Последнее дело

- Яков Платонович, вам с утра городовой записку принес. - Спасибо, Глаша, - Штольман взял у служанки конверт Глаша была еще одним решением Анны, продиктованным сердцем, а не умом, и в очередной раз доказавшим, что сердце бывает мудрее разума. Когда жена подбирала им служанку, на ее объявление откликнулось несколько крепких женщин среднего возраста с серьезным опытом и отличными рекомендациями. А потом пришла Глаша – 16-летняя сирота, первый день приехавшая в Петербург из родной деревни, тихая, скромная, боящаяся большого города, который был ее единственным шансом выжить. Штольман много видел подобных девушек в своей жизни. Кончали они обычно либо плохо, либо очень плохо. Большинство в конечном итоге шли по желтому билету, и столица сжирала их без остатка за несколько считанных лет. Анна за несколько месяцев прошлогодней службы в Петербурге лишь краем увидела эту сторону жизни, но этого ей хватило, чтобы без колебаний нанять именно Глашу. Штольман признавал, что жена сделала верный выбор. Нехватку опыта девушка компенсировала старательностью и трудолюбием, да и к Петербургу довольно быстро привыкла. К тому же, судя по всему, маленькая комнатка для прислуги за кухней у черного хода в их квартире была роскошным жильем по сравнению с тем, как она жила раньше. Единственное, Глаша его довольно долго дичилась. Пока однажды вечером не зашла в столовую, чтобы убрать со стола после ужина, и не обнаружила их с Анной в еще не скандальной, но уже в весьма пикантной ситуации. Они тогда совершенно забыли, что в квартире не одни, и поддались порыву. Так что сцена и впрямь вышла несколько неловкая для всех. Штольман улыбнулся, вспомнив о ней. Глаша, бордовая от смущения, вылетела из столовой. Зато с того дня она окончательно перестала бояться возможных домогательств со стороны хозяина, убедившись, что тот без ума от своей жены, и стала вести себя не так скованно. Когда стало ясно, что им предстоит около двух месяцев провести в Затонске, встал вопрос, что делать с прислугой. Анна снова проявила милосердие, не стала рассчитывать девушку, и они взяли ее с собой, что опять-таки оказалось еще и самым разумным решением. Их проживание в доме Мироновых добавило бы хлопот Прасковье, а так Глаша продолжила свою привычную работу на новом месте. Да еще опытная служанка старших Мироновых, взявшая ее под свое крыло, многому девушку обучила. - Это от Антона Андреевича? – прервала его воспоминания Анна. - Да, - прочитав записку, ответил Штольман. – Он попросил меня зайти в участок. Ему нужен мой совет. После завтрака и пойду. Составите мне компанию? - С удовольствием. А потом у нас назначена встреча с Павлом Евграфовичем. А то мы с вами совсем одичали. Уже столько дней никуда не выходим, никого не видим… Яков взял со стола руку жены и начал целовать по одному каждый пальчик. - Сам с трудом в это верю, но меня это полностью устраивает. Спасибо за это лето и этот отдых. - Вы, я смотрю, снова припозднились, - раздался бодрый голос Марии Тимофеевны, которая вышла на крыльцо, где завтракали Штольманы. – Уже одиннадцатый час, а вы только завтракаете. - Да, мама, - кротко ответила Анна. – Яков Платонович из-за службы постоянно не высыпается, так что отпуск - хороший повод восполнить нехватку сна. Как ни странно, но переход Штольмана в положение зятя – сначала будущего, а затем действующего – породил в Марии Тимофеевне не сказать боязнь, но некий пиетет перед ним. Яков сам не очень понимал, почему в статусе потенциального ухажера Анны он вызывал у старшей Мироновой отторжение, а став мужчиной ее дочери, даже до их венчания, он вдруг стал вызывать у нее почтение. Вот и сейчас намек, что они с Анной валяются допоздна в постели из-за