роберт задержался допоздна, проверяя работы. Сидя за столом в своем классе, он слушал, как тикают часы над белой доской, пытаясь сосредоточится на задачах. Солнце еще не село, но школа опустела быстро — по пятницам здесь никто не задерживался допоздна.       Внезапно тишину школьных коридоров нарушил голос. Молодой, ломкий, скорее всего, принадлежащий юноше лет пятнадцати: — Вы должны пойти со мной! Скорее, пока солнце еще не село!       Судя по всему, молодой человек был в отчаянье, Роберт нахмурился и привстал из-за стола. Что происходит?       Но тут ему ответили и учитель математики замер, узнав собеседницу незнакомца: — Я уже говорила Вам: я не имею ни малейшего понятия о том, что происходит! — Мэри говорила непривычно-резко. — Если Вы не отстанете от меня, я вызову полицию! — Она Вам не поможет.       Это было уже слишком! Кто бы ни был этот юнец, он посмел неприкрыто угрожать ей! Забыв про тетради, Роберт ринулся вон из кабинета.       В полутьме коридора, подросток в черной толстовке казался призраком: высокий и бледный, он резко развернулся на звук шагов Роберта, и учитель увидел его напряженное острое лицо. — Что здесь происходит?! — он перевел взгляд с незнакомца на Мэри, которая выглядела так же испуганно, как и мальчик рядом с ней. — Вы не понимаете! — подросток сделал шаг ему на встречу. — Это не то, о чем вы думаете! — Я думаю, надо вызвать полицию. — Роберт, это лишнее, — подала голос, успевшая успокоится, Мэри. — Что он от тебя хочет? — Это ошибка, — девушка быстро взглянула на юношу, с небывалым пренебрежением. — Он перепутал меня с другой. — Да нет же! — мальчик вновь повернулся к учительнице. — Ты ведь, на самом деле, все помнишь! Она опасна для тебя! Слышишь?!       В отчаянной попытке быть услышанным, он схватил ее за запястье. Роберт вскрикнул и поспешил на помощь, но девушка уже освободилась. — Не смей ее трогать!       Парень был выше и шире в плечах, но Роберт все равно припечатал наглеца к шкафчикам, схватив за грудки. От мальца пахло деревом, чесноком, порохом, и чем-то металлическим. Его серые глаза злобно блестели: — Отвали!       Удар снизу пришелся под дых. Быстрый, мощный. Видать, парень не первый год занимается борьбой. Роберт согнулся по полам, а мальчишка уже спешил за убегающей Мэри.       Мужчина сделал несколько частых вдохов, восстанавливая дыхание. Померкший было мир, восстановился, а очки, чудом удержались на одной душке.       Мэри побежала вглубь школы. Сначала Роберт не понял почему, но, когда он несся мимо стеклянных дверей выхода, он заметил, как с улицы к зданию спешат еще двое. Сердце екнуло в груди — тот парень пришел не один.       Направо. Налево. Он слышал звук убегающих шагов, но никак не мог их нагнать. Спортзал. Учитель вовремя вывернул в коридор, чтобы увидеть, как они оба скрылись за двухстворчатыми дверьми.       В большом, мрачном по вечерам, зале Мэри наконец загнали в ловушку. Она отступала назад, выставив вперед руки: — Не трогай меня.       В ее голосе было больше ярости, чем страха. — Ты не понимаешь! Очнись, она — чистейшее зло! — Эй! — окликнул преследователя Роберт, все еще задыхаясь от долгого бега. — Отвали от нее!       Мальчик обернулся. В полумраке сверкнул серебром его нательный крестик. Он открыл было рот, чтобы что-то ответить, но тут Мэри сделала то, что ни Роберт, ни юноша не ожидали.       Она толкнула его.       Сильно. Совсем не так, как способна девушка ее комплекции. Совсем не так, как способно хоть одно человеческое существо.       Парень отлетел к двери, повалившись мешком на Роберта. Их обоих откинуло в коридор к холодной бетонной стене.       Удар выбил дух. Но учитель, скинув с себя мальчишку, на дрожащих ногах побрел обратно: — Мэри?       Она стояла там же, повернув к нему голову. Лицо, бледнее мела. На какую-то долю секунды, ему показалось, что девушка кинется к нему в слезах, но вместо этого ее лицо озарила безумная улыбка: — Она близко! Она всегда за мной приходит! — Ты о чем? — беззвучно прошептал Роберт.       