intimidation

Проблемы начались в понедельник: Александр Владимирович отказался допускать его к сессии. Матанализ для Славы никогда особой проблемой не был. Математический склад ума вытягивал его все старшие классы и первый курс: он схватывал все буквально на лету, когда другим нужны были детальные разъяснения и долгая практика. Главное — логика и чёткая последовательность, а с этим у него всегда было хорошо. Он думал иногда, что, если бы вовремя заинтересовался и направил эти способности на что-нибудь действительно полезное, вроде олимпиад, то ему бы не пришлось так ебаться со вступительными экзаменами. Накладка вышла вот в чем: Слава настолько уверился в своей способности понимать все и сразу, не прикладывая никаких усилий, что пропустил примерно две трети всех лекций по матанализу в семестре. Едва ли лучше ситуация была с другими предметами: Роман Евгеньевич только поцокал языком на его пламенные увещевания и велел показать конспекты лекций, а Николай Аркадьевич напомнил ему о незащищенной курсовой. Самое удивительное — Карелин о ней даже не подозревал. В общем, природное обаяние плюс приобретенная раскрепощенность и умение найти подход и прийти к компромиссу помогли только в шестидесяти процентах случаев — как, например, с Дарьей Николаевной. С ней он отделался малой кровью — хоть она и начала с привычного «Вы думаете, Карелин, что вы у меня такой единственный?», но мандела всего минут пятнадцать, а Слава только поддакивал и смотрел в пол с виноватым выражением лица. Ну и, конечно, автомат по физкультуре. В основном все ласково посылали его в деканат — объяснять свои прогулы и изучать учебный план. К последней паре Слава успевает обойти большинство преподавателей и изрядно заебаться, выслушивая раздраженное «А о чем вы весь семестр думали, а, Карелин?». Сам виноват, это правда, и он это прекрасно понимает. Вот только справиться с огромной кучей ненаписанных конспектов и рефератов это ему никак не поможет, а впереди еще зачеты с сессией. Еле как вспомнив собственное расписание, он облегченно выдыхает и весьма бодро направляется в аудиторию Мирона Яновича. Ну хоть с этим проблем возникнуть не должно. Во всяком случае, Слава на это надеется. — Здорово, Свет, — здоровается он с Рожновой, падая на стул. — Как чувствуешь себя? Света отрывается от телефона, где она секунду назад что-то медленно печатала указательным пальцем, и удостаивает Славу своим взглядом. — Карелин, — констатирует она, как будто говорит о какой-то жуткой смертельной болезни. — Ага, — рассеянно соглашается Слава, вглядываясь в её длинные, слегка волнистые волосы. Почему она выбрала именно этот жуткий ярко-рыжий цвет? Хочет быть заметной? Он переводит взгляд на тонкие, тщательно выщипанные брови: обычный каштановый оттенок. Дверь подсобки громко хлопает, и Слава вздрагивает от неожиданности. — Добрый день, Мирон Янович, — тут же убирает телефон в карман Света. Карелин стремительно переводит взгляд на Мирона. Черт. Он опять запаковался в свой стандартный набор менеджера среднего звена: голубая рубашка, черные брюки и галстук, затянутый не в самый идеальный узел, но вполне способный придушить. — Здравствуйте, — отвечает Мирон. Он привычно обводит аудиторию глазами, когда встает перед своим столом, и Слава пытается поймать его взгляд, чтобы ободряюще улыбнуться, но он как будто не замечает его. — Итак. Сегодня мы обсудим последнюю тему в этом году… И все. Начинает мурлыкать что-то там про позитивизм, постпозитивизм и методы эмпирической индукции и царапать какие-то имена на доске. Первые двадцать минут Слава честно пытается вникать, но измученный за день целой кучей старых пердунов мозг просто отказывается функционировать, а голову слишком сильно тянет к парте. В любом случае он абсолютно уверен, что Мирон даже и не попытался взглянуть на него за эти полтора часа.

