Сторибрук

— Ну, что ж, начнём? Голос в темноте. Не просто хриплый, а скрипучий, как наждачкой по стеклу. Он словно вибрировал в висках, отдавался тупой болью в уже раскалывающейся голове. Сознание Бетти прорезала единственная, острая как лезвие мысль: Ви? Она здесь? Рядом? Жива ли? Ее собственные мысли метались в черепной коробке, словно перепуганная птица, бьющаяся о стекло. Грубая ткань мешка впивалась в веки, сквозь нее не проникало ни лучика света. Темнота была не просто отсутствием освещения; она была физической, густой и липкой, как смола, затягивающая все живое. Воздух был спертым, насыщенным запахами сырости, гниющей где-то неподалеку рыбы и едкой, химической остроты машинного масла. От этой гремучей смеси слезились глаза и подступала тошнота. Холод бетонного пола был не просто прохладой. Он был живым, злым существом, что впивался ледяными клыками в бедра, ягодицы, спину, высасывая остатки тепла из тела. Руки, скрученные за спиной, онемели, превратившись в чужеродные, непослушные грузы. Веревки впились в запястья так глубоко, что пульсация в сдавленных сосудах слилась с бешеным ритмом онемевшего, замершего в ужасе сердца. Как долго? Временные ориентиры расплылись, исчезли. Это могло длиться час, а могло — вечность. — Много накопали на меня, девочки? — Голос прозвучал ближе. Теперь к запахам затхлости и машинного масла присоединились новые, более человеческие и оттого более отвратительные: дорогой табак, перегаром отдающий коньяк, и что-то еще… терпкий одеколон. Не тройной и на том спасибо. — И куда вас это привело? Справа, совсем рядом, с противным скрипом волочили по полу ножку стула. Бетти инстинктивно дернулась, и шершавая ткань мешка снова натерла уже воспаленную щеку до боли. — Мамочки не спасут, да? — прошипел кто-то прямо у нее в ухе. Горячее, влажное дыхание пропитало ткань мешка, и Бетти почувствовала, как по ее коже бегут мурашки отвращения. — Что ж мы будем делать? Она инстинктивно, судорожно вдохнула, и легкие заполнились едким табачным дымом, который ее похититель выдохнул ей прямо в лицо. Дым застрял комком в горле, вызывая рвотный позыв, но выдохнуть она не могла — рот был намертво залеплен широким полотном скотча. Паника, острая и слепая, сдавила горло стальным обручем. И тут слева тихий, приглушенный звук. Не мычание, а сдавленный, отчаянный стон. Узнаваемый, несмотря ни на что. Вероника! Адреналин ударил в голову. Бетти рванулась с нечеловеческой силой, из последних сил пытаясь разорвать веревки, вырваться из этого кокона тьмы и ужаса. Но ответом была лишь жгучая, пронзительная боль в запястьях. Веревки впились в плоть еще глубже. Каждое движение отзывалось тупым, пульсирующим ударом в висках. Тщетно. Всё тщетно. — Ну что ты, дорогуша, — насмешливый, почти издевательский смешок прозвучал справа. Прежде чем она успела среагировать, чей-то тяжелый башмак грубо, с размаху ткнул ее в ребра. — Никуда ты уже не вырвешься. Расслабься. Только начинаем.

***

Днем ранее. Тишина в доме Бутов была не мирной, а гнетущей, звенящей, как натянутая струна. Воздух стоял неподвижный, пропахший пылью и старым горем. Бетти осталась одна в этой пустоте. Эмма уехала в Бостон двое суток назад, бросив на прощание лишь обрубок фразы: «Бетти, я разберусь с Голдом». Эти слова висели в воздухе, как приговор. Август практически переселился в больницу, к Шерил. Ему нехотя выписали отпуск за свой счет на неделю. Арчи появлялся лишь чтобы сменить его, как смена караула у постели умирающей. Его лицо, когда-то такое открытое, заострилось, а в глазах поселилась бездонная, взрослая усталость, не по годам. От Зелены не было ни слуху ни духу, но ее присутствие ощущалось, как холодный сквозняк по спине. На прикроватной тумбочке Шерил, рядом с монитором, мерно пульсирующим ядовито-зеленым светом, стоял безупречный, словно восковый, букет белых лилий. И пакет зеленых яблок. Идеальные, холодные, безжизненные дары. Безмолвный укор и напоминание о материнстве, которое душит, а не согревает. Бетти на автомате, несколько дней подряд повторяла один и тот же маршрут: дом Бутов – Миффлин стрит, 108 – школа – больница. День сурка, отмеряемый шагами по разбитому сердцу города. Но сегодня что-то сломалось. На пороге особняка Миллс ее ждала не Вероника. Тяжелая дубовая дверь отворилась, и в проеме возникла Реджина. Не мэр, не «Злая Королева», а тень женщины. — Проходи, — ее голос звучал приглушенно, осипшим шепотом, будто стертый до дыр карандаш. Фиолетовые тени под ее глазами были гуще и мрачнее самой черной туши, а в самих глазах, обычно таких острых и живых, плавала усталая, серая пелена, сквозь которую она смотрела будто сквозь туман. — Она сейчас спустится. Бетти молча переступила порог. Массивная дверь с глухим стуком захлопнулась за ее спиной, словно отсекая последнюю связь с холодным, серым утром. Внутри пахло кофе, мебельным лаком и парфюмом Реджины. — Ты что-нибудь ела? — Реджина окинула ее взглядом, который, даже будучи затуманенным усталостью, сохранял свою пронзительность. Ее пальцы, обычно столь уверенные, нервно, безостановочно перебирали складки мягкого кашемирового кардиана, будто ища точку опоры. — Горячее. Не бутерброды. — Я... кофе пила, — Бетти отвела взгляд к идеально отполированному полу, чувствуя, как ее собственная неустроенность, усталость и вечная спешка выставляются здесь напоказ, как дешевый базарный товар. Реджина кивнула. Жест был коротким, отрывистым, словно она экономила силы даже на это. — Они хотя бы приходят домой? Арчи? Август? — Ее вопрос повис в просторном холле, обращенный скорее к портретам на стенах, к высоким потолкам, к этой давящей пустоте, чем к Бетти. И, не дожидаясь ответа, она уже делала шаг в сторону кухни, словно этот разговор был лишь формальностью. — Арчи приходит... спать. Иногда, — все же выдавила Бетти. — Это не дело, — Реджина остановилась, повернувшись. В ее позе, в резком движении, угадывалась привычная властность, но голос, напряженный и сдавленный, выдавал истинное состояние. — Заберите его сегодня после школы. Из больницы. Пока Эмма не вернется, — она сделала паузу, и ее взгляд, тяжелый и полный невысказанной тревоги, уперся в Бетти, — вы будете жить здесь. Со мной. Это меньшее, что я могу сделать. Она не ждала согласия. Не предлагала. Решение было вынесено, обжалованию не подлежало. Мэр развернулась и бесшумно растворилась в глубине дома, оставив за собой шлейф дорогих духов и ощущение безмолвного отчаяния. Бетти осталась стоять в холле. Вязнущая, гулкая тишина давила на уши, становилась физически ощутимой. Когда, наконец, с лестницы спустилась Вероника, Реджина вернулась с кухни, держа в руках два пластиковых контейнера. От них шел слабый, но такой живой и настоящий запах тушеного мяса и трав. — Поешьте. Пожалуйста, — она вложила контейнеры в руки Бетти, и ее пальцы, холодные и удивительно хрупкие, на миг коснулись пальцев девушки. Затем, повернувшись к дочери, Реджина наклонилась и оставила легкий, почти неощутимый, быстрый поцелуй в ее макушке. Жест, полный такой щемящей нежности и бессилия, что у Бетти сжалось сердце. — И не задерживайтесь слишком. Девочки молча вышли на крыльцо, в холодный влажный воздух. Бетти оглянулась. Реджина стояла в дверном проеме, неподвижный, строгий силуэт, вырезанный на фоне теплого света холла. Одинокая фигура в рамке двери, несущая на своих плечах бремя всего города, всей семьи, всей этой бесконечной трагедии. И тогда дверь медленно, почти нехотя, закрылась, оставляя их снаружи, а ее в заточении ее собственного идеального, безмолвного дома.

