К мечте

      Изуна был не просто доволен — считал себя гением. Умереть от скромности никогда не входило в его планы, да и на этот раз имелся серьёзный повод гордиться собой.       Сидевший рядом с ним Тобирама являл собой воплощение сосредоточенности. Он вчитывался в черновик договора о присоединении к союзу кланов, присланный главой Нара, очень внимательно, ища подвохи: зная теневиков, их стратегическое мышление в сочетании с хитростью, в наличии подводных камней сомневаться не приходилось. Несколько обтекаемых формулировок вычленил и переправил Изуна, после чего передал свиток Тобираме для «свежего взгляда». Когда с этим будет покончено, они понесут текст Мадаре — обсуждать.       Тобирама корпел над бумагой со всей ответственностью, а Изуна разлёгся на татами рядом с невысоким столом, заваленным документами, из-под ресниц наблюдая за своим врагом в реальности, здесь же — напарником по возне с бумажками.       Цукуёми — гендзюцу Мангекё Шарингана, в разы превосходящее любое другое. Его не развеять, пока сам наложивший не остановит иллюзию, и это вкупе с возможностями по изменению реальности предоставляет огромный простор для деятельности. Секунды реального мира становились часами внутри гендзюцу, минуты превращались в дни, недели. Это время можно использовать по-разному — зависит от того, на что у иллюзиониста хватит фантазии. Бесценный временной ресурс в гибком к воле хозяина измерении можно использовать для бесконечных пыток — тоже неплохо, но Изуна предпочитал действовать коварнее, тоньше. Он искусно выписывал альтернативное развитие истории, насыщая его красками, деталями, образами, делая идеальным продолжением реальности. Единственное, что Изуна привнёс искусственно, за что беспокоился поначалу как за неровность в мире техники — уничтожение всего клана Сенджу, никаких выживших по причине отсутствия из деревни. Тобирама мог не поверить, а потому в этом случае Изуна слегка вмешался в его мысли, подправил. Однако не более: слишком многочисленные, подобные действия точно насторожили бы Тобираму, натолкнули на идею о нереальности происходящего.       Изуна хотел его голову, но склонённую добровольно, без того, чтобы ломать Сенджу хребет.       Он даже пошёл на эксперимент: позволил разуму Тобирамы помочь сотворить собственную тюрьму. Изуна аккуратно подтолкнул его в начале истории, а Тобирама дорисовывал: деревню своего клана, лицо Хаширамы, которое Изуна чаще видел издалека, через завесу метущихся техник, то, что скрыто в архиве Сенджу — о, за это знание Изуна был искренне благодарен Тобираме! В их бумагах оказалось много интересного, и Изуна уже представлял, как применит полученные сведения в реальности. Не во вред затее брата, конечно.       Мадара загорелся ею, как мог только он: резко, ярко, безапелляционно. В последнем бою с Сенджу погибло семеро, двое совсем ещё мелких — это стало грузом, склонившим чашу весов. Вначале Мадара дал волю чувствам, уйдя в сторону от деревни; когда часы спустя Изуна осторожно приблизился к брату, сидевшему посреди пепелища, у Мадары был готов план.       Изловил Тобираму он сам, Изуну попросив приготовиться: никогда не отрицал, что из их дуэта младший лучше управляется с гендзюцу и работой с рассудком. А теперь труд предстоял очень кропотливый: Мадара хотел, чтобы в голову Тобираме была заложена определённая мысль, но не в форме закладки — мягко и ненавязчиво, естественным образом. Задача сложная, с учётом цели — даже для Изуны, но он искренне старался, применил сильнейшую технику своего арсенала.       Цукуёми — великое гендзюцу, и цена у него соответствующая: зрение. И всё же Изуна улыбнулся: для приручения Тобирамы не жалко. Тем более если это поможет исполнить желание нии-сана.       — Я закончил, — Тобирама скатал свиток в тугую трубку и посмотрел на Изуну, насторожился, заметив на его лице мечтательный оскал. — Что?       — Рисую себе сцены счастья и мира, — отозвался Изуна. По сути не особенно соврал. — Послы Нара прибудут только послезавтра, а наш ответ им практически готов, — он кивнул на свиток у Тобирамы в руках. — Будет время подготовиться, и на приёме мы обработаем дорогих гостей как следует: уверен, после легендарного учиховского гостеприимства Нара подпишут всё что угодно.       