Знал я, обязательно придешь ты

      Она постучалась три раза. Именно так, как и обговаривалось. На третий удар тяжелая дверь открылась и в проеме показалась невысокая, грузная женщина с горбатым носом и густыми черными бровями: — Кто Вы? — ее голос такой же грубый и низкий. — Я Стефан. Графиня должна была сообщить. — Ааа, — губы служанки растянулись в гнусной усмешке, — изволите посмотреть на спектакль?       Она пропускает девушку в мужском платье, крепко-накрепко закрывая за ней дверь. Ведет вниз по узкой каменной лестнице, освященной лишь факелами.       Девушка невольно начинает чувствовать себя так, словно ее загоняют в ловушку. Но ей ничего не грозит.       И она это прекрасно знает.       Внезапно раздается крик. Краткий, полный боли. А за ним хохот. — Сюда.       Еще одна дверь отворяется, и девушке делается дурно, от стоящего там зловония. Пахнет кровью. Словно в лавке мясника.       Они в помещении. Огромном подвале. Здесь светло: на каменных стенах горят факелы, на пузатых бочках — свечи.       Она быстро привыкает к запаху, и с любопытством оглядывает антураж.       Здесь везде клетки. Разных размеров и структур. Клетки с кольями, шипами, кандалами…       Они идут дальше, и девушка видит плети, щипцы, иглы, ножи. Целая камера пыток. Театр боли.       Подвал оканчивается импровизированной сценой. На ней уже собрались люди. Полуголая девушка прикована к каменной стене. На ее хорошеньком лице были видны свежие рубцы от ударов. Молодая служанка проверяла тугость узлов, с молчаливым сосредоточением. Светловолосый лилипут держал в руках несколько плетей, готовый подать их в любой момент.       Графиня была в центре.       Одетая в великолепное платье, ее лицо святилось предвкушением. Их взгляды встретились, и девушка увидела в глазах графини возбуждение.       Для девушки приготовили скамейку. Едва она села на нее, как служанка отошла от жертвы, а лилипут тут же подал госпоже плеть. — Итак, — голос графини дрожал, — вот ты и здесь, блудница… — Нет, пожалуйста… — Пожалуйста, что? — Отпустите меня…       Свист. И плеть достигает цели. Девушка кричит от боли, на ее глазах выступают слезы. — Как ты смеешь так ко мне обращаться?! — Элизабет ликует. — Ты, жалкая блудница! — Нет! Прошу!       Еще удар. И еще. Пленница стонет от боли, но ее рыдания заглушают крики Элизабет: — Ах ты, szajha! * Моли о пощаде, kurva! **       Все смотрят на жертву в восхищении, с гнусным удовольствием.       Все, кроме той, что назвала себя Стефаном.       Она глядит на Элизабет.       Лицо графини раскраснелось. В каждый удар она вмещает все больше и больше силы, и каждый удар приносит ей все больше наслаждения. Глаза затуманены, свободная от плети рука ласкает грудь сквозь ткань платья, опускаясь ниже…       Потоки ругательств становятся все сбивчивее, все грязнее. Никогда еще девушка не видела такой дикий, всепоглощающий экстаз на лице графини. Никогда еще она не представала пред ней в таком свете.       Девушка ловит себя на ревности.       Она переводит взгляд на плеть, вздрагивая от каждого удара. Как бы хотела она быть прикованной к этой стене! Ногти невольно бередят раны на запястье. Она представляет, что эти удары, эта брань достается ей. — Сильнее! — крик девушки вырывается помимо воли.       Графиня оборачивается на нее, глядя с удивлением и восторгом, и подчиняется, вновь упиваясь страданиями своей жертвы. Хлесткая плеть рассекает плоть, доводя Элизабет до экстаза.       Девушка кусает губы. Ерзает на скамейке. Запрокидывает голову, и вдруг замечает на потолке зеркало. Большое, с золотой оправой.       И в нем, в его недрах, Мэри, прежде чем проснутся, с удивлением видит свое отражение.