***

Гостевая комната в доме Моры Айлс походила на квартиру после обыска. Воздух был спертый, густой от запаха несвежего кофе и бумажной пыли. Стол, некогда белый и глянцевый, теперь утопал в хаосе: горы распечаток скривились под тяжестью скрепок, фотографии прижимались к столу пустыми кружками с бурым осадком на дне. На стене карта Массачусетса была испещрена алыми точками и паутиной соединяющих их нитей, будто рана, проступающая сквозь бумагу. Эмма склонилась над ноутбуком, ее лицо освещено лишь холодным синим свечением экрана. Тень от нахмуренных бровей ложилась глубокими тенями, делая взгляд суровым. Она только что закончила пересказ Джейн Риццоли всего, что удалось вытянуть из тихого ужаса Сторибрука. — ...и это всё? — Джейн с глухим стуком отставила свою массивную керамическую кружку с криво наклеенной надписью «Лучший Детектив». Ее взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по пробковой доске, усеянной распечатанными лицами, вырезками из документов и криминальными сводками. — Эм, это капля в море, — голос Джейн звучал хрипло от усталости. — Ни одна нитка не тянется к Голду напрямую. Он словно призрак. Неприкасаемый. — Она потянулась к термосу, и звук льющегося в кружку темного, почти черного кофе был громким в тишине. Дом Море, обычно пахнущий цитрусами и чистотой, теперь был наполнен запахом бессонных ночей и отчаяния. Официального дела на Голда не было. А светиться в отделе было смерти подобно – слишком велика вероятность крота. — Его даже за хвост не ухватить! Взяточничество? Откаты? Чисто. Нужен брать с поличным. — Джейн с размаху швырнула папку на стол, и тот хлопнул, взметнув облачко пыли. — Нам нужен свой человек из Наркоконтроля. Ну не мог он там не засветиться. У них должны быть нити. — Она подтолкнула к Эмме свежую кружку. Пар густыми клубами поднимался навстречу напряженной тишине, смешиваясь с тяжелым воздухом комнаты. Эмма машинально обхватила ладонями горячий стакан, пальцы жадно впитывали тепло, слабое утешение против внутреннего холода. — Есть варианты? — Есть пара имён, — Джейн устало провела ладонями по лицу, кожа под глазами была отечной и синюшной. — Френки, пару лет там отработал перед переводом к нам в отдел. Он говорил про одну... Лилит Пейдж. Говорил, зубастая, упёртая, не продаётся. Знает подноготную. — Джейн пристально посмотрела на Эмму, ее взгляд стал острее. — Френки козырял, что она расколола сетку в Челси... Имя ударило Эмму не громко, а тихо, как глухой удар под дых. — Лилит? — Она поставила кружку, слишком резко. Горячий кофе темной бурой волной плеснул на папку с фамилией «Миллс», расплываясь кляксой по буквам. — Типа... Лили? Джейн замерла, ее пальцы застыли в сантиметре от ее собственной кружки. — Да. Ты же... — Понимание, медленное и тягучее, как смола, сползло на ее лицо. — Ох. Та самая Лили? — Полагаю, — Эмма сглотнула, но комок в горле не поддавался. Она отвела взгляд к алым меткам на карте, пытаясь найти в их хаотичном узоре хоть какой-то смысл. Весь Бостон внезапно сжался до размеров этой комнаты. — Чёрт, Эм, прости. Не подумала. — Джейн положила руку ей на предплечье, крепко сжала. Мускулы под ее пальцами были напряжены, как струны. — Забей. Капитан Мартинес в долгу передо мной за дело Келлера. Он подгонит кого-нибудь другого... — Нет. — Эмма встряхнула головой, заставляя голос звучать ровно, почти металлически. — Нет, Джейн. Всё в порядке. Я не... я не та девочка. — Она заставила себя встретить взгляд подруги. — И да. Мы можем ей доверять. Лили... она не продастся такому ублюдку, как Голд. Она бьётся за результат. Любой ценой. — Как и я когда-то, — мысленно добавила Эмма, и на мгновение ей снова почудился на языке привкус дешевого виски и пыли дорог в никуда. Джейн изучающе смотрела на нее, глаза-щелочки вымеряли каждую микроскопическую дрожь. Затем последовал короткий, деловой кивок. — Окей. Твоё решение. Но если... ну, знаешь. Если станет хреново – говори. Всегда. Эмма горько усмехнулась, уголок губ дернулся. — Ох, Джейн. Я же забыла, какая ты. — Какая? — Риццоли приподняла бровь, разливая по кружкам последние капли горького черного эликсира. — Детектив. До мозга костей. Тебе всегда нужно докопаться. До сути дела. До сути людей. До сути... старой боли. — Эмма махнула рукой, будто отгоняя назойливую мошку. — Не парься. Между нами с Лили всё давно... остыло. Просто пути разошлись. Я хотела семью. Тихую жизнь. Она... — Эмма на секунду заколебалась, подбирая слово, — ...предпочитала свободу. Отношения без обязательств. Секс по дружбе. Без будущего. — Голос ее был ровным, выхолощенным, но в глазах, на дне, мелькнула старая, знакомая Джейн горечь, как осколок стекла в ране. — Секс по дружбе, говоришь... — Джейн протяжно выдохнула, и ее взгляд сам собой, невольно, скользнул к случайно оставленной на столе фотографии Море — та смеялась, запрокинув голову, солнце играло в ее светлых волосах. — Как у вас кстати с Морой? — Эмма ловко перевела стрелки, и на ее губах на мгновение дрогнула легкая, почти невидимая улыбка. — Всё ещё «дружите»? — Туше, Свон, — Джейн закатила глаза, но уголки ее губ предательски дрогнули. — Мора... Это как пытаться обуздать ураган. Невероятно, безумно сложно. И чертовски... легко дышится, когда она рядом. — Да, — тихо, почти про себя, ответила Эмма, и ее взгляд сам собой упал на распечатку, где Реджина Миллс стояла на ступенях пылающей мэрии, ее силуэт вырезался на фоне адского пламени. — Понимаю о чём ты. Кажется, я угодила в похожую бурю. — Она выдержала паузу, слыша, как громко стучит ее собственное сердце. — И я боюсь, Джейн. Боюсь, что когда мы наконец достанем Голда, он утянет за собой на дно Реджину. Он упоминал какую-то сделку... — Слушай, — Джейн подвинулась ближе, ее голос стал тише, жестче, деловитее. — Программа защиты свидетелей. Или... — она замялась, понизив голос до шепота, — используем ее как приманку? Пусть выйдет на сделку с Голдом. Мы подложим прослушку, поставим наружку... — Нет! — тихо, но при этом жестко произнесла Свон. — Нет, Джейн. Не ее. Не Реджину. Я обещала ей посадить Голда. Без того, чтобы втравливать ее еще глубже в эту трясину. Это был бы предательство. — Она сжала кулаки, белые костяшки выступили на смуглой коже. Ее взгляд прилип к фотографии Реджины. — Крайний случай. Только если другого выхода не будет. Джейн долго смотрела на нее, ее лицо было маской профессиональной отстраненности, но в глазах читалось понимание. Затем — тяжелый, но решительный кивок. — Ладно. По рукам. Тогда работаем с тем, что есть. — Она встала, и пружинистая энергия вновь вернулась в ее движения. Подойдя к доске, она ткнула пальцем в размытое фото с дока: группа мужчин в капюшонах. — Вот наш человечек с паутиной на шее. База выдала: Терри «Паук» Барнс. Мелкая сошка, но связан с людьми Голда лет десять назад. Возможно, ключ. — Джейн прикрепила его досье рядом металлической кнопкой, резкий щелчок прозвучал как выстрел. — А дальше – твоя вотчина. Все шишки дома Миллс. — Она пришпилила фотографию улыбающегося Дэниела Спирита. — И поджог мэрии. — Рядом лег снимок обугленных стен Мэрии. — Старые дела глухие, вряд-ли там что-то выцепим. Но эти два... они посвежее. Начни со смерти Спирита. — Джейн повернулась к Эмме, ее глаза горели холодным огнем. — Пройди весь его последний день. От пробуждения до... аварии. Где был? С кем говорил? Заходил ли за кофе? В какой момент сел в машину к Бланшарам? Может, их уже вели? Откуда вынырнул тот грузовик? Кто за рулем? Всё. — Она уже схватила телефон, ее большой палец завис над экраном. — Я бужу Лилит. Пусть копает со своей стороны. Банды, связи, движение товара. Встречаемся завтра. Раньше. Рассвет еще не видел, как мы работаем.

