Всё о том же гудят провода

Пой мне ещё. Я просто знаю, Что в последний момент, Когда тебе никто не поверит, Прохожий на остановке возьмет И укроет тебя под плащом. Сплин - Пой мне ещё Лу Хань сбегает из отеля. Хочется – в ночь и до конца, получается – в дождь до первой остановки. С чёлки срываются капли, футболка липнет к плечам, груди, спине. Облегает второй кожей, холодит. Мерзко, противно. Лу Хань проводит ладонью по лицу, собирает воду, слёзы, сопли – не разобрать уже. Дрожащими пальцами поправляет наушники, ставит трек на повтор. Слушает собственный голос и каждое слово новой, ещё не вышедшей песни – про не случившееся, которое давно пора отпустить, забыть, растереть в пыль, но себя не обманешь. «Если бы, если бы, если бы», – стучит в висках. За куплетом припев, и через строчку «если бы» грызёт и душит. Если бы не ушёл. Если бы попросил. Если бы написал. И всё это – про Лу Ханя. Только «если бы простил» – не про него. Про кого-то другого. Чужого, который стал близким, и близкого, который стал чужим. Лу Хань хочет думать, что так не бывает. Что нельзя грустить о том, чего не случилось. История не знает сослагательного наклонения, мир не прощает ошибок, судьба меняется каждым выбором, и мучить себя бессмысленно: сделал и сделал. Не сделал и не сделал. Смирись. Расслабься. И живи с этим. Дождь стучит по пластиковой крыше остановки. Лу Хань садится на скамейку, горбится в попытке отлепить футболку от тела и согреться. Кладёт телефон на колени, складывает ладони лодочкой и дышит на них. Пар тает в воздухе, обещает простуду и больное горло, а скоро концерты, выступления на музыкальных шоу, и если живой голос заменит фонограмма, то лихорадочный блеск глаз, неловкость движений и непослушность улыбки скрыть будет трудно. Придётся глотать таблетки, слушать бесконечное ворчание менеджера и выворачиваться наизнанку. Делать, потому что надо. Лу Хань умеет так. Переступать через себя – трудно только по началу, а потом становится легче. То ли он привык, то ли шаги всё короче, потому что от него остаётся всё меньше, и меньше, и… На плечи опускается куртка. Лу Хань поднимает голову и видит улыбку – всепонимающую, одними уголками губ. Улыбка со старых картин на лице незнакомого парня. Современного, модно подстриженного, с поблескивающей в тусклом свете фонарей серёжкой в ухе. Лу Хань негнущимися пальцами цепляется за отвороты, кутается в куртку плотнее, выдыхает «спасибо». Парень пожимает плечами, словно сделал что-то привычное для себя, самое обыкновенное. Лу Хань едва не спрашивает у него, скольких бездомных котят он отогрел прежде, чем перешёл на людей. Но такой вопрос неизбежно прозвучит недоверчивым упрёком, злой насмешкой, а куртка незнакомца – тёплая, и расставаться с ней Лу Ханю не хочется. Он прячет нос в воротник и рассматривает кроссовки парня. К белым подошвам пристала грязь – сухая трава, прелая листва. Они темнеют дурацким несовершенством. Притягивают взгляд. Поэтому Лу Хань выбирает чёрное, когда может выбирать. Чтобы мир не ложился на него цветными пятнами, мутными брызгами, и чтобы самому – сливаться с толпой. Не выделяться. Притвориться другим или тем, кем когда-то был: разницы никакой. – В три часа ночи, мокрый, на остановке, в одной футболке, – говорит незнакомец. – Есть причины? Лу Хань слышит чужой голос сквозь собственный и молчит. Причины есть, но рассказывать про них он не станет. У него и слов не найдётся, только глухое «если бы», которое можно твердить до утра онемевшими от холода губами и не почувствовать облегчения. Куртка греет лучше вежливого участия. Парень хмыкает. Потирает запястье, обтянутое рукавом тонкого свитера. Не дождавшись ответа, задаёт новый вопрос: – Что слушаешь? Лу Хань поспешно вытягивает один наушник. Кладёт его на протянутую ладонь, потому что нечуткостью на чуткость – неправильно. Ему тоже хочется чем-то поделиться взамен. И позволить услышать свою песню всё равно, что немного обнажить душу. Песня – следствие причин. Лу Хань ставит трек сначала. Беззвучно проговаривает его дважды. Нажимает на «стоп». – Неплохо, – кивает парень. – Слишком ударные глушат голос в припеве, не думаешь? – неуверенно спрашивает Лу Хань. – Нет. Нормально. Я бы даже добавил чуть-чуть… Ну, знаешь, я люблю музыку потяжелее, – признается парень, улыбаясь. Лу Хань криво улыбается в ответ и думает, что тяжелее – некуда. Что ещё может лечь на грудь бетонной плитой, если не песня, которую завтра услышит мир, но не услышит кто-то далёкий и важный. А если услышит – не поймёт. А если поймёт – отмахнётся. Потому что отпустил, забыл, забил. Если. Если бы. Лу Хань сворачивает наушники и суёт их в карман чужой куртки – по привычке. Спохватывается и смеётся хрипло. Экран телефона загорается входящим вызовом: вспомнили, ищут. Лу Хань отвечает сразу, чтобы не множить проблемы – и так руки дрожат, а голову словно ватой набили. Объясняет, где он, почему он и как он. – Тебе не обязательно больше тут… – Лу Хань ведет плечом, поворачиваясь к парню. – За мной приедут сейчас. Начинает стягивать куртку, но парень останавливает его: – Не надо. Будь в ней пока. Я с тобой подожду. – Спасибо и… спасибо. Лу Хань получает ещё одну улыбку. Она больше не кажется ему всепонимающей, но всё равно остаётся необъяснимо знакомой. Отсветом прошлого. Может быть, было не земле время, когда помощь случайного прохожего не вызывала удивления и недоверия. Может быть, такого времени никогда не было и – не будет. Лу Хань возвращает куртку незнакомцу и выходит из-под козырька остановки к притормозившей машине. Машет ему рукой - тому, кто остается сидеть. Чьего имени Лу Хань так и не узнал. Это тоже выбор. Забираясь в салон, Лу Хань переступает через лужу, собравшуюся у бордюра. И, наверное, через что-то ещё.