***

      Роберт сидит у камина. Дом Брэма огромен. Обставленный в лучших традициях девятнадцатого века, он больше походит на жилище эксцентричного коллекционера, а не на базу охотника на нечисть. — Итак, значит, вы убиваете вампиров.       Брэм наливает виски из хрустального графина, и тепло улыбается: — Я убиваю. Мальчики еще только учатся. — Они Ваши? — Ученики, — профессор пожимает плечами. — Оба сироты, но весьма талантливы.       Роберт кивнул и отхлебнул виски. За окном давно брезжил рассвет, но плотные шторы не пропускали солнечных лучей. — Что ж… расскажите мне все. — Все? — Брэм ухмыльнулся. — Это будет чрезвычайно трудно. Задавайте вопросы, а я на них отвечу, по возможности сил, конечно. — Хорошо, — Роберт снял очки и потер глаза. — Где Мэри? — Где конкретно, — Брэм откинулся на спинку кресла, — я не знаю. Она с Элизабет. Это точно. Но Элизабет ее прячет. И будет охранять. — Что это за Элизабет такая?       Брэм решительно встает, и идет к выходу: — Идемте, я покажу Вам.       Заинтригованный, Роберт выходит за профессором в темный коридор. Они идут вперед по мягкому ковру, в другой зал.       Здесь много оружия. Привезенное из разных мест, оно выставлено в витринах, лежит на полках, красуется в манекенах…       Брэм подводит Роберта к стене где висят старые полотна. Щелкает выключателем и над их головами загорается лампа, освещая картины.       Надменная блондинка в красном платье смотрит на него с презрением. Она прямо сидит на кресле, положив руки на подлокотники. И Дэвид знает ее.       Сейчас она более худая и бледная. Больше не собирает светлые волосы в замысловатую прическу. Однако, сомнений нет — это она.       Элизабет. — Элизабет Батори, — торжественно объявляет Брэм, словно представляя их друг другу. — Та самая? — Роберт приходит в ужас. — Графиня, принимающая ванны из крови девственниц? — Именно. Она родилась в тысяча пятьсот шестидесятом году — в ужасное время. Но даже тогда ее злодеяния считались чудовищными. — Еще бы! Она же запытала до смерти около шестьсот человек! — Она всегда получала несравнимое удовольствие от пыток. — То есть, пока мы здесь болтаем, она где-то пытает Мэри?! — Не совсем, — спокойно ответил Брэм, отхлебнув еще виски. — Взгляните туда.       Роберт послушно перевел взгляд. Этот портрет был гораздо меньше, но таким же искусным. Черноволосая девушка скромно улыбалась ему знакомой, застенчивой улыбкой. — Мэри?! — В тысяча пятьсот восемьдесят пятом, — продолжил Брэм, — в семье венгерского дворянина, родилась Джули Симон. Девочка очень необычной судьбы. С самого детства она имела склонность к само истязательству. Возможно, тому были причина строгость отца, или безволье матери, или, все, что угодно, в принципе. Психология — дело тонкое, а сейчас это неважно. Важно, что девочка специально напрашивалась на порку, получая удовольствия от ударов. Она резала себя кухонными ножами.       Брэм достал из кармана пачку сигарет и затянулся: — С возрастом все только ухудшалось. Тогда отец, не знающий, что творится в вотчине Батори, решает отдать дочь графине на «курс светских манер». Они встретились впервые за ужином, который устроила графиня для обреченных. Ведь собирала молодых девушек в своем замке она отнюдь не в альтруистических целях.       Брэм замолчал и с грустью посмотрел на портрет Джули: — По началу девушка не знала о пристрастиях графини. Элизабет была намного старше, сильнее, опытнее. Она притягивала Джули, возымела над ней власть. Она была первым человеком, кто не осуждал ее. Кто, напротив, потакал ее низменным желаниям. И она, ослепленная страстью и преданностью, ввязалась в эту порочную связь. Элизабет испытывала к ней нежность. То, что она могла бы назвать любовью. У нее тогда уже была любовница, которая быстро отошла на второй план — большая ошибка со стороны графини, которая прекрасно должна была понимать мстительную женскую натуру. — Вы говорили, что она ничего не знала по началу, — напомнил