***

— О чём вы с мамой говорили, пока меня не было? — спросила Вероника, ее пальцы мягко, почти невесомо, нашли руку Бетти. Их ладони встретились: холодная, чуть влажная от утренней сырости кожа Вероники и обветренные, напряженные пальцы Бетти. Они, как всегда, шли пешком до школы — только вдвоём. Каждый шаг по мокрому асфальту отдавался в висках Бетти глухим эхом, их время, которое хотелось растянуть, вырвать у безжалостного потока событий. — Она хочет, чтобы мы с Арчи переехали к вам, — тихо ответила Бетти, переплетая их пальцы в тугой, почти отчаянный замок. Пальцы Вероники сжались в ответ, судорожно, будто хватаясь за якорь. — Пока моя мама не вернётся. В голосе Миллс скользнула осторожная, хрупкая, как первый ледок, надежда: — И что ты ей сказала? Бетти усмехнулась, чуть наклонив голову. Горьковатая, усталая усмешка. — О, я не думаю, что это была просьба. — Лёгкая ирония в её голосе не скрывала глухой волны благодарности, смешанной с горечью. — Мадам Мэр, возражений не принимала. Сегодня после школы забираем Арчи и идём к тебе домой. — Мама просто хочет контролировать хоть что-то в этом хаосе, — вздохнула Вероника, и ее дыхание превратилось в белесое облачко в холодном воздухе. Она подняла глаза к серому, сплошному, как медная крышка, небу. — Иллюзия контроль лучше, чем признать, что его у нее нет. Они замедлили шаг почти до полной остановки. Бетти повернулась, внимательно всматриваясь в лицо подруги, выискивая в нем знакомые черты сквозь новую, проступающую сквозь кожу бледность. — Как она? — тихо, почти интимно спросила Свон, заглядывая в глаза Веронике, пытаясь найти на их дне ту самую, знакомую ей огненную искру. — По-настоящему? — Не так плохо, как когда умер отец, — с трудом, будто слова были острыми осколками, выговорила та. Каждое слово давалось с усилием. — Но... я вижу ту же пустоту в глазах. Ту же тишину внутри. — Миллс притянула Бетти ближе, вжавшись в ее осеннее пальто, словно пытаясь укрыться от всего мира, вдохнуть ее запах — кофе, стирального порошка и легких духов, единственное, что пахло реальностью, а не страхом. — А ты как? — Бетти остановилась, нежно коснувшись холодными пальцами щеки Вероники, проводя по коже, которая казалась фарфоровой и невероятно хрупкой. — Ви, посмотри на меня, пожалуйста. Вероника сначала попыталась отвести взгляд, уставившись на трещину в тротуаре, но потом, словно сдавшись под натиском этой тихой настойчивости, медленно подняла на нее глаза. И Бетти увидела в них не просто усталость. Она увидела панический, животный ужас, прикрытый тончайшей пленкой самоконтроля. — Я не знаю, — призналась она почти шёпотом, и голос ее сорвался на высокой, болезненной ноте. Закрыв глаза, она прижалась лбом ко лбу Бетти, и та почувствовала ледяной холод ее кожи. — Би, я так боюсь. Бетти сжала ее лицо в ладонях, ее собственный голос стал мягким, но непоколебимо уверенным, стальным канатом, протянутым над пропастью: — Мы справимся. Ты знаешь это, правда? Она провела большим пальцем по влажной щеке девушки, словно стирая невидимые следы усталости и слез. — Генри сегодня выписывают. Когда вернёмся со школы, он уже будет дома. — Бетти говорила тихо, но твёрдо, вдалбливая каждое слово, как гвоздь, в шаткую стену их реальности. — А Шерил согласилась поехать в рехаб, как только врачи разрешат. Всё наладится. Обещаю. Вероника тяжело дышала, короткие, прерывистые вздохи, словно собираясь с духом, чтобы просто сделать следующий шаг. Несколько секунд она молчала, а потом вдруг, будто пружина, разжалась внутри. Она склонилась вперёд, и ее губы, холодные и чуть дрожащие, нашли губы Бетти. Бетти сначала замерла от неожиданности, ее тело на мгновение окаменело. Но потом, ощутив отчаянную трепетную дрожь в поцелуе Вероники, она закрыла глаза и ответила на него: аккуратно, нежно, но с той же яростной самоотдачей. В поцелуе Вероники было что-то отчаянное, требовательное, голодное, как будто она хваталась за последнее светлое, за единственную соломинку, что осталась в бушующем океане. Она впивалась в Бетти, цеплялась за нее, ища в ее губах воздух, который не могла найти в одиночку. Бетти позволила ей это. Она обняла её крепко, почти больно, удерживая, не давая рухнуть, впиваясь пальцами в ткань ее дорогого пальто. Она ощутила солёный вкус на губах смеси ее слез и слез Вероники, но не разорвала поцелуй, став для девушки и щитом, и опорой, и воздухом. Дыхание Вероники стало чуть ровнее, глубже, судорожные вздохи постепенно утихли, превратившись в прерывистые, но более спокойные вдохи. Она отстранилась лишь на полшага, ее тело все еще вибрировало, как натянутая струна. Пряча лицо в изгибе шеи Бетти, она прошептала, и ее голос был влажным и разбитым: — Спасибо. Бетти лишь крепче прижала её к себе, чувствуя, как бьется ее собственное сердце громко, тревожно, но ритмично. Как барабан, отбивающий такт их общему выживанию. — Я не отпущу, — повторила она шёпотом, губы касались мокрых от слез волос Вероники. Она чувствовала, как та зарывается носом ей в плечо, вцепившись в нее пальцами так, что даже через ткань было больно, как в единственный спасательный круг посреди кораблекрушения. — Я надеюсь, — прошептала Ви, и ее дрожащий голос был едва слышен, потерян в гуле приближающегося утра и громадного, неумолимого мира вокруг.