Внезапный звук битого стекла заставил его повернутся к одному из окон. Белокожая женщина стояла на подоконнике, гордо выпрямившись. Зимний ветер с улицы колыхал полы ее черного плаща, а холодное лицо замерло в безразличной к нему маске.       Но он знал ее. — Ты… — прошептал учитель, чувствуя, как рассудок покидает его.       Этого не может быть. Не иначе, как венгерская подруга Мэри сама Дьяволица из глубин ада! — Элизабет! — Роберт поразился тому обожанию, с каким смотрела учительница на женщину.       Уже через секунду Элизабет исчезла из окна, чтобы появится рядом с Мэри. Высокая, холодная — она бережно обняла девушку за талию. Про Роберта, казалось, все забыли. — Мэри… — Кто это? — низкий голос Элизабет эхом отдался от стен. — Никто, — Мэри даже не взглянула в сторону коллеги, завороженно глядя на широкоскулое лицо. — Пойдем от сюда. — Нет! — мужчина почувствовал, что дрожит.       Незнакомка внушала ему ужас. Мэри, словно околдована. Словно не видит этой пугающей бледности, этих голодных, нереально голубых глаз.       Он должен ей помешать. Должен спасти ее. Он ринулся было вперед, однако стоило ему пошевелиться, как Мэри повернула к нему лицо.       Ее глаза. Когда-то прекрасно-голубые, а нынче кроваво-красные пригвоздили его на месте. Казалось, сделай он еще шаг, она кинется на него и разорвет. — Мэри…       Но тщетно. Не внемля его тихим мольбам, девушка вновь повернулась к Элизабет, чтобы уже через секунду исчезнуть в нарастающей ночи.       Он остался один. Один среди запаха резины и осколков окна. Тупо глядя на серую стену. Роберт схватился за голову, в попытке осознать происходящее.       Такого не бывает. Просто не может быть в настоящей жизни! — Да, молодой человек, Вы наломали дров, — раздался чужой, сухой голос из-за спины.

***

      Дом на Брент Кросс пустовал уже не один десяток лет. Сильно выделявшейся своим облезлым фасадом и заколоченными окнами, он вызывал лишь презрение на лицах чопорных англичан. Уже не один десяток лет, целыми поколениями, люди задавались вопросом: почему же городские власти не снесут это старое и, совершенно бесполезное здание?       В семидесятых в нем стали собираться подростки. Молодые панки, упивающиеся своим протестом меж глотками дрянного дешевого пива. Девчонки, жаждущие приключений и любви, хихикая, позволяли изучать свои тела прыщавым мальчишкам в укромных уголках этого старого здания.       Родители, пришедшие в ужас от самого факта наличия подобного места, потребовали немедленно сравнять его с землей, однако, разведя руками, городская администрация распорядилась заколотить все окна и двери так, чтобы ни один смертный не смог забраться в злополучный дом.       Но Элизабет к числу смертных не относилась.       Она купила это здание еще в девятнадцатом веке, когда впервые повстречалась с охотниками на таких, как она. Купила, и позволила ему запуститься.       Теперь здесь, на серых, покрытых трещинами стенах, красуются надписи, оставленные еще лет тридцать назад. Под ногами хрустят осколки разбитых бутылок. А толстый слой пыли заглушает любые шаги.       Только две комнаты разительно отличаются от остального дома — едва Элизабет узнала, что они уезжают в Лондон, она послала Татьяну привести их в порядок.       Мэри не знала. Она, со свойственной ей наивностью, надеялась, что, если она вернется, если соврет что ничего не помнит — отведет от них лишнее внимание.       И Элизабет ей это позволила.       Близится рассвет. Хоть небо все еще оставалось темным, стригой это чувствовала. Она с сожалением оторвалась от горла уже окоченевшей девушки, бесстрастно взглянула в пустые глаза.       Надо избавится от трупа.       