того, что на службе он не высыпается, мгновенно перекрыл неодобрение, которое Мария Тимофеевна была готова высказать в адрес заспавшейся дочери. Спустя еще полчаса чета Штольманов была готова к выходу в город впервые за несколько дней. Яков был снова одет по полной форме, включая затянутый на шее галстук, шляпу на голове, всегдашний саквояж и трость в руке, а Анна сменила простое домашнее платье на модный петербургский туалет. На выходе из ворот усадьбы им повстречался идущий навстречу дядюшка. - Доброе и весьма позднее утро, дорогие мои! – привычно эмоционально воскликнул Миронов. – Яков Платонович, так пойдет, и вы из фанатика-трудяги превратитесь в сибарита-эпикурейца. Я-то привык, что разлагающе действую на людей, но за Аннетт ничего подобного замечено не было. Берегитесь! - Сам начинаю опасаться чего-то подобного, Петр Иванович, - признался Штольман. – Но сопротивляться сил нет. - Потом не говорите, что я вас не предупреждал! – и, напевая что-то себе по нос, Миронов двинулся к дому. - Странно, - заметила Анна. - Что именно, дорогая? Что уже одиннадцать, а ваш дядюшка все еще абсолютно трезв? - пошутил над родственником Штольман. Анна засмеялась и одновременно укоризненно взглянула на мужа. - Нет, я про другое, - продолжила она. – Честно говоря, я думала, что дядя станет частью моего приданого. - В каком смысле? – слегка севшим голосом спросил Яков. - Я была уверена, что он поедет вместе с нами в Петербург. Сначала поселится где-нибудь неподалеку от нас, но будет у нас бывать чаще, чем у себя. А потом, не успеем мы оглянуться, как он уже будет жить у нас. - Дорогая, вы нарисовали страшную картину, - ужас в голосе Штольмана был наполовину наигранным, наполовину настоящим. Анна вновь рассмеялась. - Именно поэтому я удивилась, что он остался в Затонске и после нашего отъезда, хотя всю зиму твердил, что вот-вот отправится в Петербург. - Возможно, у Петра Ивановича образовался какой-то новый интерес в родном городе, - предположил Яков. Через десять минут Штольманы входили в полицейский участок, где их встретили радостные приветствия и улыбки. В этот приезд они, особенно Анна, нечасто заходили в полицию, и каждый раз их ждал именно такой прием. - Яков Платонович, Анна Викторовна, очень рад, что вы зашли. Прошу в кабинет, - пригласил их начальник затонского сыска. Анна с Яковом переглянулись. Этим летом назревавшие последние пару лет в Антоне Андреевиче Коробейникове изменения стали особенно заметны. Вместо милого молодого человека, похожего на очаровательного неуклюжего щенка, появился взрослый мужчина с цепким взглядом сыскаря и жесткой хваткой. По-прежнему пухлые щеки и непокорные кудряшки, которые он теперь стриг очень коротко, уже совсем не работали в качестве прикрытия вышеперечисленного. - Антон Андреевич, если у вас конфиденциальное дело к Якову Платоновичу, я подожду в приемной, - предложила Анна. - Нет-нет, Анна Викторовна, ничего такого. Прошу садиться. После отъезда Штольманов в Петербург Коробейников, наконец, занял рабочий стол бывшего начальника. И, судя по всему, чувствовал себя за ним совершенно уверенно. - Яков Платонович, прошу прощения, что прерываю ваш отдых – снова… - Не извиняйтесь, Антон Андреевич, - прервал его Штольман. - Если смогу помочь, буду рад. - Сегодня ночью в трактире в пьяной драке был убит некий Василий Епифанов, а при нем была обнаружена весьма крупная сумма в виде пятирублевых купюр. Коробейников протянул Штольману банкноту. Тот ее взял. Яков разными способами проверил ее наощупь, посмотрел на свет, потом достал из саквояжа лупу и внимательно рассмотрел. После пары минут таких манипуляций он положил купюру на стол и сказал: - Это подделка. Очень, очень хорошая подделка.