***

Дверь захлопнулась за Джейн, и в доме воцарилась гулкая, давящая тишина. Эмма осталась одна в стерильной, выхолощенной красоте дома Море Айлс. Воздух, раньше пахнущий лемонграссом и дорогим деревом, казался ей теперь удушающим. Она почти забыла, как выглядит солнце; мир сузился до размеров этой комнаты-аквариума, залитой неестественно-белым светом встроенных потолочных спотов. Еще несколько месяцев назад она не поверила бы, как глубоко, по самую шею, затянет ее это расследование. И что в этот кровавый водоворот вместе с ней попадет Бетти. Надо было забрать ее. Силой тащить, за шиворот, лишь бы вырвать оттуда. Эмма устало тёрла виски, где засела тупая, назойливая боль. Мысли, тяжелые и вязкие, как смола, душили, не давая глотнуть воздуха: Напрасно уехала. Бросила Бетти одну там. Ради чего? Ради папки, которую даже в протокол не внести? Но ведь она не одна там, правда же? Чутьё, старый, испытанный компас внутри, кричало: бежать обратно, в Сторибрук, встать между дочерью и надвигающейся бедой, защитить их всех: и Бетти, и Реджину... Но Эмма гнала эти мысли, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не проясняла сознание. Единственный шанс на спасение был здесь. Добить Голда. Только так. Погруженную в раздумья Эмму выдернул резкий, наглый звонок в дверь, прозвучавший как выстрел в тишине. Сердце ёкнуло, неуместно и глупо надеясь, что это... она. Что Реджина каким-то чудом нашла ее здесь. Эмма медленно подошла к двери, ее босые ноги бесшумно скользнули по холодному паркету прихожей, и открыла. На пороге, окутанная вечерней прохладой, стояла Лили. Она ухмылялась своим хищным, знакомым до боли карибским взглядом, с двумя бутылками темного пива в руках. За ее спиной мигал уличный фонарь, окрашивая ее силуэт в зловещие тона. — Привет, — весело, с вызовом бросила она. — Расслабься, Свон. Ты какая-то напряженная, будто на иголках? — И, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь, плечом задевая косяк. Пряный аромат ее духов: пачули, табак и что-то сладкое, ещё бы Свон разбиралась в духах, тут же заполнил пространство, вступив в диссонанс с запахом дома. — Лили? — Эмма замерла на пороге, невольно сжав холодную металлическую дверную ручку. — Я... не ждала гостей. — Голос прозвучал хрипло, будто она давно не говорила вслух. — Джейн попросила заехать, — пожала плечами Лили, ее ботинки гулко отстучали по полу. Она с грохотом поставила бутылки на столешницу в кухне, оставив мокрые кольца, и принялась шарить по кухонным ящикам, гремя посудой. — Шепнула, мол, у вас тут штормит не по-детски. Ага... где же эта открывалка... — бормотала она, копаясь в идеально рассортированном содержимом, все нарушая и перемешивая. — Верхний ящик слева, — машинально, подсказала Эмма. — Нашла! — Лили торжествующе выудила открывалку и, ловким движением вскрыв бутылку, протянула ее Эмме. Пена брызнула и оставила сливочную полоску на стекле. — Твоё любимое. Небось, забыла, что такое вкус, кроме обжигающей горечи этого черного зелья? — Она кивнула на термос с кофе. — Спасибо, — ответила Свон, ощущая смущение и досаду. Приход Лили был как ураган, выбивающий почву из-под ног. Она сделала глоток. Холодное, чуть пряное, с цитрусовой горчинкой. Всё ещё помнит. Лили пригубила пиво и, как хищница, бесшумно подошла к доске с фотографиями, ее пальцы, унизанные тонкими серебряными кольцами, скользнули по паутине зацепок. — Так что у вас тут за апокалипсис? — спросила она, скользя взглядом по красным нитям и снимкам. Эмма откашлялась, будто возвращаясь из далекого путешествия в свою реальность. — Пытаемся посадить местного наркобарона. Роберта Голда. — Ах да, — протянула Лили, ее пальцы замерли на фотографии доков, где темнели силуэты кранов. — Наслышана. Чистюля. — Она сняла со стены снимок Реджины — тот, где та была на приеме в мэрии, гордая и неприступная. Лили с легким щелчком швырнула фото на стол. — А это его шестерка? Или конкурентка? Эмма резко нахмурилась, глаза вспыхнули зеленым огнем: — Он убил почти всю ее семью! — Она почти нежно притянула фото ближе к себе, пока Лили не умудрилась поставить на него бутылку пива. — Мы в этом уверены. Осталось доказать. Лили присела напротив, развалившись в кресле, и поставила бутылку на стол с твердым стуком. — И ты об этом знаешь, потому что... — Она приподняла бровь, изучая Эмму с ног до головы, будто пытаясь разглядеть следы чужого влияния. — Потому что я видела, что он с ней сделал! — Эмма осторожно, почти с нежностью, разгладила мятую фотографию. Ее голос дрогнул, выдав всю накопленную усталость и ярость. — Жила там. Знаю ее. — Погоди... — Лили оживилась, ее взгляд стал хитрым, заинтересованным. — Твоя Бетти же... с ее дочкой, да? Вероникой? — Да, — коротко кивнула Эмма, сжав бутылку так, что стекло затрещало. — А что она тебе рассказывала? — в голосе прозвучала материнская тревога. Лили ухмыльнулась, довольная эффектом. — Маякнула как-то ночью. Спрашивала, как понять, что влюбилась. — Она сделала долгий глоток. — Мило. Трогательно. Почти заставляет поверить в любовь. Эмма хмыкнула, пряча раздражение за горлышком бутылки. — Как будто ты эксперт в вопросах вечной любви. — Это не я тогда сбежала, Свон, — спокойно, без упрека, просто как констатацию факта, напомнила Лили. Эмма нахмурилась. Прошлое это почти запретная, болезненная тема, шрам, который ноет при смене погоды. — Не будем, — отрезала она, и в голосе зазвенела сталь. Поставила полупустую бутылку, откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди классический защитный жест. — Ты здесь по делу. Голд. — Ты первая начала, — пожала плечами Лили, ее взгляд скользнул к фото Реджины, будто прикидывая его ценность. — Как начала, так и закончила, — резко, почти свирепо оборвала ее Эмма. Пейдж усмехнулась, ее взгляд, томный и насмешливый, вновь вернулся к Эмме: — Ты с ней спишь, да? — спросила она прямо, без обиняков, наслаждаясь смущением на лице подруги. Эмма ощутила, как по спине пробежали мурашки гнева, а щеки запылали. — Это не твое дело, — холодно выдохнула она, и слова повисли в воздухе, как кристаллики льда. — С кем я сплю. — Значит, спишь, — довольно протянула Лили, растягивая слова. — Молодец. Рада за тебя. А как же наш священный принцип, выбитый на скрижалях? «Никогда не смешивать работу с личным»? Сдается, он дал трещину, да? — Мы... — Эмма замялась, ее щеки горели. — Не... это не так... — О, Боже, — Лили округлила глаза с преувеличенным, театральным ужасом. — Только не говори, что ты в нее влюбилась, Свон! По-настоящему! Эмма медленно выдохнула, ее пальцы так впились в кожаную обивку подлокотников, что побелели костяшки. — Лилит, — произнесла она с ледяной, режущей четкостью, намеренно используя полное имя. — Моя личная жизнь закрыта для обсуждения. Особенно с тобой. — Ох, прости, мисс Секретность, — Лили развела руками в фальшивом, почти шутовском извинении, но в ее темных глазах искрила откровенная издевка. — Ну а как я могу бросить старую подругу в аду ее собственного выбора? — Она сделала ядовитый акцент на последних словах. — Отлично, — Эмма стиснула зубы, чувствуя, как волны усталости и гнева накатывают с новой силой. — Тогда работаем. Рассказывай, что у тебя есть по Голду.

***

Эмма устало откинулась на спинку стула, слыша, как хрустят позвонки. Она разминала онемевшие, закаменевшие плечи, но напряжение не отпускало, будто на них лежала невидимая гиря. Гул дома Моры — скрип половиц, гудение холодильника — давно растворился в нарастающем внутреннем гуле тревоги. Низком, неумолимом, как шум прибоя перед штормом, который звучал теперь прямо у нее в висках. Ее взгляд, замыленный от бессонницы и синего свечения экрана, бессмысленно скользил по доске: холодная улыбка мистера Голда, расплывчатые тени его подручных, сложное переплетение нитей, что вели прямиком к порогу мэрии и к семье Миллс. Дистанция. Профессионализм. Объективность. Эти мантры, выученные когда-то наизусть, теперь рассыпались в прах, как труха. Теперь всё было по-настоящему. С того самого первого шага по брусчатой мостовой Сторибрука, пахнущего океаном и старой тайной, мир не просто сдвинулся с оси — он перевернулся. А с приходом Лилит... ставки взлетели до небес, а игра приобрела личный, ядовитый оттенок. Эмма больше не вела дело мистера Голда. Она вступила в войну. Войну за Реджину. За Бетти. За Генри. За каждый проклятый и ставший таким родным камень этого города. Взгляд ее намертво прилип к фотографии Реджины. Строгий профиль, подобранные волосы, сдержанная, почти невидимая полуулыбка, что таилась в уголках губ. И карие глаза, хранящие тот самый несгибаемый огонь, что так внезапно и безрассудно обжег Эмму изнутри. Пара дней. Всего пара дней с момента отъезда, а ее уже физически тошнило от тоски по ее ледяному величию, по язвительным, отточенным уколам, по... этой чертовой молчаливой заботе, что выражалась в лишней чашке кофе, поставленной на стол. Она судорожно, с присвистом вдохнула, пытаясь сбить накатившую горькую волну. Не сейчас. Расследование. Фокус. — Ладно, — прошептала она в гнетущую тишину комнаты, и ее голос прозвучал хрипло и непривычно громко. Она стиснула кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Острая боль ненадолго прояснила сознание. — Глубже. Надо копать глубже. Джейн, была права: начать с последнего дня Дэниела Спирита. В таких делах пыль под ногтями, крошечные осколки повседневности, важнее громких улик: во сколько ушел из дома, в какой кофейне купил тот самый латте, чья тень мелькнула в зеркале заднего вида... Если Голд стоял за аварией, его крысы должны были оставить следы. Никто не умеет быть невидимкой до конца. Эмма резко схватила телефон. Холодный стеклянный корпус скользнул в потной ладони. Один резкий, разрывающий тишину гудок – и на том конце послышался хриплый, знакомый голос: — Риццоли. — Джейн, мне нужна вся информация по Спириту, — голос Эммы был хриплым от напряжения, но обрел стальную твердость. — День аварии. Минута в минуту. Я знаю официальную сводку, мне нужна подноготная. Мусор, который отсеяли. Соседи, камеры, чек из заправки. Можешь дать доступ к камерам в тот день? Тяжелая, густая пауза на другом конце. Эмма почти слышала, как Джейн трет переносицу. — Окей, — наконец ответила она, и в ее голосе послышалось неодобрение, смешанное с пониманием. — Выкопаю, что смогу. Скину. Но, Эм... Еще одна пауза, густая, как бостонский смог. — Время у нас в обрез. И я думаю, твой отъезд из Сторибрука не останется незамеченным. Он почует неладное. Начнет действовать. Активнее. Эмма опустила голову, ее пальцы снова впились в виски, пытаясь размять навязчивую, пульсирующую боль. — Чувствую, — выдавила она, и слова прозвучали как стон. — Только... черт возьми, будь осторожней, Джейн. Я не переживу, если из-за этой затеи появится еще одна жертва. — Осторожность – мое второе имя, — сухо, беззлобно усмехнулась Джейн. Характерный щелк разрыва соединения прозвучал как приговор. Эмма швырнула телефон на стол. Тот отскочил и со звоном ударился о термос. Она закрыла глаза, но за веками танцевали красные нити и холодные глаза Голда. Гнетущая, почти физическая тяжесть ответственности давила на плечи, вдавливая в кресло, сливаясь с тишиной пустого дома.