***

Федоров старательно игнорировал его до того самого момента, когда Слава просто-напросто преградил ему выход, встав прямо у двери. Только тогда он впервые за день посмотрел ему прямо в глаза и спокойно сказал: — Отойдите. Его взгляд не выражал ничего. Совершенно. Этот подчеркнуто-вежливый тон успел порядочно заебать Карелина еще давным-давно, и вот теперь он вернулся. Как будто не было этих двух недель, никто ни с кем не ел мороженое, не ходил в кино и не просыпался в одной постели. Мирон мог сколько угодно обманываться и запираться в себе, но делать вид, что ничего не было, он не мог. Слава нацепляет самую кривую свою ухмылку и спрашивает нарочито безразличным тоном: — Так мы снова на «вы»? — Как видите. Да что, блять, опять случилось? Что его не устраивает? В пятом классе у Славиных одноклассниц появилось новое увлечение: заводить блокноты-анкеты. На первых страницах они писали всякие дурацкие вопросы, типа «Твой любимый цвет» или «Чем ты занимаешься вне школы», отвечали сами и передавали подружкам, а затем и мальчикам. Слава на вопрос «Твоя любимая игра» всегда гордо выводил «Игра на нервах», и в одиннадцать лет это казалось ему весьма остроумным. Вышло так, что Мирон освоил его любимую игру в совершенстве. — И что на этот раз? Мирон все так же непоколебимо смотрит ему в глаза, но тут он просчитался — уж в чем-чем, а в гляделках Карелин профессионал. Сквозь раздражение внезапно проступает мысль, что цвета его рубашки и глаз до жути хорошо гармонируют, но она тут же исчезает, когда Мирон на миллиметр приподнимает уголки губ и тихо спрашивает: — Скольких еще ты решил позвать, Слава? Что. Блять. За. Херня. Что. Он. Несет. Кто кого куда звал? Слава тяжело вздыхает и еле удерживается от того, чтобы хорошенько помотать головой. Единственная причина тому, что этот долбоеб напротив вылупил на него свои блеклые глазенки — он снова придумал себе совершенно дебильный повод загнаться. Больше ничего. Мирон тихонько хмыкает и довольно нагло вцепляется ему в предплечья, чтобы отодвинуть от двери. Это у него получается, и теперь Карелин прижимается спиной к стене, но в следующее мгновение Слава крепко хватает его за галстук и притягивает к себе. «Ты. Так. Меня. Заебал», — мысленно выплевывает он ему в лицо и целует. И, если честно, такого сопротивления Слава не ожидал. Мирон тут же упирается ладонями ему в плечи и пытается оттолкнуть, но Карелин слишком крепко держит его за затылок; тогда он что-то возмущенно мычит ему в губы и пытается увернуться — это тоже не удается. В ту самую секунду, когда он яростно пытается укусить Славу за язык, где-то прямо над ухом разносится: — Мирон Янович? Что за… И тут же кто-то хватает его за плечи и оттаскивает. Он быстро выворачивается и оказывается лицом к лицу с Евстигнеевым, который, даже не задумываясь, тут же пытается зарядить ему прямо в глаз, но промахивается, и его кулак только скользит по скуле, которая уже пострадала от Лизы на прошлой неделе. В мыслях мелькает обрывистое «Блять, сраный…», и Слава со всей дури толкает его от себя. Ваня налетает задницей на парты и громко выругивается, но не обращает никакого внимания на Карелина, который стремительно подходит к нему с целью окончательно дать под дых. Вместо этого он пялится на что-то за спиной Славы, и Карелин невольно оборачивается. Там, где несколько секунд назад стоял прижатый к стене Мирон, никого нет. Евстигнеев еще раз чертыхается и выбегает из аудитории вслед за ним.