Тобирама на это хмыкнул, но Изуна притворился, будто не заметил.       — После них, скорее всего, перестанут упрямиться Акимичи, и тогда останутся Шимура и Хьюга. С Хьюга, конечно, будут трудности, но какие наша блестящая команда не решит? — закончил он с сарказмом и подскочил на ноги. — Пошли радовать нии-сана!       Тобирама медленно встал, слегка потянулся: долгое сидение в одной позе и его способно утомить, но показывать это Изуне открыто он не хотел. Впрочем, тому открытость и не была нужна, хватало мелочей. По ним Изуна за месяцы внутри гендзюцу изучил врага-человека лучше, чем за годы сражений в реальном мире. Всей затее это добавляло дополнительные плюсы.       С Мадарой, погрязшим в бумагах, они встретились в его рабочей комнате. Образ брата Изуна выписал любовно, подробно до каждой чёрточки: его особенный утомлённо-ненавидяще-смиренный вид, когда наваливалось много бумажной работы; его всклоченную шевелюру, в которой торчала пара жёлтых листочков, говоривших о том, что Мадара прерывался и выходил на улицу поваляться и дать отдохнуть глазам; его хрипловатый голос и чашку с давно остывшим чаем, спрятавшуюся за стопкой донесений, — наверняка нии-сан попросту потерял её из виду, а потом и забыл. Изуна на это улыбнулся и привычно зашёл брату за спину, вытащил из его волос листочки, после чего вызволил из бумажного плена чашку. Мадара, взглянув на неё, хмыкнул с видом «так вот где она была».       — Мы закончили, — Тобирама положил на стол перед ним принесённый свиток. — Всё, что нашли невыгодного — поправили. Посмотри, есть замечания?       — Я доверяю вам, — отозвался Мадара, отложив свиток в сторону. — Вряд ли что-то ещё найду, если вы вдвоём не смогли. Взгляну перед переговорами.       — Слишком много текучки? — понимающе протянул Изуна.       — Слишком мало часов в сутках, — сказал Мадара и перевёл взгляд на Тобираму, неудовлетворённо сложившего руки на груди. — Что не устраивает?       — Нам необходим чёткий план разговора с Нара, — ответил Сенджу тем своим упёртым тоном, от которого ясно: не отступит. — Чем раньше ты посмотришь правки, тем скорее мы сможем составить…       Изуна не вслушивался в его аргументы — была вещь примечательней рабочих вопросов: это самое «нам». Уверенное, требовательное, в то же время для Изуны — почти трогательное. Ну в самом деле, можно ли остаться безразличным к тому, как очаровательно Тобирама кривится, ворчит, но всё равно признаёт Изуну и Мадару напарниками? Этим вот проскользнувшим «нам»; спокойствием или даже собственными шпильками в ответ на шутливые угрозы Изуны, бросаемые в моменты разногласий; тем, что больше не опасается смотреть в глаза. Ради цели можно и с Учиха сработаться, так, Сенджу?       Мадара тем временем расфыркался, недовольный, буравил Тобираму недобрым взглядом. Тому, однако, хоть бы что — фантастика!       — Ты будешь учить меня исполнять мои обязанности?..       Они зацепились за одну из вечных тем. Если теперь быстро не развести их по разным углам, дело кончится боем: Мадара порывист и знает гарантированный способ доказать свою правоту. Хоть это и его иллюзия, сворачивать ссору искусственно, силой своего разума, Изуна не спешил: всё происходящее должно быть естественно, не вызывать подозрений у зрителя. Поэтому он прежде, чем Сенджу ответил Мадаре, твёрдо сказал:       — Побольше почтения к главе клана, Тобирама.       Тот скривился замечанию, но не возразил, не оспорил: вбитые с детства правила не позволили. Тобирама молча кивнул и вышел из комнаты.       Проводив его взглядом, Мадара протяжно вздохнул.       — Он ещё приставучей тебя, отото.       — Ужасно, да? — ухмыльнулся Изуна. — Ну, зато работает хоро…       Он осёкся: в реальном мире его звали, громко, настойчиво, и проигнорировать Изуна не мог. Он сосредоточился и, не прерывая контроль над техникой, осторожно выскользнул в реальность, где встретился взглядом с братом.       — К нам идёт Хаширама, — без предисловий сообщил Мадара. — Очень, я полагаю, взволнованный Хаширама.       — Я понял, вывожу его, — кивнул Изуна, покосившись на пленника. — Мне понадобится на это ещё какое-то время, нии-сан. И на разговор уже после — тоже.       — У тебя есть ещё полчаса, вряд ли больше, — прикинув, сообщил Мадара. В его взгляде отразилось беспокойство, и он, шагнув к младшему, приложил ладонь к его лбу. — Ты весь горишь.       — Это от возбуждения, — отшутился Изуна, отпихивая руку брата. — Я ведь с Тобирамой там такое делаю, м-м…       Но Мадара не подхватил его лёгкий тон.       — Разве для этого обязательно было применять Цукуёми?       — Обязательно, — ответил Изуна и стёр рукавом кровь со щеки. Корочка отставала без охоты, и когда он опустил руку, Мадара сковырнул то, что Изуна не заметил и пропустил.       — Постарайся закончить скорей, — попросил Мадара и вновь оставил брата одного.       Втянув в себя воздух на пределе возможностей лёгких, Изуна вернулся в мир Цукуёми. Там за время разговора в реальности наступил вечер; Мадара из иллюзорного мира толкал его в попытке разбудить.       — Ты замечательно помог мне с бумагами, — съязвил он, когда Изуна открыл глаза. — Прямо как и обещал.       — Прости, нии-сан, — быстро сказал Изуна, садясь. — Теперь я выспался, и ночью — я твой.       — Ночью буду спать я, — отозвался Мадара, зевнув. — Но знаешь, если поутру я не обнаружу на своём столе всех этих залежей, буду весьма рад.       — Тогда я не только сам спать не буду, но и Тобираме не дам уснуть, — Изуна улыбнулся и шутливо пихнул брата в плечо. — Видишь, на что я готов ради тебя?       Мадара насмешливо вскинул бровь.       — Проводить больше времени с Тобирамой?       — Работать сверхурочно и подставляться под его бубнёж! — демонстративно обиделся Изуна. С братом было хорошо даже в иллюзии, и он бы с удовольствием побыл с ним ещё. Однако сейчас, к сожалению, не до того. — Ладно, пойду поищу Тобираму — обрадую.       — Я тебя спасать от него не буду, — предупредил Мадара, устало потирая глаза.       — Хм! — обиженно выдал Изуна и выскользнул в сад. Он легко выяснил, где Тобирама: даже без сенсорики и того обстоятельства, что является создателем мира, в первую очередь искал бы его там. Тобирама давно облюбовал мощный старый дуб, на широких ветвях которого можно было удобно устроиться, даже разложить свитки, что Сенджу обычно и делал. Кроме того, с того дерева открывался хороший обзор на тренировочную площадку, где занимались мелкие.       В том, что касается детей, Тобирама оказался на удивление чувствителен. С тех пор, как обжился в деревне, он за них беспокоился — это за Учиха, недавних врагов. Как-то раз поймал Нобу, сорвавшегося со скалы во время тренировки контроля чакры: мальчишка упражнялся один, хорошо, что Тобирама вообще оказался поблизости. Даже в мире иллюзии подобное — страшно, и Изуна от чистого сердца благодарил Сенджу за помощь. После по решению Мадары — и под присмотром Изуны — Тобирама стал показывать той паре ребят в клане, что уродились с Суйтоном, водные техники. К этому поручению Тобирама отнёсся ещё с большей ответственностью, чем к прочим, даже с каким-то трепетом. Он не старался завоевать любовь подопечных — он учил, доносил необходимое, мотивировал в случае неудачи: жёстко, но действенно. Изуна с удовольствием отметил для себя эти его качества, не просто принял на вооружение.       — Хей, Тобирама, — окликнул Изуна, запрыгнув к нему. — Над чем теперь бьёшься?       Тобирама нахмурился, поколебался — но показал. Свиток оказался полон сложных расчетов; вникнув, Изуна присвистнул.       — Здорово, — совершенно искренне прокомментировал он. — А сработает?       — Нужно проверять, — откликнулся Тобирама, критически оглядывая свою работу. — Здесь в основе наработки Хаширамы… — он шумно выдохнул, на секунду прикрыв глаза: даже после полугода больно. Собравшись, Тобирама ровно продолжил: — Он в своё время думал подарить эту технику Мадаре, когда стал замечать, что ваше зрение ухудшается из-за Мангекё. Я ввёл в концепцию то, что прочитал в вашем архиве и узнал от ирьёнинов. Но её нужно довести до ума, — он вновь посмотрел на Изуну. — Дашься на опыты?       — Дамся, — спокойно ответил Изуна; не ожидал, что возникнет подобная ситуация, но раз она сложилась — грех упускать. Изуна подсел ближе, подставляя лицо, глядя внимательно и открыто.       