***

Воздух в забегаловке был густым и спертым, пахшим старым маслом, хлоркой и тоской. Они сидели в угловой кабинке с липким столом, заваленным бумагами, картами и пустыми бумажными стаканами. Жирный свет неоновой вывески за окном отбрасывал на стены болезненно-розовые блики. Лилит, не отрываясь от папки, методично, с хищной точностью, разбирала добытую информацию. Эмма, стиснув челюсти, ненавидела эту необходимость — полагаться на других, на ее старое, невысказанное. Но выбора не было. И Пейдж... она работала с какой-то хладнокровной, почти личной яростью, будто Голд когда-то пересек ее дорогу и теперь должен был за это заплатить. — Вот наш козырь, — Лилит резко щелкнула отточенным ногтем по размытой фотографии невзрачного мужчины в кепке. Бумага была мятая, с желтизной по краям. — Терри «Паук» Барнс. Старая, проверенная гвардия Голда. Решал «вопросы», которые пахли слишком грязно даже для его шефа. И ключевая ниточка... — ее палец, унизанный тонкими кольцами, уперся в строку старого оперативного отчета, — его плотные, очень настойчивые переговоры с Корой Миллс. За пару недель до той самой аварии. Эмма почувствовала, как ледяная игла медленно вонзилась ей под ребра и застыла там. — Барнс? Какая связь? — ее голос прозвучал приглушенно, будто ее душили. — Голд не марает рук, ты это знаешь, — Лилит отхлебнула из своего стакана холодную, горькую жижу, что когда-то была кофе, не моргнув. — Барнс был его грязными руками. Шантаж, подкуп, «несчастные случаи» под ключ. И именно он, по наводкам, вел переговоры с Корой. Очень, очень настойчивые переговоры. «Сделка»? Эмма мысленно перевела. Шантаж. Угрозы. Что они хотели выжать из Реджины тогда? Использовать как пешку? Сделать ее своей? Лилит наклонилась ближе через стол, ее голос упал до низкого, опасного шепота, едва слышного под грохот посуды с кухни и шипение гриля: — Похоже, Голд хотел подобраться к Коре через ее самое уязвимое место. Через дочь. Через Реджину. Сделать ее рычагом давления на мамашу. Страх за единственную семью – сильнейший мотиватор. А мэрия и все ее ресурсы... — Лилит метнула на Эмму значительный, колющий взгляд, — были для него лакомым куском. Голд не уличный бандит, Эмма. Он паук. И его сеть покрывает всё. Каждый дом. Каждую семью. Эмма ощутила, как под столом сжимаются ее кулаки, ногти впиваются в кожу ладоней. Пазл складывался с жуткой, неумолимой ясностью: пожар в мэрии, загадочная смерть Дэниела, это давление на Кору... Все дороги, все эти алые нити на карте, вели прямиком к Реджине. Не к случайной жертве. К главной мишени. — Зацепки по Барнсу? — спросила Эмма, и ее собственный голос прозвучал для нее чужим, подозрительно ровным и холодным. Лилит пролистала несколько страниц, шурша бумагой. — Бывший адрес. Уже пустышка. Слинял, как сквозь землю. Но у меня есть кое-какие... источники. Через день-два выйду на след. Он не сможет прятаться вечно. — Хорошо, — Эмма резко, почти рубяще кивнула. — Найти его. До того, как он станет очередным призраком в этом деле. Тишина повисла между ними густая, липкая, как сироп. Ее нарушал только назойливый гул холодильника-витрины. Лилит отложила папку, откинулась на спинку кресла и уставилась на Эмму. Ее взгляд стал пристальным, почти колючим, будто она пыталась прочитать мелкий шрифт на самой душе подруги. — Ты уверена насчет Реджины? — спросила она наконец, тихо и безжалостно прямо. — Очевидно же, для тебя это давно не просто работа. И даже не просто дело. Эмма почувствовала, как ее горло сжала знакомая ледяная удавка. Она сглотнула и откашлялась, чтобы скрыть дрожь. — Это дело о Голде, — прозвучало глухо, как эхо из склепа. — Только о Голде. Всё остальное... не важно Лилит не стала спорить. Она не стала ухмыляться. Она лишь медленно, с сожалением, покачала головой, и ее темные глаза стали серьезными. — Тогда смотри в оба, Свон. Паук всегда чувствует, когда в его сеть попалась крупная, ценная муха. И он уже плетет новую, особую нить.

***

После школы, как и договорились с Реджиной, Бетти и Вероника направились в больницу. Воздух в палате Шерил был густым, сладковато-приторным, с нотами пудры и разложения, который источали свежие, до противоестественности алые лилии, стоявшие на тумбочке. Бетти с трудом подавила порыв чихнуть – этот парфюмерный удар, смешиваясь с едкой больничной стерильностью и запахом моющих средств, въедался в слизистую, вызывая спазм в горле и легкую, подкатывающую тошноту. На фоне белоснежных, накрахмаленных до хруста простыней лицо Шерил казалось еще более бледным, прозрачным, как фарфоровая кукла, забытая на морозе. Синеватые прожилки на веках были похожи на трещинки на глазури. Но дыхание было ровным, механическим, а черты лица, на удивление, спокойными, застывшими в отрешенном покое. Арчи сидел рядом, его крупная ладонь бессознательно сжимала и разжимала складки одеяла на ее неподвижной груди, взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в пустоту за стенами палаты, и казалось, он вообще не дышит. — Привет, — выдохнула Бетти, осторожно касаясь его плеча, ощущая под пальцами напряженный, как камень, мускул. Она боялась разбить хрупкое равновесие тишины, но еще больше боялась, что он сейчас рассыплется. Арчи вздрогнул всем телом, будто возвращаясь из далекого, ужасного путешествия. Его глаза, когда он обернулся, были стеклянными, невидящими. — О... Привет. Не услышал, — его голос звучал глухо, осипшим от многодневного молчания, будто ржавый гвоздь по стеклу. — Мы за тобой, — врезалась Вероника, ее тон был привычно четким, отточенным, как удар хлыста, но в глубине темных зрачков плавала неприкрытая тревога. Она взяла его за локоть, легко, но с таким давлением, что не оставалось сомнений – сопротивляться бессмысленно. — Мама ждет. Уже все приготовила. В этот момент дверь скрипнула, впуская в и без того сжатую до предела атмосферу палаты Августа. Он держал в руке бумажный стаканчик, из которого тянулся слабый пар, но сам казался ледяным. Тени под его глазами были фиолетовыми, почти черными, плечи ссутулены под невидимым грузом. Он был олицетворением измотанности, выжатой до последней капли тряпки, и не скрывал этого даже перед ними. Арчи инстинктивно напрягся, вцепившись пальцами в грубую шерсть своего свитера, костяшки побелели. — Я не пойду... — прорвалось у него, голос сорвался на низкий, животный хрип, полный немой ярости и отчаяния. — Арчи. — Одно слово Августа прозвучало как приказ, отголосок былой командирской власти, но в нем не было привычной стали, только тяжелая, как свинец, усталость и... безмолвная, отчаянная просьба. — Врачи говорят, кризис миновал. Ей нужен покой. А тебе хотя бы воздух. Чистый воздух, сынок. Арчи метнул взгляд на сестру: на ее неподвижное, словно изваянное из воска лицо, на алые, почти кровавые, лилии, что казались кричащим пятном в этой белизне. Потом на отца, чья тень легла на край кровати, поглощая последние проблески света. Молчание повисло густым, липким туманом, им становилось трудно дышать. — Пойдем, — повторила Вероника, и в этот раз ее голос смягчился, стал почти материнским, обволакивающим. — Хоть на час. Обещаю, вернемся, если... — Она не договорила, закусив губу, но ее пальцы, тонкие и холодные, крепче впились в его руку, словно пришивая его к реальности. Словно камень сорвался с горы, Арчи встал. Медленно, неохотно, со скрипом, будто каждое сухожилие protestовало против движения. Снял с вешалки свою потертую куртку, пахнущую дымом и осенним ветром, не надевая, лишь перекинул через плечо. Бросил последний, режущий взгляд на Шерил – не прощающийся, а скорее вырывающий кусок себя и оставляющий его здесь, у этой белой кровати. И молча, как автомат, пошел к выходу, не оглядываясь, спиной к отцу. Бетти задержалась на мгновение, ее взгляд упал на Августа. Он уже отвернулся, его широкая ладонь легла на неподвижную руку дочери, и это прикосновение было таким бережным, таким безмерно уставшим. Последнее, что она услышала перед тем, как дверь закрылась – негромкий, сдавленный, разбитый шепот, обращенный в никуда: — Держись, солнышко. Мы рядом. Всегда. Коридоры поглотили их, затянув в свой бесконечный, бездушный лабиринт из выцветших белых стен, мерцающих ламп дневного света с их противным гудением и приглушенного гула чужой, незнакомой боли. Шаги отдавались эхом в пустоте, гулко и одиноко. Арчи шел сгорбившись, его куртка беспомощно болталась на согнутой руке, а сам он казался внезапно маленьким, потерянным и бесконечно хрупким посреди этого безразличного царства страданий. Бетти без слов придвинулась ближе, ее плечо плотно, по-сестрински, уперлось в его. С другой стороны Вероника сделала то же самое – ее шаг стал короче, подстраиваясь под его понурый, спотыкающийся шаг, ее каблуки отстукивали новый, общий ритм. И Арчи, словно почувствовав этот молчаливый, живой мост поддержки, едва заметно, но выпрямил спину. Они шли не просто рядом – они образовали живой, дышащий щит, тихий, но нерушимый. Не идеальная, не цельная семья. Искореженная шрамами, пропитанная болью. Но их семья. Здесь и сейчас. У самых стеклянных, грязных от отпечатков пальцев дверей выхода, где уже виднелись густеющие сумерки и первые, робкие искры далеких звезд, Бетти легонько, но решительно сжала его холодные, почти ледяные пальцы. — Выдыхай, — тихо прошептала она, и это было больше, чем просто слово. Это был пароль, пропуск обратно к жизни. — Мы с тобой. Арчи не сказал ничего. Только кивнул, коротко, резко, будто рубя воздух подбородком. И его пальцы, большие и сильные, вдруг сжали их руки в ответ – с такой отчаянной, животной силой, словно они были его единственным якорем в бушующем, готовом поглотить его море горя. Вероника распахнула тяжелую дверь. Навстречу им, в лицо, хлынул холодный, живой, соленый от океанского бриза ветер, пахнущий свободой, ночной прохладой и бесконечностью. И над ними, в проясняющемся бархате неба, уже зажигались первые, ясные и безразличные к их боли звезды. Арчи, Бетти и Вероника переглянулись – один краткий, молниеносный, понимающий до дрожи взгляд. В нем было все: и боль, и страх, и усталость, и та неистовая, звериная воля, что заставляет делать следующий шаг, когда кажется, что сил уже нет. И вместе, плечом к плечу, сплетясь в единое целое, они шагнули из душного царства тишины, лекарств и боли в объятия наступающей, непредсказуемой ночи.