***

Когда пар заполняет душевую кабинку, Мирон прислоняется спиной к пластику и закрывает лицо руками. Горячая вода стекает по его волосам, лицу, плечам и омывает все тело. Мирон давно уяснил для себя, что отвлекаться на посторонние мысли в душе у него не получается, если температура выше сорока градусов, и пользовался этим наблюдением всякий раз, когда нужно было… забыть обо всем. Хотя бы на десять минут. Сколько, значит, прошло? Лет шесть. Да, наверное. Уже шесть лет он изо всех сил пытается мимикрировать под ходячий труп, выстроив идеальный цикл длительностью в один день. Шесть лет — это, навскидку, тысяча восемьсот дней, или больше, да и хуй его знает — Мирон хорошим арифметиком себя никогда не считал. Допустим, две тысячи. Две гребаных тысячи, и, даже если поднапрячь мозги, он может пересчитать дни, ассоциирующиеся не с блевотной серостью, по пальцам одной руки. Сука, ну вот опять. Цикл давал сбой, когда его размышления из обыденного «Надо будет зайти в деканат, и еще забежать в магаз и купить пачку чая» перемещались в опасную область под названием «А если бы». Как Мирон ни старался, думать он все еще не разучился. А если бы он не смог переехать? А если бы никаких измен не было? А если бы он не сбежал тогда из Москвы первым же рейсом? Почувствовав, что начинает задыхаться, он тут же приоткрывает дверцу душа, впуская внутрь спасительный поток свежего воздуха, и выворачивает кран на сто восемьдесят градусов. Ледяная вода заставляет его подпрыгнуть и удариться локтем о душевую стойку. Он наконец находит более-менее комфортную температуру, выдавливает на ладонь лаймовый гель для душа и намыливает шею. Единственный допустимый вопрос в сослагательном наклонении на данный момент — «А если бы он продолжил жить, как жил до, а не ставил самому себе идиотские ограничения?». Спустившись чуть ниже, Мирон краем глаза замечает какое-то темное пятнышко на плече и начинает яростно его тереть. Ему тридцать два года. А ведь раньше казалось, что жизнь после тридцати заканчивается, потому что в тридцать даже самые тупые понимают, что, если хочется жить, то бороться с системой бесполезно. Наркоманы всегда умирают раньше, а добившихся какого-никакого успеха это уже не волнует. В тридцать человек занимает свою ячейку в этом огромном улье и, если повезет, не покидает ее до самой смерти. Дурацкое пятнышко так и не оттерлось. Мирон приглядывается к нему повнимательнее и тут же чувствует, как что-то сдавливает грудную клетку. «Ну хоть это он делает качественно», — злобно проносится у него в голове. Он резко выключает воду, снова открывает дверцу и тянется за полотенцем. Еще раз в каком-то глупом порыве пытается стереть карелинский засос со своей кожи, но махровая ткань тоже ничем не помогает. Он побыстрее обтирается и, предчувствуя, что мысли готовы переметнуться на не самую приятную тему, подходит к зеркалу. Полотенце соскальзывает с плеч и падает на белые плитки. Мирон Федоров, тридцать два года. Не знает, имеет ли он право называться человеком.

