К тебе поближе

Райли вдруг понимает, что слишком много всего видела в свои пятнадцать лет. Она ведь всего лишь маленькая хрупкая девочка, которая любит и хочет учиться, знакомиться с новыми людьми, пойти, блин, хоть в кружок какой-то, что ли. Зачем она вообще так много на себя взяла? А взяла она действительно слишком много, и упустила главное — не заметила внутренней разбитости того смешного паренька, лучшего друга Майи. А ведь Мэттьюз всегда считала себя человеком, который в силах вывести любого человека из любого состояния. Считала себя Солнцем, способным осветить кого-угодно. Но уже не его. А ещё пятнадцатилетняя Райли Мэттьюз только что видела, как близкий ей человек совершил самоубийство. И она больше не чувствует себя Солнцем — скорее, Плутоном. Потому что эта маленькая планета, попросту не заслуживает всего, что на неё навалилось. Как, впрочем, и Райли. Как, впрочем, и Фаркл.

***

Майя не пускает Райли в квартиру, довольно-таки ясно сообщив ей, что «видеть здесь тебя больше не хочу». Потому что, если бы Мэттьюз её не затормозила, если бы она не потащила её к Лукасу, может… она бы успела. Хотя бы оттащить, крикнуть, да плевать что — было бы просто больше времени. Харт не пускает в комнату даже мать, игнорируя её слабые попытки утешить. Тут невозможно утешить. Никакие слова в принципе не помогают. Потому что теперь Майя одна. Без Фаркла она возвращается назад во времени, туда, где она была никому не нужной новенькой с дурацкими приступами гнева. Она снова теперь никому не нужна. Совершенно одна. Она старается угомонить свои эмоции, но получается это откровенно хреново. Приступы накрывают её с головой каждые несколько часов, а она в кровь стирает кожу на ладонях, со всей дури ударяя руками по стенам. Лукас звонит ей спустя три дня. В этот день как раз хоронят Фаркла. Она не идёт на похороны, не может, с истерикой выставляет Кэти, пришедшую к ней с этой вестью, за порог и, не сдерживаясь, кричит, надрывая горло: — Я не пойду! Не пойду! В этот момент звонит телефон, и Майя, спотыкаясь и падая из-за пелены слёз, ослепившей её, еле как доползает до него, чтобы увидеть имя Фриера на дисплее. — Господи, Райли мне рассказала, я… — Пошёл ко всем херам! Девушка швыряет телефон в стену и всхлипывает, оседая на пол. Винить Райли и Лукаса было определённо проще, чем воспринять всё, как было. «Ты виновата». «Это твоя вина». «Он мёртв, Майя». — Он не мёртв! — взвизгивает Харт и чувствует, как начинает задыхаться. Вот и новый приступ тут как тут. Но, быть может, есть куда более лёгкий способ навсегда избавиться от приступов и боли? Конечно, он есть. Фаркл его знал.

***

— Майя? — парень, нервно теребя в руках ручку, пытается докричаться до девушки, но та явно уже его не слышит. Зато он отчётливо слышит все её всхлипы, и ему так больно. Действительно больно, его сердце будто в самом деле сжимается, и Лукас, словно заворожённый, не может положить трубку. Осознание приходит не сразу, но всё-таки приходит почему-то именно сейчас в полной мере. Он так сильно её любит и, сука, до невозможности скучает. Фриер, к сожалению, знает, какая глупая у него девочка, поэтому тут же, убедившись, конечно, что его сестра находится под присмотром отца, срывается с места и несётся к машине. Впервые он так ненавидит неработающий лифт. Ему хочется, до безумия хочется прижать Майю к себе и не отпускать до тех пор, пока та не перестанет трястись от всех переполняющих её эмоций. Он сжимает в руках руль и даже позволяет себе немного превысить скорость. Ради неё. Образ девчонки Харт застревает в его голове и он буквально только сейчас полностью понимает, насколько он влип с ней. И её он не потеряет. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Он остервенело несётся по ступенькам и быстро долетает до нужной квартиры, лишь на секунду остановившись, чтобы перевести дыхание. Она у него — совсем ещё ребёнок. Эту малышку надо оберегать не меньше той же Райли, а то и больше, особенно сейчас. Как он мог вообще не быть с ней рядом в такие моменты? Когда Лукас стучит первые разы, ему никто не открывает. Фриер чуть ли не рычит, называя мать девушки всякими «ласковыми» прозвищами, потому что… оставить ребёнка одного? В такое время? Это вообще по-человечески, нет? Слава богу, эта самая Кэти Харт и сказала ему однажды, где находятся запасные ключи. Под огнетушителем в коридоре. Господи, как банально. Майя тут не в безопасности. Лукас влетает в квартиру, уже на ходу продумывая свою речь до малейших деталей. Майе, наверное, надо знать всё. Вот только на своё имя она не откликается, да и вообще в доме абсолютно тихо, за исключением, наверное, льющейся воды в ванной. Льющейся воды?.. Ненавидя свои собственные идеи и ещё больше боясь, что они окажутся верными, Лукас стремглав бежит в эту самую ванную. Господи, пожалуйста, будь благоразумной. Майя лежит в наполненной ванной полностью одетая и, сильно зажмурившись, прижимает острое лезвие к своему запястью. Фриер забывает как дышать. И лишь спустя практически минуту колебаний резко подаётся вперёд и, нагибаясь, берёт её на руки, не обращая внимания на слабые попытки крика. Кричит — значит, живая. Он отмечает лишь один довольно-таки слабый порез в районе ключицы. От него ничего не будет, конечно, но даже от этого Лукас злится, едва ли сдерживается, чтобы не встряхнуть девчонку и не закричать ей прямо в лицо: — Ну что ты, блять, с собой делаешь?! Страх потерять её сейчас почему-то заглушает все остальные эмоции, и Фриер лишь опускает её на диван и, тут же садясь рядом, сгребает Майю в объятия. Он утыкается носом в её макушку и послушно терпит попытки девушки оттолкнуть его от себя. В конце концов, она сдаётся и, не сдерживаясь, начинает реветь, уткнувшись ему в плечо. — Я... Я так хотела умереть, гр-грёбаная ты скотина! — Никто тебе тут не даст умереть, понятно? С каждым всхлипом Майи Лукасу становится чуть легче дышать. Он успел. Он спас. Она живая. И она рядом.