Роберт, удивленный тому, как спокойно он воспринял эту информацию. — Что же случилось, когда узнала? — Самое печальное, что в Джули никогда не было желания причинять боль другим. На тот момент их греховной связи был уже год, но влияние Элизабет меньше не стало, напротив, болезненная любовь Джули переросла в одержимость. В зависимость. Она была отнюдь не глупа — многое замечала, но не говорила. Тем более, что слухи о деяниях возлюбленной дошли и до нее. В огромном винном погребе — импровизированной камере пыток, расположился так называемый театр боли. Элизабет и ее ближайшее окружение запытало в нем сотни несчастных девушек. Вскоре Джули было позволено увидеть его своими глазами. — Она принимала участие? — Только как зритель. У Элизабет на тот момент были проблемы — ее злодеяниями наконец-то заинтересовалось общественность, скорее всего, не без помощи отверженной возлюбленной. Графиня, полностью отдавшая себя своим темным пристрастиям, все же позаботилась о том, чтобы Джули никто не мог связать с преступлениями. Девушка приходила в мужском платье, и, по наказу любимой, называла себя Стефаном. — Это ужасно! — Да, но длилось это не долго. Своим одобрением Джули развязала графине руки. Их действия стали смелее, и, от того, глупее. Говорят, что однажды в спальне графине было столько крови, что ее пришлось засыпать углем, иначе невозможно было пройти. Этого люди никак не могли игнорировать. И вот, предвещая скорую кончину, Элизабет отправляет возлюбленную прочь из замка, а сама попадает под суд.       Роберт кивнул: — Я слышал, она получила по заслугам. — Ее замуровали в собственной комнате на долгие три года. Официальная история оканчивается на том, что, узнав о безвыходном положении возлюбленной, Джули кончает с собой, и уже через неделю, в темнице графини находят бездыханный труп Батори. — Но это официальная история. — В народе пошли слухи. Говорят, будто перед самой своей смертью, Элизабет говорила с кем-то: стражник слышал два голоса. Крестьяне сразу решили, что это дьявол пришел воздать последние почести кровавой графине. Потом, кто-то говорил, что видел ее, блуждающей в окрестностях замка. Так, согласно легенде, женщина стала стригоицей — вампиршей, пьющий по ночам кровь.       Роберт покачал головой. Всего несколько часов назад, это история вызвала бы у него всего лишь усмешку, но руки по-прежнему ощущали гладкость кола, а запах кладбищенской земли был свеж в памяти. — Значит, она заключила сделку с дьяволом? — как же смешно и нелепо звучат его слова! — Я думаю, да. Тем более, это не единственный случай: Элизабет одна из первых стригоев, но отнюдь не первая. — Но какое отношение ко всему этому имеет Мэри? — Столетие спустя, — Брэм потянулся за очередной сигаретой, — волею судеб, Элизабет занесло на самую окраину Венгрии. Какого же было ее удивление, когда в дочери хозяина постоялого двора, она узнала знакомые и милые ей черты! Юная Клара не только выглядела так же, как Джули, но и говорила теми же фразами, использовала те же жесты. И, конечно же, страдала от того же недуга. — Это была Джули?       Брэм кивнул: — В своей другой жизни. Со временем она даже начала вспоминать события столетней давности. Элизабет попыталась сделать ее стригоем. Она уже делала людей монстрами, и знала, что для этого требуется. — А как люди вообще становятся вампирами? Как в фильмах? Вампир кусает жертву: у нее вырастают клыки, бледнеет кожа и все в этом духе? — Не совсем, — Брэм потер очки подолом рубашки. — Сначала, стригой действительно кусает жертву. Пьет ее кровь — он может делать это месяцами, понемногу забирая у несчастной жизнь. Организм слабеет, он не в силах сопротивляется, и тогда стригой начинает наполнять несчастного своей собственной, проклятой кровью. Человек постепенно умирает и восстает уже не умершим. — Это ужасно! Но почему об этом все молчат?! — Разве молчат? — Брэма развеселило негодование Роберта. — Сколько телепередач, газетных статей, фильмов и книг пытаются рассказать вам правду! И к скольким из них вы прислушиваетесь? Люди склонны верить лишь тому, что нравится им самим. — Ладно, хорошо, — Роберт вновь бросил взгляд на портрет Джули. — Так почему же Элизабет не сделала ее вампиршей? — Она попыталась. И эта попытка не осталась незамеченной. Люди, все еще верившие в нечисть, тут же все поняли. Чтобы спасти ее душу, девушку пришлось убить.       