Последнее дело

- Помните Улу? - Анна нежно положила ладонь на щеку мужу. Яков прижал ее своей ладонью и прикрыл глаза, наслаждаясь лаской. - Конечно, помню, - улыбнулся он. - Ула была авантюристской, но в силу своей книги она по-настоящему верила. Ее книга предсказала мне, что мы с вами будем вместе, но я утрачу свой дар. Я тогда подумала, что это будет расплатой за то, что мы вместе. Для меня это была – и по-прежнему таковой является – невысокая цена за это счастье. Но получается, что есть и другой вариант, если дядя прав. Тогда я не потеряю дар, а просто от него откажусь. Перестану им пользоваться. - Вам не нравится эта идея? - Это будет означать, что я эгоистка, думающая только о себе, - вздохнула Анна. - Нет, любимая, - горячо ей ответил Яков, - это будет означать, что вы думаете обо мне, о наших будущих детях, о своих родителях. Был момент, когда ваш дар вас просто убивал. Я говорю даже не об опасных ситуациях, в которые он вас заводил. Я говорю просто о физическом влиянии. После спиритических сеансов вы себя плохо чувствуете, часто настолько, что вам нужен врач. Ненавижу светские спиритические сеансы. Пустое развлечение для скучающей публики, а вы в это время себя сжигаете. И вы уже заболевали из-за своих видений. Вам никогда не нужен был дар, чтобы приходить на помощь людям. Взяв Глашу на работу, вы сделали для нее намного больше, чем, когда по ее просьбе пообщались с ее умершей матерью. Вы – сама доброта и бескорыстность. - Но… - Никаких но. А что касается, что вы якобы заблокировали приход к вам духов, то даже если так, это не эгоизм, а разумное распоряжение даром. Я ничего не знаю про спиритизм, но могу сказать про обычные земные таланты. Выжигание себя своим талантом плохо заканчивается и никому пользы не приносит. Умение пользоваться им с толком и рассудительно крайне важно и приходит с опытом. Даже если Петр Иванович по существу прав, то это означает, что вы все лучше контролируете свой дар, все более умело распоряжаетесь им. Вы расширяете свои возможности и умения. И если в какой-то момент вы вообще перестанете пользоваться им, это будет означать взвешенное и от того верное решение опытного медиума. Ну, а если вам вновь начнут являться духи без вызова, значит, это будет тоже правильно. Значит так нужно. - Я люблю вас, - просто сказала Анна и прильнула губами к губам мужа. Официант кафе, наблюдавший эту сцену в отдалении, мученически закатил глаза и поблагодарил небеса, что Штольманы выбрали дальний столик в тенистом углу, малозаметный с улицы. В назначенное время Штольманы вошли в контору купцов Куницына и Игнатова. Александр Петрович Куницын был в отъезде, так что их встретил Павел Евграфович Игнатов, который вот уже год как был их добрым другом, а также сподвижником в деле поимки Гефеста. - Анна Викторовна, Яков Платонович, очень рад вас видеть, - радостно поприветствовал их хозяин конторы. - Извините за беспорядок и разбросанные бумаги. Все дела. - Все в порядке, Павел Евграфович. Даже не переживайте, - улыбнулась Анна. – Скорее, это станет поводом для Якова Платоновича мучиться чувством вины за то, что он отдыхает. - Дорогая, вы меня подозрительно хорошо знаете, - обратился к жене Штольман, а следом переключился на Игнатова и сказал подчеркнуто ледяным тоном: - А с вами, Павел Евграфович, мы еще по поводу прошлого раза не закончили. Однако, не выдержав, Штольман широко улыбнулся, а за ним рассмеялись Анна с Игнатовым. - Ну, право слово, Яков Платонович, - сквозь смех, говорил Игнатов, - я же русский купец. Мне по статусу и традиции положено вести себя разгульно, совершать широкие до бестактности жесты. Это вызвало еще один взрыв всеобщего смеха, напомнив причину обсуждения. Дело было весной. Штольманы всего пару недель как переехали в свою новую квартиру. В то время в Петербург по делам приехал Игнатов, и он стал первым гостем в их доме. Их квартира была еще практически пустой. За эти две недели была куплена только самая необходимая мебель – кровать в их с Яковом спальню да стол со стульями в столовую. Еще Анна первым делом купила любимому мужу удобный диван в его домашний кабинет. До всего остального руки еще просто не дошли. К тому же Мария Тимофеевна готовила к отправке в Петербург большой груз с некоторыми предметами мебели из затонского дома. У Мироновых было несколько симпатичных не нужных комодов, прелестный не использующийся секретер и еще какие-то необходимые Штольманам, но ненужные Мироновым предметы обстановки. Все это должно было прибыть в течение пары недель в Петербург, ну а пока Штольманы перебивались в несколько спартанских условиях. Именно такую практически свободную квартиру, включая сияющую девственной пустотой огромную гостиную, и увидел Игнатов, когда пришел к ним в гости. Это ничуть не помешало провести им втроем чудный вечер. Анна порадовалась, обнаружив, что в Павле Евграфовиче явно смягчилась та фанатичная ожесточенность, которая составляла его существо последние годы поиска Гефеста. А на следующее утро, когда Штольман был на службе, в их квартире раздался стук в дверь. Открыв, Анна обнаружила, что им доставлен рояль. И не просто рояль, а «Mignon» фортепьянной фабрики Мюльбаха. К роялю, который грузчики бережно разместили в гостиной, прилагалась записка от Игнатова, который просил принять музыкальный инструмент в качестве подарка к их новоселью. Вернувшийся со службы Штольман целый час рвал и метал по поводу дорогостоящего подарка. Порывался отправить рояль Игнатову в Затонск или вернуть ему деньги за инструмент. А когда, наконец, успокоился, признал, что главная причина его гнева – он сам. Он, голова садовая, в суете последних дней не подумал, что жена скучает по инструменту в доме, сам не догадался купить ей рояль. А Игнатов, который относился к Анне с едва дышащим трепетом, сразу понял, чего не хватает их дому, и сделал ей этот подарок, потому что, разумеется, рояль был подарком в первую очередь для нее. - Простите меня, я – идиот, - сказал Анне Яков уже поздно вечером в постели, - я сам должен был вам купить инструмент. Я же знаю, какое удовольствие вам доставляет музицирование. Сияющая Анна, которая действительно была в восторге от подарка Игнатова, смеясь, ответила: - Я вас прощаю. К тому же, вынуждена признать, что удовольствие от музыки не может сравниться с другими удовольствиями, связанными только и исключительно с вами. Ее голос зазвучал ниже и более бархатно: - И было бы совсем неплохо, если бы вы свои словесные извинения подкрепили чем-нибудь более… - ее руки, обнимавшие его, начали стягивать с него ночную рубашку, - более плотским. За этим дело, разумеется, не стало.