***

Слава пялится на одинокое «Теория колец и полей» в самом верху пустого вордовского листа добрых пять минут, но это, как ни удивительно, не помогает абсолютно ничем. Напротив него за кухонным столом сидит Светло, точно таким же отрешенным взглядом уставившись в свою тарелку с чем-то, отдаленно напоминающим пельмени. Слава тяжело вздыхает и отодвигает ноутбук в сторону, облокачиваясь о столешницу. — Вань, че такое? — А? — переспрашивает Ваня, тут же поднимая глаза от тарелки. — Да просто. Задумался. Слава со скрипом отодвигает стул и встает, направляясь к плите, на которой действительно стоит кастрюля с разварившимися пельменями. Он только на миг замечает, что это довольно странно — Ваню он всегда считал отличным… э-э… варщиком пельменей. Варильщиком. Да не суть вообще, все равно они превратились в какую-то неаппетитную бурду из бульона, мясных шариков и кусков теста. Решив, что хуже уже не будет, он достает из навесного шкафчика тарелку и себе и выливает в нее эту смесь. Как ни странно, это и в самом деле помогает. Проглотив примерно половину, Слава начинает бодро печатать «В отличие от групп кольца и поля это алгебраические структуры с двумя операциями называемыми обычно сложением и умножением. Их аксиомы подсказаны свойствами операций над вещественными числами. Кольцом называется», рационально решив, что запятые можно будет расставить попозже. Однако на этом его решительный настрой иссякает. Он кидает взгляд на правый нижний угол экрана — 18:16. Светло противно скребет ложкой по дну тарелки, и Карелин осознает, что, если он сейчас же не отвлечется, мигрень ему обеспечена. Он нажимает на ярлык Хрома и несколько секунд растерянно вглядывается в пустую адресную строку. А потом пальцы сами решительно набирают «мирон федоров» и жмут энтер. Почему он не догадался сделать это раньше? И уже через секунду — или сорок пять сотых секунды, если верить автоматизированной аналитике Гугла — он разочарованно выдыхает. Первая же ссылка — сайт университета. Вторая — его профиль на Лекториуме. Слава кликает по ней. Всего три лекции по полчаса. Вроде четырнадцатый или пятнадцатый год. — Слав? — как-то неуверенно спрашивает его вдруг Ваня. — М-м? — рассеянно тянет он, возвращаясь на вкладку с поиском. Третья и четвертая ссылки — какие-то PDF-документы со списками, и… всё. Больше о Мироне Федорове в интернете ничего нет. Вообще ничего. — Ты же это… типа программист, да? Карелин отрывается от экрана и переводит взгляд на него. Обычно, если люди этой фразой начинают разговор, то ничего хорошего ждать не приходится. — Ну, по идее, нет. Не совсем так. Я больше по математике. А че случилось? — Короче… Ну, вот чисто теоретически, это реально — кого-нибудь взломать? Ваня выглядит и впрямь обеспокоенным чем-то непонятным. Слава пожимает плечами. — Вообще-то да. Способов куча, просто нужно хотя бы минимальные навыки иметь. — А… Ну… А ты… Умеешь? Карелин отрицательно качает головой. — Для этого нужно было ебаться с кибер-безопасностью, какой-нибудь веб-хуйней там, а я больше в математику ушел, говорю же. Я однажды скачал образ Кали, загрузил на виртуальную машину, а она вылетела. Ну, в смысле, черный экран и статический курсор. Хотел поковыряться в соседском вай-фае, а хуй мне. Потом я понял, что, как дебил, не установил grub на жесткий диск и поэтому операционка не загружалась, но было уже поздно. Судя по охуевшему взгляду Вани, он ничего из этой тирады не понял. — Э-э… А попроще ничего нет? Слава нажимает шифт-альт. Может, на этот раз получится? — Слушай, Вань, тебе нужен доступ к вай-фаю этого чувака, чтобы перехватить трафик, либо хоть какое-нибудь представление о том, какие слова он использует в пароле, чтобы их перебрать, — он нетерпеливо вбивает в строку поиска «miron fyodorov». — Если бы взломать кого-нибудь было так легко, то мы бы сейчас использовали не пароли, а какой-нибудь сканер жопы. «Miron Fyodorov | ВКонтакте», — гласит первый же результат. Слава торжествующе улыбается