В прежние времена девушку хватило бы на долгие-долгие дни. Элизабет убрала с ее лица волосы, представляя, чтобы она могла с ней сделать. Однако, сейчас, когда они в опасности, приходится держать себя в узде.       Она не простит себе, если вновь потеряет Мэри.       Тело жертвы давно там, где никто ее не найдет еще долго. В мире каждый день пропадают десятки людей. А графиня выбрала ту, которую даже не будут искать.       Женщина идет по еще темным улочкам вдыхая, по-утреннему свежий, воздух. Ей надо добраться до рассвета, но она все равно не спешит, шагая словно обычный человек.       Она вспоминает тот день, когда нашла Джули спустя полвека после ее смерти. Тогда она подумала, что это ошибка. Что девушка просто безумно похожа на ее потерянную возлюбленную. Но все равно, маленький огонек надежды все же теплился в ней, и графиня взяла на себя труд познакомится с девчонкой поближе.       Оказалось, что это она. Джули. Ее слова, выражения, жесты. А затем и отрывки воспоминаний. Она словно тянулась к ней сквозь время, способная обмануть саму смерть.       Элизабет тогда уже делала людей бессмертными, ведомая одиночеством и жаждой к экспериментам. Она знала, что превращение людей в стригоев — дело тонкое, не терпящее спешки. Она мечтала о том, как вместе с Джули они ворвутся в ночь, чтобы уже никогда не расставаться.       Но мечты разбились о суровую стену реальности. Люди — тогда еще суеверные, а потому опасные — признали в Элизабет демона и погубили Джули, надеясь спасти ее душу.       Элизабет помнит, как пришла слишком поздно, и горечь вновь, спустя столько лет, встает комком в горле.       Что потерянно — можно вернуть.       Сама смерть четыреста лет назад сказала ей это, и Элизабет не собиралась сдаваться. Встретившись с Джули однажды, она уверовала, что им суждено быть вместе, что отыщет любимую еще раз. И еще. И столько, сколько потребуется.       Элизабет дошла до дома, забралась по стене на чердак — старый кирпич крошился под ее ногтями, но хватка графини всегда была цепкой. В темноте, среди рухляди и пыли, ее ждала Татьяна, недвижимая словно статуя с грубыми чертами лица.       При виде хозяйки, статуя ожила, упав на колени, и бормоча в покрытые плесенью доски: — Kérlek, hölgyem! **       Элизабет слегка передернуло от отвращения, но она позволила своим тонким белым пальцам проскользнуть в карман и вытащить оттуда шприц с тонкой серебристой иголкой.       Сняв защитный колпачок, женщина закатала рукав, глядя на синею, бьющуюся, из-за свежей трапезы, вену. Приметив удачное место, Элизабет вогнала иглу под кожу, наполняя шприц собственной кровью. — Держи, — она лениво протянула его служанке, и та, полная благодарности, взяла шприц дрожащими руками.       Запинаясь в бесконечных спасибо, Татьяна отползла в сторону, чтобы там, в темном углу, забыться обо всем, соединяя свою кровь с кровью графини.       Конечно, были более изящные способы, но Элизабет воротило об одной мысли о прикосновении грубых рук и неказистых шершавых губ к ее телу. Равнодушно пройдя мимо служанки, уже впавший в экстаз, женщина спустилась вниз, в их с Мэри спальню.       Эта комната вполне могла бы показаться милой. С большой кроватью, белым комодом и креслом-качалкой. Здесь даже имелся ковер. Цветастый, сшитый вручную, прекрасно гармонирующий со всем этим тихим, деревенским стилем. Только один предмет выбивался из общего пейзажа — черный, лакированный гроб.       Элизабет хотела теперь всегда быть рядом с Мэри.       Видимо девушка, ожидая ее, пыталась занять себя чтением, да так и заснула в кресле с книгой в руках. Графиня застывает в проеме, глядя на любимые черты, непослушный ежик черных волос, мягкие ресницы.       За эти два месяца девушка побледнела и исхудала, но Элизабет не тревожилась, зная, что это всего на всего означает начало превращения.       Полюбовавшись еще мгновение, графиня шагнула в комнату, бесшумно прикрыв за собой дверь. Дыхание Мэри было прерывистым, и женщина легонько дотронулась губами до горячего лба.       