Брэм вновь ведет его прочь из комнаты, и они возвращаются в покинутую ими ранее залу. Роберт кусает губы, чувствуя себя не в своей тарелке. От всего этого голова идет кругом. — Значит, зло существует… — Зло? — профессор морщится. — Что Вы имеете ввиду? — Ну… вампиры… те, кто убивает людей. — По-Вашему, они — зло? — Вроде как… — Иными словами, зло — то, что вредит? — Типа того… — Молодой человек, — Брэм тепло улыбнулся, — если Вы хотите спасти Мэри, хотите войти в наш мир, Вы должны понимать, что понятие зла и добра не догматичны. Вы будете убивать вампиров — и для них Вы станете злом. Ровно как на войне: солдат, убивший врага — герой для своей семьи, и злодей — для семьи убитого. Все относительно, и Вы должны будете знать лишь то, что не знаете ничего. — Ладно, хорошо, — Роберт откинул волосы назад, решив не вдаваться в тонкую философию профессора, — а как появились охотники на нечисть?       Брэм внимательно посмотрел на него, словно размышляя о чем-то: — Могу ли я Вам доверять? — Ну, я Вам доверился. Позволил отвести себя на кладбище… — Это верно, — Брэм выпустил кольцо дыма. — Я расскажу Вам то, чего не знают мальчики…       Под заинтригованный взгляд Роберта, он подошел к столу, повозившись над ним с минуту, он достал небольшую деревянную коробку. — Когда я впервые столкнулся с Элизабет, — профессор вернулся к камину и бережно опустил коробку на столик, — я был не так уж молод. Я писал. Хотел сотворить что-то великое…       Деревянная крышка открылась, и взору Роберта предстало несколько ампул с темной, почти черной, жидкостью. — Идеи для сюжета — некие наброски — у меня уже были. Мне нужен был злодей. Монстр, внушающий ужас. Я начал изучать мифологию и историю, в надежде почерпнуть вдохновение. Вот именно тогда я и ввязался в этот потусторонний мир. Мне быстро пришлось привыкнуть, что сказки и легенды — не просто выдумка. У Джули тогда был жених — славный молодой человек, но стоило ей повстречаться с Элизабет, как никто другой ее больше не интересовал. Мы пытались ее спасти… мы сражались, и мы проиграли — девушка умерла на наших руках. Чтобы хоть как-то утешить Джонатана, я написал историю, в которой не было Элизабет и этой больной любви. На странице своей книги я «превратил» в стригоя ее дальнего родственника — румынского воеводу.       Брэм отвел взгляд, словно горечь потери мучала его до сих пор. — Тогда я стал изучать стригоев, — тихо сказал он. — У меня даже есть один друг… если, конечно, можно «дружить» в обычном смысле с неумершими… Его зовут Влад. Он многое мне рассказал о вампирах. Их кровь способна делать с людьми невероятное. Способна обострить все органы чувств, сделать тебя сильнее, быстрее, могущественнее.       Роберт глянул на ампулы и поежился: — Не думаю, что это безопасно. — Вы правы. Она вызывает привыкание. Мгновенно: едва кровь стригоя попадает в твой организм — ты обречен вечно желать ее.       Роберт хотел было дотронутся до коробки, но передумал — была мысль, которая никак не давала ему покоя, поселив в душе страх. Что если… — Но, самый больной и неоспоримый его плюс, — Брэм взял ампулу и поднял к глазам, — она продлевает жизнь. Фактически, делает тебя почти бессмертным…       Последние кусочки пазла сложились в одну картину, и учитель резко поднял на профессора глаза. Теперь понятно, откуда это чувство. Он ведь видел его: уже не одно поколение хорошо знает человека, сидевшего сейчас напротив него. — Сэр… Вы не могли бы назвать свою фамилию? — Вы очень смышленый молодой человек, — улыбнулся ему в ответ Брэм Стокер.