***

Дом Миллс встретил их не просто тишиной, а гнетущей, звенящей пустотой, будто после взрыва. Воздух стоял неподвижный, пропахший дорогой пылью и вымороженным отчаянием. Ужин прошел как сквозной сон: картофель остывал на тарелках жирными, неаппетитными комками, вилки беспомощно скользили по еде, производя единственный скрежещущий звук в гулкой тишине. Слова застревали в горле, тяжелые и ненужные. После все растворились в своих убежищах, как призраки. Реджина заперлась в кабинете с бумагами – жалкой, бумажной заменой тому контролю над хаосом, что ускользал сквозь ее пальцы с каждой минутой. Спустя пару часов, когда тени в холле стали особенно густыми и зловещими, сползая со стен, как черные чернила, вниз по лестнице сорвался сдержанный, прерывистый шепот и торопливые, крадущиеся шаги. Бетти и Вероника, завернутые в огромные, сползающие теплые свитера, суетились у массивной дубовой двери, их движения были резкими, поспешными, полными тайны. — И куда это вы, на ночь глядя, собрались? — Сухой, как шелест осеннего листа, но отточенный голос Реджины разрезал тишину, как лезвие. Она стояла в узком проеме двери кабинета, освещенная сзади единственной узкой полосой желтого света, что выхватывала из мрака ее строгий силуэт. Руки были крепко скрещены на груди – немой вопрос и попытка сдержать дрожь, что пряталась глубоко внутри. Вероника вздрогнула всем телом, как пойманная на месте преступления, резко обернувшись: — Ну ма... Бетти обещала Генри новые комиксы. Он все уже до дыр зачитал. Просто... подбодрить его хотим. — И это не подождет до утра? — Бровь Реджины медленно, невероятно выразительно поползла вверх, а ее взгляд, острый и безжалостный, прилип к Бетти, выискивая в ее потупленном лице что-то помимо невинных комиксов. — Ему... тяжело, — тихо, почти выдохом, прозвучало от Бетти. Она отводила взгляд, яростно теребя грубый кожаный ремешок своего рюкзака. — Хорошая история... она как друг в темноте. Напоминает, что герои падают, иногда очень больно, но всегда встают. И ошибки... они не стирают всего хорошего, что было. Особенно если есть те, кто продолжает верить. Реджина замерла. Слова Бетти, тихие и искренние, ударили прямо в незащищенную цель, в ту самую старую, гноящуюся рану вины, которую она носила в себе, не решаясь подойти к собственному сыну после тех проклятых шахт. Молчание повисло между ними тяжелым, бархатным занавесом, сквозь который слышалось лишь прерывистое дыхание Вероники. — На мотоцикле всего пять минут, — бросила Вероника, пытаясь разрядить напряжение, но ее голос прозвучал фальшиво, чуть выше и пронзительнее обычного. Взгляд Реджины, неотрывно следящий за Бетти, вдруг заострился до предела, стал пронзительным, почти рентгеновским, видящим насквозь. В нем читалось не просто раздраженное неодобрение. Там, в глубине зрачков, мелькнуло и погасло что-то иное. Пугающе знакомое. Глубоко личное. Предостерегающее, как боль от старого ожога. Бетти, почувствовав вес этого взгляда на своей коже, инстинктивно отшатнулась к двери, ее спина с глухим стуком уперлась в холодное, неподатливое дерево. — Нет, — отрезала Реджина, и в ее тихом голосе внезапно зазвенела сталь, холодная и неоспоримая. — Этот железный монстр сегодня отдыхает. Пешком. И чтобы я видела вас здесь через час. Понятно? — Да, конечно, мы просто прогуляемся, — поспешно, почти захлебываясь, согласилась Бетти, ловя этот колючий, прожигающий взгляд и чувствуя, как по ее спине бегут ледяные мурашки. Что-то было не так. Что-то щелкало в воздухе, как запах озона перед грозой. Вероника лишь резко кивнула, дернула массивную дверную ручку, и створка с глухим скрипом отворилась: — Мы быстро. Туда и сразу обратно, мам, — бросила она уже на ходу, выскальзывая в охватившую их влажную, почти ледяную прохладу ночи. Бетти кинулась следом, подгоняемая внезапным страхом, но низкий, властный голос Реджины остановил ее на самом пороге, словно невидимая стена: — Бетти. Блондинка обернулась, сердце колотясь где-то в горле. Реджина стояла в полосе света из кабинета, ее лицо было наполовину скрыто бархатной тенью, что придавало ее чертам что-то призрачное и трагическое. Глаза, темные и нечитаемые, впивались в нее, пытаясь разгадать какую-то свою загадку. — Ты... как? — спросила Реджина, и в этом простом, бытовом вопросе вдруг прорвалась непривычная, сбивчивая, почти неуместная мягкость. Она сделала маленький, неслышный шаг вперед, сокращая дистанцию, но не ту гигантскую пропасть, что лежала между их мирами. Бетти замерла, сжимая лямку рюкзака так, что тонкие костяшки ее пальцев резко побелели под кожей: — Да... нормально. Просто... — голос ее оборвался, став беззащитным и юным. Реджина тихо, почти бесшумно выдохнула, и тень на ее лице сгустилась, стала почти осязаемой: — Я знаю. Эмма... она сказала мне. О той перестрелке. Тогда. Бетти резко вскинула голову, глаза округлились от искреннего, неподдельного потрясения. Она не знала. Не знала, что Реджина в курсе их старой, незаживающей боли, того шрама, что навсегда разделил ее жизнь на «до» и «после». — Она... не звонила тебе? — спросила Реджина, внимательно следя за каждой микрореакцией, за каждым нервным подергиванием на лице девушки, как следователь на допросе. Бетти молча, с усилием покачала головой, губы плотно сжались в тонкую белую ниточку. — Мне тоже, — тихо, будто признаваясь в слабости, проговорила Реджина, ее взгляд скользнул куда-то мимо, в темноту холла, в свое собственное прошлое. — Но... она же в порядке? Ты знаешь что-нибудь? Хоть что-то. — Да... — тень усталой, печальной улыбки коснулась губ Бетти. — Лили писала. Они виделись. Мама... вся в этом своем расследовании. Как всегда. При имени "Лили" веки Реджины едва заметно дрогнули. Почти неощутимая судорога пробежала по ее скуле. Уголок идеально подведенного рта подался вниз, будто она поймала на языке горький, знакомый привкус. Сотню вопросов, упреков, предупреждений можно было задать в этот миг. Но нет. Не сейчас. Не этой девочке, стоящей на пороге ночи с тенью старой, как мир, материнской боли в слишком взрослых глазах. — Хорошо, — коротко кивнула Реджина. Ее рука, изящная и сильная, вдруг поднялась и легла на плечо Бетти – касание было неожиданно теплым, живым, почти материнским, и от этого еще более тревожным. — Догоняй Веронику. И... не задерживайтесь. Ночь на улице не для вас. Бетти кивнула, глотая комок в горле. Ее пальцы на мгновение, короткое и стремительное, сомкнулись поверх руки Реджины – не сжимая, просто... благодарно, ища опоры. И прежде чем Реджина успела что-то понять или сказать, девушка выскользнула в ночь, растворившись в темноте, как призрак. Реджина осталась стоять в дверном проеме, рука, только что лежавшая на плече Бетти, медленно, тяжело опустилась. Она смотрела в черный, бездонный квадрат открытой двери, в ту ночь, что унесла девочку, и в ее глазах читалось не привычное всемогущество, а глубокая, тревожная задумчивость, смешанная с щемящим предчувствием. Как будто она увидела в этой ночи, в этой юной отчаянной решимости, что-то пугающе знакомое. Отражение себя самой, много лет назад, стоящей на таком же пороге. И это зрелище было страшнее любого открытого противодействия.