и переходит по ссылке. С аватарки на него смотрит Мирон. Точнее, не на него и не смотрит, глаза-то у него прикрыты, но, блять, это точно Мирон. Единственное, что заставляет сомневаться — таким Слава его никогда не видел. — Ну бля, — уныло тянет Ваня. — Ладно, если так. Я у тебя еще что-то хотел спросить, но уже забыл. Ща вспомню, наверное. Слава отвечает ему ободряющим «вспоминай, вспоминай» и открывает аватарку в полном размере. В тот же миг у него перехватывает дыхание. Мирон, одетый в свободную рубашку с закатанными рукавами и длинные шорты, сидит на корточках, держа в левой руке сигарету, а какой-то мужик в латексных перчатках держит его за предплечье и улыбается, как маньяк. И эта фотка такая реалистичная, что Славе кажется, что прямо сейчас она оживет: что он увидит, как Мирон выпускает дым изо рта, и он витками поднимается к потолку, как трепещут его длинные ресницы, как он тушит сигарету о свою голую коленку. Карелин быстро находит глазами дату: «20 июн 2010». Но напрягает его не это, а мужик с маньячной улыбкой. Тот же самый мужик, который был на той фотографии, из-за которой все началось. — А, вот че, вспомнил, — Светло, отходя от раковины, где только что вымыл свою тарелку, вытирает руки об штанины. — Все воскресенье у тебя хотел спросить. Так кто к тебе приходил-то так поздно в субботу? — А? — отвлекается от тщательного изучения фотографии Слава. — Кто приходил? Мы же вроде сидели, а потом эти приехали… Как их там… — Ну да, вот. После того, как эти бабы приехали, еще пришел какой-то мужик. Щербаков сказал, что тебя спрашивал. — Э-э, да я вроде не звал никого, — он нажимает на стрелку «вправо». Явно бухой Мирон смотрит прямо в объектив камеры, и его по-собственнически приобнимает за плечо все тот же неизвестный хуй. — А как он выглядел хоть? В комментариях под этой фотографией какой-то Дмитрий Хинтер оставил смайлик с высунутым языком. Слава перелистывает назад и смотрит на комментарии. Ирина Самойлова Какой секс!)))))) 21 июн 2010 Miron Fyodorov Секс правит миром, Ир. Бог хотел Марию, Парис — Елену, а Билл Клинтон — Монику Левински) 21 июн 2010 — Витька сказал, что вроде б как еврейское у него ебало было. — Еврейское? — мигом вскидывается Слава. Блять-блять-блять-блять-блять. В субботу, поздно вечером. То есть он сюда приезжал. И видел Славу с той девочкой. Зачем? Откуда узнал адрес? Осознание бьет в голову не хуже качка на протеинах. Он же сам его сюда позвал. «Скольких еще ты решил позвать, Слава?», — эти слова наконец-то обретают смысл. Слава быстро притягивает к себе телефон, лежащий тут же, на столе, вводит пароль и заходит в «Контакты», ища Оксаночку. Скрепя сердце, нажимает на вызов. Один длинный гудок, и после — несколько коротких. И тут же на экране высвечивается уведомление: «Абонент добавил вас в черный список». Вашу мать. Это уже не дурацкая необоснованная обида. Слава на миг представляет себя на месте Мирона. Тащиться неизвестно куда потому, что тебя попросил об этом какой-то парень, который уже две недели пытается тебя трахнуть, только чтобы увидеть, что этот самый парень, не дождавшись твоего приезда, уже идет в спальню с кем-то другим. И пусть Слава забыл о том, что позвал его, как только сбросил звонок, это ничего не меняет. Ваня тактично молчит, наблюдая за стремительной переменой эмоций на его лице — или просто снова задумался о собственных проблемах. Нужно что-то делать. Нужно извиниться. Вот только навряд ли Мирон его простит. Скорее всего, он даже не станет его выслушивать — сбежит, как всегда. Или Евстигнеева выставит рядом в качестве охраны. Значит, нужно найти место, откуда он сбежать не может, и чтобы Евстигнеева там не было. А сбежать он может отовсюду, улизнув через самую незаметную щель, как очень юркий кот, кроме… Его собственной квартиры. Адрес которой он выдал тогда, в четверг. Слава захлопывает крышку ноутбука и резко встает. Дискретная математика вполне может подождать. Когда он выходит из подъезда, начинается дождь.