Девушка тут же вздрогнула и проснулась: — Ты вернулась…       В слабом голосе было столько облегчения, что Элизабет невольно заулыбалась: — Я всегда возвращаюсь к тебе. — Мне снятся такие странные сны…       Мэри облизнула пересохшие губы и перевела взгляд на шею Элизабет. В ее глазах графиня увидела жажду. Жажду, понять которую могут лишь бессмертные. — Иди сюда…       Элизабет расстегивает воротник, обнажая горло. Аккуратно проводит ногтем по мраморной шее. Мэри с шумом втягивает воздух, не смея оторвать взгляда от первых рубиновых капель. — Пей…       Уверенная рука графини прижимает ее к ране, и девушка подчиняется. Она пьет. Жадно, отчаянно. Словно от этого зависит ее жизнь.       Элизабет хорошо. Она, прикрыв глаза, слышит, как синхронно бьются их сердца. Чувствует, как ее кровь разливается по телу возлюбленный, отравляя и даря благословение.       Им нельзя увлекаться. Элизабет пытается отстраниться, но Мэри недовольно рычит, притягивая ее к себе. Их силы сейчас почти равны.       Элизабет ощущает слабость. Тело становится ватным. Это так прекрасно. Так уютно. Так… — Довольно!       Элизабет с силой отстраняется, чтобы уже через секунду оказаться в противоположном углу комнаты.       Мэри смотрит на нее удивленно и слегка обиженно, словно маленькая девочка, которой вдруг отказали в десерте. Ее подбородок вымазан кровью… — Прости, любовь моя… я не хотела причинить тебе неудобства, — сам ее голос теперь другой, более крепкий, глубокий.       Девушка легко вскакивает на ноги и кружится по комнате: — Мне так хорошо! Все такое яркое, такое…       Она не заканчивает предложение и радостно смеется, запрокинув голову.       Элизабет успела восстановить дыхание. Дотронувшись до уже затянувшейся раны, и убедившись, что все в порядке, графиня невольно улыбнулась.       Она любуется Мэри, которая, кажется, счастлива.       Ее кровь — кровь стригоя — дурманит. Дарит наслаждение и силу. Татьяна уже много лет вкалывает ее себе, и теперь она выносливее и быстрее многих смертных. Однако, вампиршей ей не стать. Для этого нужно, чтобы проклятая кровь Элизабет заменила ее собой собственную.       Мэри вдруг останавливается, и внимательно рассматривает графиню: — Я так странно себя чувствую… то бросает в жар — то мучает холод. Я могу слышать, что творится за многие мили от сюда, а затем, вдруг, все звуки пропадают… — она вдруг смеется, безумно, истерично, — и вот опять все прекрасно! Чудно, верно?       Она глядит на свои руки, словно видит их впервые, внимательно изучает пальцы: — Что со мной? — Все человеческое в тебе умирает, — Элизабет осторожно приближается к девушке.       Мэри резко поднимает на нее голову: — Умирает? — в ее глазах отголоски веселого безумия. — Я умираю! Нет-нет-нет, не так… умирает Мэри — остается Джули.       Девушка вдруг оказывается у гроба: — Мертвым самое место здесь, не находишь?       Элизабет позволяет себе нахмурится: — Что ты хочешь этим сказать? — Иди ко мне, — Мэри протягивает ей руку, и, заинтригованная графиня делает шаг ей навстречу.       Девушка проводит пальцами по ее шее: — Прости, я повела себя не так, как должно… как я посмела, — ее шепот сбивчив, — ты имеешь полное право наказать меня… — Ты слишком слаба, — отвечает ей графиня, — нам придется отложить подобные увеселения. — Не стоит… пожалуйста, — ее мольбы разгарают жар внутри Элизабет. — Не беспокойся обо мне: делай со мной все, что пожелаешь…       Ее тело. Дыхание. Шепот. Такое соблазнительное. Такое желанное. — Джули, ты всегда развязывала мне руки…       Чуть позже, после череды стонов и криков, после связанных рук и терпкого запаха крови, измученная Мэри засыпает в объятиях возлюбленной.       Их окружают стенки гроба, но девушка не жалуется на тесноту. — Знаешь, — тихо мурлычет она, — мне не дает покоя одна вещь… — Какая? — Твой подвал. Что именно ты в нем прячешь?