***

Когда девушки добрались до лофта, воздух внутри был спертым и неподвижным, словно его никто не вдыхал целую вечность. Бетти сразу же ушла в свою комнату за комиксами для Генри, ее шаги гулко отдавались в тишине. Вероника не последовала за ней. Она осталась в гостиной, и ее ноги подкосились, медленно оседая на мягкую кожу дивана, словно кости превратились в воду. Миллс уставилась в бездонную, зеркальную черноту выключенного экрана телевизора, но взгляд ее был пуст, устремлен куда-то сквозь стену, в давно забытый, но вернувшийся кошмар, что подступал к горлу кислым комом. Через несколько минут Бетти вернулась, прижимая к груди стопку ярких, кричащих обложек, пахнущих глянцевыми потертыми страницами. Она замерла на пороге, леденящее предчувствие, острое и знакомое, сковало ее движения, как панцирь льда. Вероника сидела неподвижно, как изваяние из белого мрамора, лишь мелкая, неконтролируемая дрожь в сцепленных на коленях пальцах, впившихся друг в друга так, что кожа вокруг ногтей побелела. Что выдавало бурю, бушующую внутри. Бетти бесшумно, как тень, опустила комиксы на стеклянную поверхность журнного столика, и легкий стук прозвучал как выстрел в тишине. Она опустилась рядом, диван пружинно, жалобно вздохнул под ней. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она медленно, будто приближалась к дикому, раненому животному, положила ладонь на напряженное, как тетива, бедро подруги, ощущая сквозь тонкую ткань джинс лихорадочную дрожь. — Ви... — выдохнула она, тихо, пытаясь поймать ее беглый, избегающий взгляд, поймать и удержать. — Посмотри на меня. Вероника вздрогнула всем телом, веки дрогнули, и фокус мучительно вернулся в карие глаза, наполненные такой немой, бездонной болью, что у Бетти перехватило дыхание, защемило в груди. Ни слова. Только резкое, порывистое движение – ее рука, холодная и влажная, накрыла ладонь Бетти, и пальцы впились в ее кожу с отчаянной, почти болезненной силой, словно цепляясь за край пропасти. И затем последовал стремительный, жгучий, нечленораздельный поцелуй. Не просьба. Не ласка. Это был крик, вырвавшийся наружу. Голодный, отчаянный, полный немыслимой тоски и ярости на весь мир. В нем был вкус крови, она прикусила губу, сдерживая рыдание. Бетти ответила инстинктивно, все ее тело вспыхнуло, отозвалось на этот безмолвный зов, но тревога глухим, набатным колоколом била внутри, предупреждая об опасности. Она мягко, но неотступно отстранилась, ладони легли на горячие, влажные от слез щеки Вероники, ощущая под пальцами пульсацию в висках. — Вероника, — прошептала она, их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось – горячее, прерывистое, сдавленное рыданиями Вероники и более ровное, но не менее взволнованное Бетти. — Поговори со мной. Пожалуйста... Я не могу... Миллс лишь отрицательно, с отчаянием мотнула головой, челюсти сжались в каменную, непробиваемую линию, будто каждое слово, каждая признательность грозили разорвать ее изнутри, выпустив наружу нечто ужасное и неконтролируемое. Ее пальцы снова вцепились в грубую ткань джинсовки Бетти, с силой притягивая обратно, губы снова нашли ее – требовательные, почти злые, отчаянные в своей попытке заткнуть эту боль, эту пустоту, этим единственным известным ей сейчас способом – физическим ощущением, которое должно было перекрыть душевное. — Ви... — хрипло, сквозь прикосновение, выдохнула Бетти, чувствуя, как ответная дрожь бежит по ее собственным рукам. На губах такой знакомый соленый, горький привкус. Слезы. Те же самые, что и утром. Все те же, бесконечные. Вероника прижалась к ней всем телом, скуля, глухо, по-детски беспомощно, пряча лицо в шее Бетти, в ее волосах, как ребенок, ищущий спасения от ночного кошмара, вцепляясь в нее как в единственный якорь. — Би... просто... — голос надломился, стал тонким, чужим, сорванным. — Дай мне почувствовать... хоть что-то кроме этого. Кроме этой пустоты. Пожалуйста... Я не могу... Бетти медленно, с невероятным усилием отодвинула ее, ровно настолько, чтобы видеть глаза. Бездонные. Наполненные таким отчаянием, такой немой, животной мольбой о спасении, о подтверждении, что она жива, что сердце Бетти больно, до тошноты сжалось в груди. Она нежно, почти с благоговением обвела пальцами ее лицо, большими пальцами стирая мокрые, горячие дорожки слез. И сама потянулась к ней. Поцелуй на этот раз был совсем другим. Мягким. Медленным. Терпеливым. Как убаюкивание испуганного, затравленного зверька. Как обещание, которое нельзя произнести вслух. Вероника всхлипнула, рывком, прямо в ее губы, но не отстранилась. Только обвила Бетти руками, прижимаясь еще сильнее, впитывая ее тепло, ее устойчивость, ее верность, как единственную твердь в рушащемся, трескающемся по швам мире. В комнате не осталось звуков, кроме их сбивчивого дыхания, прерываемого всхлипами, и монотонного, навязчивого тиканья старых часов в прихожей, отсчитывающих секунды этого хрупкого перемирия с болью. В этом поцелуе было все: страх, одиночество, надежда, и глухая, отчаянная мольба о забвении, пусть даже кратком. Бетти не торопила. Не требовала слов, которые не могли родиться, застряв в горле комом страха. Она просто держала. Руками. Теплом своего тела. Своим непоколебимым присутствием. Столько, сколько требовала разбитая, истерзанная душа Вероники, чтобы хотя бы на мгновение, на одно это хрупкое мгновение, убедиться, что она не одна. Что ее кто-то держит, не давая упасть в бездну. Когда дрожащие, неуверенные пальцы Вероники наткнулись на холодную металлическую молнию на ее джинсах, Бетти не отпрянула. Не замерла. Она помогла. Скользнула рукой навстречу, сбрасывая грубую, пахнущую улицей ткань на пол с тихим шуршанием. Словно сбрасывая последние остатки страха, сомнений, условностей, правил этого жестокого мира. Позволяя инстинкту, этой глубинной, животной потребности в спасении и спасении, в подтверждении жизни, вести их сквозь темноту, что сгущалась за окнами. Они двигались медленно, неуклюже, спотыкаясь о собственные тени, о разбросанную одежду, о края мебели. Не в порыве страсти, а как утопающие, слепые и оглохшие, цепляющиеся друг за друга в бушующем, ледяном море. Каждое прикосновение было попыткой удержаться, вбить якорь в последние крупицы рассудка, вернуть ощущение плоти, чтобы не разлететься на атомы. Каждый поцелуй был глотком воздуха, коротким, прерывистым, спасительным. Бетти чувствовала под ладонями горячий, шелковистый муар кожи Вероники, как замирало и срывалось ее дыхание на каждом вздохе, как слезы – теперь уже не истеричные, а тихие, освобождающие, катившиеся по вискам и оставлявшие влажные дорожки на хлопке подушки. Боль, паника, ужас – все отступило, уступив место хрупкому, дрожащему, выстраданному покою. Они смывали боль друг с друга губами, пальцами, тихими стонами, в которых было больше облегчения, чем страсти. Они забыли. О времени. О городе-призраке за окном. О тревогах, что поджидали за дверью. Был только шепот кож, прерывистые, горячие вздохи в темноте, сцепленные, не желающие отпускать пальцы, и тепло, растекающееся глубоко внизу живота, там, где они были единым, цельным, неразделимым целым, убежищем друг для друга. Позже, лежа рядом, кожа к коже, конечности переплетены так, что не понять, где чья рука, чья нога, Бетти слушала, как дыхание Вероники постепенно выравнивается, углубляется, становясь тяжелым и ровным. Ее рука все еще мертвой, но уже не такой отчаянной хваткой сжимала ладонь Бетти, будто боясь, что та растворится в утреннем воздухе, если отпустить хоть на миг. Бетти легко, как перышком, провела кончиками пальцев по ее спутанным, влажным от пота и слез волосам, распутывая узлы. — Я здесь, Ви, — прошептала она, губы коснулись горячего виска, впитавшего в себя всю горечь ночи. — Я никуда не уйду. И в ответ, сквозь дремотную, умиротворенную дымку, донеслось едва уловимое, разбитое, но уже без той ледяной пустоты: — Спасибо...