***

— Да бля, где же он, — тихо бормочет Мирон, слезая со стула. Ладно, уже не на холодильнике. Он точно знает, что где-то в пределах двух комнат и кухни должна лежать бутылка хорошего коньяка, которую ему подарил коллега на Новый год. Николай это Аркадьевич или кто-то другой — он уже не помнит, и ничем это ему не поможет. Озарение, как всегда, снисходит внезапно. Он же положил ее в самый нижний из выдвижных ящиков стола, куда никогда не заглядывает. Да, точно. Он включает свет в спальне — небо заволокло серыми тучами — и подходит к столу, опускаясь на колени. Открывает ящик. Там совершенно пусто, если не считать нескольких листков, коробки скрепок и какой-то таблетки. Мирон разочарованно поджимает губы. Успел выпить, что ли? Или все-таки не сюда засунул? Он уже хочет закрыть ящик, когда взгляд цепляется за таблетку. Она кажется ему отдаленно знакомой, как будто связанной с чем-то важным. Он берет ее в ладонь и внимательно рассматривает. Она кислотно-оранжевого цвета, и на ней выбито «E20». Его как током прошибает, когда он понимает, откуда взялась эта таблетка. С последней его встречи с Димой три недели назад. «Чистая ешка», — сказал он тогда и, наткнувшись на непонимающий взгляд Мирона, пояснил: «Экстази, дурачок. Размажет тебя нихуево, но ненадолго». И, когда Мирон попытался всучить ее обратно, он только засмеялся и прижал к себе на несколько секунд, шепча в ухо: «Мы больше не встретимся, Миро. Никогда, понимаешь? Считай, что это — типа прощальный подарок». Ни за какой прощальный подарок Мирон эту подозрительную таблетку считать не хотел, но Дима даже не стал его слушать. Он посмотрел на Мирона с такой знакомой ухмылкой и просто засунул ее ему в ладонь. Придя домой в тот вечер, он просто кинул ее в этот ящик и рухнул на кровать. А потом закрутилась вся эта херня с Карелиным. А сейчас, сидя на полу и крутя ее в руках, он вспоминает все, что вообще слышал об экстази. Дима уже давал ему попробовать тогда, в 2010, и он помнил все эти несколько часов удивительно отчетливо, особенно восхитительное чувство эйфории во всем теле и сравнительную безопасность. Толерантность развивается только при частом употреблении, последствий при одноразовом — практически никаких. Это лучше, чем алкоголь? Да. Это поможет развеяться? Да. Он сможет пойти завтра утром на работу? Да. Но сегодня же понедельник. Но ему необходимо хотя бы на несколько часов ощутить себя живым. Дело остается за малым — найти компанию на вечер и умудриться проснуться в своей квартире. Что, учитывая абсолютное отсутствие у Мирона амбициозности на этом фронте, достаточно проблематично. Он же даже не знает, куда идти. Чувствуя, как решимость начинает иссякать, он поспешно кладет таблетку в рот и резко запрокидывает голову, проглатывая ее. Решать проблемы будет по мере их поступления. Он идет на кухню и ставит чайник кипятиться. Он уже должен что-то почувствовать? Или подействует только через час? А если вообще не подействует? Пока Мирон выпивает одну за другой две чашки чая, проходит минут пятнадцать, и он почти что удостоверивается в том, что ничего не сработало. Он чувствует едва ли не облегчение: меньше всего хочется сейчас переться в дождь непонятно куда, чтобы перепихнуться непонятно с кем. И в тот самый момент, когда он, вылив из себя обе чашки и спустив воду, выходит из ванной и решает пойти посмотреть вечерние новости, где-то в груди теплеет. Вот. Блять. Он прислоняется к стене коридора и делает глубокий вдох. Теперь наркотик бьет в затылок и приятно отдает в висках. Он облизывает губы и резко выдыхает. По квартире прокатывается громкая трель звонка. Мирон, как сомнамбула, подходит к двери и, даже не спрашивая, кто пришел, отворяет дверь. За ней, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоит Карелин.