Сосредоточенно кивнув, Тобирама в последний раз заглянул в свиток. После он сложил печати — очень хотелось, но Изуна не стал считывать Шаринганом, — и медленно поднёс руку к левому глазу Учихи. Непроизвольная реакция — дёрнуться, отшатнуться, но Изуна переборол себя, только закрыл глаза и попросил:       — Лучше правый.       Пальцы переместились на правую сторону и осторожно коснулись глазного яблока, скрытого веком, прошлись, проверяя реакцию, а затем спустились, слегка надавили под глазом. Изуна напрягся, и значительных волевых усилий ему стоило стерпеть, не дёрнуться. Для любого Учихи прикосновение к глазам — испытание выдержки; для Изуны, обладателя Мангекё, предназначенного брату, бесценных глаз, которые он не может утратить, — особенно. Однако Изуна сумел взять эмоции под контроль, лишь участившимся дыханием выдавая само их наличие.       Когда чакра Тобирамы с пальцев проникла под глаз, окутала коконом и стала просачиваться внутрь через то место, где в него входит зрительный нерв, Изуна почти сорвался на дрожь. Все чувства твердили: опасно, нужно немедленно отпрыгнуть, спасти глаза! — однако он подавлял их, покорно сидя перед давним врагом, позволяя его чакре скользить по капиллярам, связкам, что-то делать с хрусталиком. Что именно — пока Изуна не знал, но был уверен: если попросит, Тобирама ему объяснит.       Тобирама убрал руку, и Изуна, не скрываясь, облегчённо выдохнул.       — Попробуй открыть глаза, — сказал Тобирама. — Есть изменения?       Изуна поднял веки — его повело от странного ощущения, когда глаза видят с разной чёткостью. Он неловко качнулся, но тут же выровнял спину и уставился на свою руку с чистым восторгом ребёнка.       — Сильные? — уточнил Тобирама, без слов поняв, что техника сработала.       — На самом деле, не то чтобы очень, но когда твоё главное оружие глаза, чуткость к изменениям повышается, — ответил Изуна, без спешки поднимая голову: резкие движения при нынешнем разладе глаз не приветствовались. — Это здорово, Тобирама.       Сенджу дёрнул головой, словно не знал, что сказать в ответ. Вместо реакции на похвалу он сложил руки на груди и серьёзно заладил:       — Конечно, это только прототип дзюцу, как уже говорил, его нужно доводить до ума. Для этого — провести больше исследований, собрать результаты. По-видимому, подключить Мадару, его зрению не помешает корректировка.       Изуна встал на ветке и протянул ему руку.       — Идём.       Тобирама посмотрел на ладонь, обдумывая, а после вложил в неё свиток с описанием своей техники. Изуна улыбнулся на это, мягко прерывая контроль над техникой, — их сознания плавно вынесло из мира Цукуёми.       Боль пронзила с такой силой, что Изуна рухнул на пол и сдавленно заскулил, прижимая ладони к глазам. Кровоточил не только левый, творивший технику, но и правый, на который воздействовала чакра Тобирамы: внутри гендзюцу Изуна стал страшно чувствителен к её воздействию. Ни о каком улучшении зрения не могло быть и речи. Напротив, первые минуты после того, как открыл глаза, Изуна не видел ничего, кроме расплывчатых пятен разных оттенков. «Неужели перестарался?» — со страхом подумал Изуна. Ему ещё рано слепнуть, рано!..       К счастью, помутнение было временным, и постепенно предметы вокруг стали обретать чёткость: куда меньшую, чем имели до применения Цукуёми, но Изуна знал, на что шёл. За то время, пока он приходил в себя, и Тобирама очнулся полностью, оценил своё положение и верёвки, задёргался: осознавал, что в плену. И всё же пока он был ещё смятён, подвержен увиденному в иллюзорном мире. Изуна, превозмогая боль, подполз к нему, достал кунай. Тобирама закрутился отчаяннее.       — Да тише ты, — прошипел Изуна, руки постыдно дрожали. — Сейчас разрежу верёвки…       Он и правда разрезал, сумев не поранить идиота-Сенджу, который меньше брыкаться от близости куная стал лишь пару узлов спустя. Едва покончив с этим, Изуна вновь повалился на пол — Тобирама немедля вырвал из его пальцев кунай и приставил к горлу.       — Так всё это была очередная иллюзия? — прорычал он, кипя гневом и ненавистью: к Изуне и, похоже, к себе.       — Меня потому и зовут мастером гендзюцу, что я ими пользуюсь, — хрипло ответил Изуна, с трудом держа открытыми глаза. Чакры почти не осталось, и, ками-сама, пускай брат будет чем-нибудь занят, не услышит их заварушку и не примчится оттаскивать Сенджу от распростёртого на полу отото. Кажется, и правда занят: в доме Изуна ощущал давящую чакру Хаширамы. Тогда важнее, чтобы не прибежал он.       — Ублюдок, — выдохнул Тобирама, крепче сжимая кунай. — Показать мне такое… — он вскинулся, тоже учуяв старшего. — Хаширама…       — Мог бы стать таким, будь он морально слабее, — тихо заметил Изуна. — Но он сильный, чему лично я рад: даже в мире Цукуёми от него-сумасшедшего такого страха натерпелся, что больше не хочу.       В глазах Тобирамы мелькнула тень анализа: наверняка зацепился за «мир Цукуёми», да и начал вспоминать, как сражался с Мадарой и попал в этот подвал. Пока он не переключился вновь на чувства, выступившие из-под пробитой Учихой брони, Изуна стал объяснять, не меняя тона:       — Цукуёми — это гендзюцу Мангекё Шарингана, уникальное по своим возможностям. Оно позволяет создать целый новый мир, — он сглотнул: говорить было сложно. — В том мире мы действительно жили, как и все остальные. История текла сама, я не влиял на неё, на тебя. Всё, что ты желал и делал, — сам. Я только создал реальность, где стал возможен такой вариант, — Изуна прямо посмотрел на него.       Тобирама, великолепный сенсор, понимал, что сейчас Изуна не сможет активировать даже простой Шаринган, а потому встретил его взгляд, буквально впился в его лицо прищуренными алыми глазами. Старался определить, не новое ли гендзюцу происходящее сейчас? В это даже такой параноик, как он, не поверит: Тобирама прекрасно знает, сколько чакры расходует Мангекё Шаринган, а прошлая иллюзия Изуны была слишком долгой, чтобы теперь хватило сил ещё на одну. Тогда что? Он пытался уловить в речах, на лице Изуны следы лжи? Не мог поверить, что принял реальность врага и вполне спокойно существовал в ней так долго? Пытался найти объяснения произошедшему, собственным ощущениям? Скорее, всё вместе.       — Зачем это было? — в конце концов спросил он. Анализирует — замечательно.       — Кланы устали сражаться, — ответил Изуна, стараясь не дать голосу сорваться. — Этой войне нет конца, но и смысла уже давно нет. Мы ходим по кругу, раз за разом, год за годом мстим за павших, лишь запуская новый виток противостояния. Ненависть превратилась в постоянную реакцию, совершенно бездумную. Не так давно в небольшом городе гражданских моя команда столкнулась с женщиной из вашего клана; она не была куноичи, но наши убили её, глазом не моргнув. Узнав об этом, я спросил: «Почему?». Они мне ответили: «Сенджу же». Эта туполобость злит.       Он прервался ненадолго, чтобы перевести дыхание. Тобирама по-прежнему прямо смотрел на него, молча слушая старого врага. Вот только примет ли то, что Изуна хочет до него донести?..       — Нии-сан говорил: когда-то давно они с твоим братом сошлись на том, что нужно открыться врагу. Долгое время я не верил в это: слишком утопично, слишком страшно. Но Мадара хочет мира между кланами, и Хаширама — тоже; между собой они договорятся, если увидят поддержку безумной на первый взгляд идеи. Я хочу помочь брату, делаю это по мере сил, как всегда. Вот только ты, Тобирама, упёртый — тебя не переспорить, не уговорить, не запугать. Нет, конечно, я мог бы сломать твою личность пытками, вынудить послушно кивать на любые наши слова… Но не хотел этого. Это был бы уже не ты, а жалкая кукла, пародия на личность. Поэтому я создал всю эту ситуацию, — говорить всё труднее, в голове нарастал шум. — Вынудил тебя объединиться с нами, показал нашу жизнь, наши чувства… Что ты знал обо мне кроме того, какой я шиноби? О нии-сане, Учиха? А теперь знаешь…       — Ты чокнутый, — пробормотал Тобирама, обескуражено глядя на него, и вдруг совершенно неожиданно заметил: — Твоё зрение должно было упасть…       — Очень намного, — слабо кивнул Изуна. — Зато теперь ты видел и знаешь. Я открыт для тебя, был в иллюзии и остаюсь сейчас. Решение, верить ли, за тобой.       Веки сомкнулись, и последнее, что Изуна увидел прежде, чем отключиться, было совершенно несчастное, растерянное лицо Тобирамы.