***

Осеняя ночь, тяжелая и влажная, опустилась на улицы Сторибрука, вдавив город в землю. Ветер, резкий и порывистый, резал открытые участки кожи, как лезвием, вырывая последние капли тепла, пока Бетти и Вероника брели по пустынным, омытым дождем тротуарам. Их гулкие, неуверенные шаги отдавались эхом от мокрого, отполированного до черного зеркала асфальта – единственный живой звук в давящей, мертвой тишине, что окутала город, как саван. Казалось, сам воздух замер, напрягшись и затаив дыхание в ожидании неминуемого удара. Короткая прогулка. Всего лишь отнести комиксы. Жалкая попытка отвлечься, убежать от давящей тяжести дома Миллс. Но невидимая, туго натянутая струна тревоги вибрировала между ними, ее тонкий, болезненный гул ощущался кожей. Она висела в промозглом воздухе густым, едким электричеством, готовым вспыхнуть в любой миг. Бетти украдкой, сквозь влажную пелену усталости, ловила острый профиль Вероники: та шла, уткнувшись в глубокую тень капюшона, руки глубоко в карманах, сжатые в кулаки, а рот сжат в одну жесткую, безжизненную линию. Одинокий, отчаянный островок в ледяном океане одиночества. Они свернули за знакомый угол, где фонарь мигал, как предсмертная агония, и мир взорвался. Черный фургон, громадный, неуклюжий, как гроб на колесах, с глухими, тонированными в сплошную черноту окнами, вырвался из ниоткуда, из самой гущи теней. Визг тормозов, пронзительный и животный, взрезал тишину, как нож, резина вгрызлась в мокрый асфальт всего в метре от них, выбросив веер брызг грязной воды. Бетти инстинктивно, всем телом, швырнуло назад, сердце дико, один раз ударило в ребра, вышибая воздух. Вероника резко, с коротким вскриком, дернулась к ней, заслоняя собой, ее рука выбросилась вперед в бесполезном, но инстинктивном жесте защиты. Дверь грузовика с лязгом, оглушающим в этой тишине, распахнулась, и из черного зева повалил запах машинного масла и старого страха. Двое. Безликие. Черные, непромокаемые куртки. Черные бейсболки, натянутые на самые брови. Движения резкие, экономные, отработанные до автоматизма, как у машин для убийств. Холод, исходящий от них, сгустился вокруг, стал осязаемым, липким. — В салон! Быстро! — рык первого, низкий и хриплый, обрушился на них, и грубая, в мозолях лапа впилась в тонкое запястье Бетти, сжимая кости с такой силой, что хрустнули суставы. Адреналин, горький и стремительный, взорвался в жилах, заставив кровь петь. Крик, дикий, первобытный, рванулся из горла Бетти, но грубая, липкая полоса скотча с хлюпающим, отвратительным звуком прилепилась к ее губам, запечатав ужас и слова внутри, оставив лишь глухое, задыхающееся бульканье. Вероника кинулась вперед, ее пальцы, тонкие и острые, вцепились в руку мужчины, царапая кожу, пытаясь отодрать его от Бетти, но второй, молчаливый и массивный, врезался в нее плечом, как живой таран, отшвырнув к кирпичной стене. Девушка ударилась о грубую кладку с глухим стуком и осела на землю, не в силах подняться, лишь ее взгляд, полный немого, всепоглощающего отчаяния, был пригвожден к Бетти. — Беги! — мозг Бетти яростно кричал Веронике, но ее собственный рот был наглухо заклеен, а на языке расползалась тошнотворная горечь клея и собственного страха. Ее тащили. Жестко. Безжалостно, как мешок с мукой. К зияющей пасти фургона. Ноги заплетались, подкашивались, скользили по мокрому асфальту. Один кроссовок слетел с ноги, остался лежать на тротуаре, жалкое свидетельство борьбы. Лоб с глухим, костяным хрустом стукнулся о холодный, обледеневший металл дверного косяка, когда ее швырнули внутрь. Она ударилась о ребристый, ледяной пол, пахнущий бензином и ржавчиной. Голова заныла, взорвавшись болью. Следом, грубо, без всякой осторожности, бухнули и Веронику, свернувшуюся калачом от боли, ее тело мягко, тяжело шлепнулось рядом, и Бетти почувствовала это касание, это последнее доказательство, что они еще вместе. Секунды. Всего лишь секунды. Грубые, колючие веревки впились в ее запястья, в лодыжки, затягиваясь туго, до хруста, до боли, выжимая слезы. В нос ударила едкая, отвратительная вонь чужого пота, дешевого табака и чего-то химического, сладковатого и тошнотворного. Дверь захлопнулась с оглушительным, металлическим финальным ударом, отсекая последний лучик уличного света. Абсолютная, слепая, глухая тьма. Она была физической, давила на глазные яблоки, заливала легкие, как черная вода. Бетти дернулась, извиваясь как подраненная рыба на крючке, чувствуя, как веревки вгрызаются в кожу, оставляя на ней огненные, влажные полосы. Рядом, в двух сантиметрах, слышалось хриплое, частое, паническое дыхание Вероники, прерываемое всхлипами, которые душил скотч. Их плечи, спины, бедра соприкасались в гнетущей темноте, и обе дрожали – от леденящего холода металла, от боли, от слепого, всепоглощающего страха, что сдирал кожу до нервов. Фургон с ревом рванул с места, швырнув их, сплетенных в один комок страдания, на жесткий пол. Голова Бетти снова стукнулась о металл. В глазах вспыхнули и погасли искры. "Думай! Двигайся!" — бешено, как отчаянный молитвенный повтор, колотилось в ее висках. Но мысль скользила, уворачивалась, как угорь, не находя за что зацепиться в этом хаосе боли и ужаса. Только глухой, нарастающий рокот двигателя где-то под ней и бешеный, неистовый стук собственного сердца в ушах, отбивающий отсчет последних секунд. — Кто вы?! — попыталась выкрикнуть Вероника сквозь скотч, ее голос захлебывался, сорвался в беззвучные, надрывные рыдания, в которых была и ярость, и мольба. — Вы знаете, кто моя... мать... вы... Ответ прилетел короткий, плоский, без единой эмоции, как удар обухом в тишину: — Твоя мамочка теперь не поможет. Заткнись. Фургон несся сквозь ночь, ныряя в повороты, и редкие огни улиц мелькали за тонированными стеклами как больные, умирающие светляки, расплываясь в длинные, смазанные полосы. Бетти отчаянно, до головокружения, пыталась запомнить каждый крен кузова, каждый звук снаружи, каждый поворот – но все сливалось в единую, беспощадную кашу из страха, боли и абсолютной, всепоглощающей темноты. Внезапно, без предупреждения, машина замерла. Давящая тишина, наступившая после рева мотора, была оглушительной. Потом — шипение. Сначала тихое, едва уловимое, как змеиный шепот, затем громче, настойчивее. Воздух в салоне, и без того спертый, загустел, стал тяжелым, влажным, с сладковато-приторным, химическим запахом. Не табак. Не выхлоп. Что-то другое. Искусственное. Ядовитое. Бетти закашлялась, судорожно дергая головой, но скотч душил, не давая вдохнуть полной грудью, лишь крошечные порции отравы проникали в легкие. Голова закружилась, поплыла. Силы, ярость, воля – все утекало сквозь пальцы, как вода в песок, оставляя после себя ватную, безвольную пустоту. Она из последних сил повернула голову, туда, где в темноте должна была быть Вероника, и увидела лишь смутную, расплывающуюся форму. Последнее, что она успела увидеть сквозь наползающий, черный, как смоль, туман – это два белых, безликих, как манекены, пятна респираторных масок, склонившихся над ними в темноте. Как личины бездушной, холодной смерти. И сквозь нарастающий, гулкий шум в ушах, сквозь ватную, удушливую пелену, накрывающую сознание, донесся голос. Глухой. Искаженный. Будто из-под толщи ледяной воды, но до боли узнаваемый, разрывающий душу на части, последний якорь в уплывающей реальности: — Би... И все. Сознание провалилось в бездну, не оставив после себя ничего, кроме тишины и всепоглощающей черноты.