Кто меняет этот мир

— В какую еще Ниццу?! — В обыкновенную, дорогой. Тебе показать на карте, где она находится? — Но Сильвия! Ты не можешь вот так просто... — Могу. И сделаю. Бобби заедет за мной через полчаса, уже с билетами. Прости, но я не виновата в твоей наивности. Ты что, всерьез надеялся, что я потрачу на тебя остаток своих дней? Что буду год за годом созерцать в своей постели твои дряхлеющие телеса, что откажусь ради этого от всего, что люблю, превращусь в монашку, добровольно запершую себя в четырех стенах? — Причем тут... — Да притом! У Бобби есть все, что мне нужно... на данный момент. А что можешь предложить мне ты, кроме своего непомерно раздутого эго, и уверенности, что все на свете можно купить за деньги?.. Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. Такова жизнь. Не стоит устраивать истерики на пустом месте, поверь. Знаешь... несмотря ни на что, мне бы хотелось остаться с тобой в хороших отношениях. Забудем обиды, и будем хранить в памяти те лучшие моменты, которые мы подарили друг другу, о'кей? — ... — Хм, что и требовалось доказать. Ты никогда не заботился ни о ком, кроме себя самого. — ... — Пока, Эдди. Из динамика телефона раздались короткие гудки. Пальцы сжали металлический корпус, сминая кнопки, царапая экран, едва не оставляя вмятины на торцах. В тишине кабинета раздался странный звук, похожий на надрывный, кашляющий скрип стартера в неисправном автомобиле. Это были сдавленные сухие рыдания человека, привыкшего смеяться в лицо судьбе. Эдварду Уильямсу было сорок шесть, и большую часть этого срока, начиная со вступления в сознательный возраст, он не помнил за собой слез. Когда в восемнадцать он узнал, что родные мать с отцом покинули их с братом во младенчестве, а человек, воспитывавший их как собственных сыновей, на самом деле приходился им двоюродным дядей — он не плакал, а размышлял и делал выводы. Когда родной брат безвременно закончил жизнь после короткой, но яркой карьеры в преступной шайке — сердце Эдварда было полно раскаяния и боли, но на глазах не было слез. Даже на похоронах жены десять лет назад он стоял с каменным лицом, пока комья земли падали на крышку гроба, и прижимал к себе одной рукой дочь, а другой — старших близнецов, обоих сразу. Он знал, что дети разделяют его скорбь, и не мог заставить их почувствовать себя еще более беззащитными. Катарина ушла от них, не выжила после тяжелой автомобильной катастрофы — но он должен был жить, держаться, быть рядом со своими детьми, не позволять себе слабости стремиться душой вслед за покойной супругой. Теперь же он плакал, не в силах совладать с собой, плакал и ненавидел себя за это. Подумаешь, какой повод: уход любовницы, этой блудливой белобрысой сучки, которую он и знал-то всего с полгода... и в первые же дни успел в нее влюбиться. Безумно, болезненно и горько. Прирасти к ней сердцем, пристраститься телом, как к тяжелому наркотику, отдать ей на растерзание душу. Впервые в жизни он оказался неспособен контролировать себя — он, тридцать лет державший под жестким контролем свою жизнь и свое дело, неотделимые друг от друга. Он знал, что не любим ею. Знал, что рано или поздно она бросит его, продолжив свою бесконечную погоню за удовольствиями, но старался удержать как мог: щедрыми подарками, выражением бесконечной преданности, даже предложением руки и сердца — на которое она лишь расхохоталась и заявила о его отменном чувстве юмора. Он знал, что этот день настанет, но все равно оказался не готов. Нельзя быть готовым к боли такой силы и остроты — словно тебя душат раскаленной железной цепью. И вырваться нет никакой возможности, сколько ни ломай ногти об орудие пытки, и остается уповать только на скорейшую потерю сознания и быструю смерть в забытьи. Да, вот оно. Вот почему он не смог сдержать слез — потому что попросту незачем. Не перед кем держать лицо, некого успокаивать, подавая пример силой воли. Эту потерю с ним не разделит никто — напротив, только порадуются, что избавился от пагубной зависимости, пусть и таким жестоким путем. В своем горе Уильямс был свободен и бесконечно, безжалостно одинок. А значит, незачем было оставаться в сознании, когда так манит блаженное беспамятство, когда возможность забыться хоть на краткий срок даст передышку истощенному сердцу и уму. Поморщившись, он встал и медленно прошагал в другой конец кабинета, где в мини-баре хранились бутылки с дорогими коньяками и виски. Прихватив не глядя одну — лишь бы была полной — он вернулся за стол. Откупорил бутылку. Понял, что забыл стакан. Задумался на секунду, а после махнул рукой, запрокинул голову и сделал несколько больших обжигающих глотков прямо из горлышка. Шумно выдохнул, утирая рот тыльной стороной ладони, и повернулся вместе с креслом: спиной к столу и лицом к огромному панорамному окну. За стенами центрального офиса «Уильямс инкорпорейтед» сгущались сумерки, переходящие в ярко расцвеченную городскими огнями ночь. *** Вечерние часы в офисе всегда нравились Лерою больше остальных. Была в них какая-то умиротворенная прелесть, когда душевное родство с работой, ставшей ему вторым — да что там, первым! — домом, и почти семейный уют ощущались особо явственно. Когда большая часть сотрудников корпорации расходилась по домам, заканчивались приемы, встречи и разъезды, у Лероя появлялось время поработать спокойно и сосредоточенно. Привести в порядок накопившиеся за день документы, разложить все по местам в удобном порядке, спланировать мероприятия на завтрашний день. В такие моменты мистер Уильямс если и вызывал его к себе, то лишь с необременительными поручениями вроде лишней чашки кофе. А иногда и затем, чтобы просто поболтать о делах насущных. Однажды даже предложил вместе выпить по случаю удачной сделки, но Лерою это показалось вопиющим нарушением субординации, и он отказался — вежливо, но твердо. Вот беседы — другое дело. Говорить с мистером Уильямсом было сущим удовольствием. Красивая и правильная речь, мягкий тембр и выразительные интонации его голоса, лаконично построенные фразы, тонкий юмор и мудрые мысли, заключенные в словах — все это приводило Лероя в восторг. Он старался не ударить в грязь лицом, поэтому мало говорил и в разы больше слушал. Обычно именно это и нужно было мистеру Уильямсу. Лерой замечал, как тот, делясь с ним своими мыслями, задумчиво смотрит куда-то над его головой, на ходу подбирая формулировки. Похоже было на то, что шеф, объясняя секретарю какой-то важный для него самого вопрос, заодно додумывает его и окончательно облекает в слова. Лерою безмерно льстила эта роль посредника между миром идей и земной, осязаемой реальностью. И хотя он порой с трудом понимал предмет разговора, особенно когда мистер Уильямс начинал сыпать медицинскими терминами и прочими узкоспециальными словечками, — сам факт того, что он первым оказывается в курсе будущего корпорации, не мог его не радовать. Он внимательно слушал, кивал, стараясь по мере сил вникнуть в беседу. А потом мистер Уильямс внезапно переводил тему на бытовые дела, спрашивая, к примеру, мнение Лероя о недавно вышедшем на экраны фильме. И тогда юноша терялся, краснел и бледнел, не зная как признаться в том, что уже сто лет не ходил в кино: некогда, не с кем, да и незачем. В лучшем случае мямлил что-то о сюжете книги, которую читал в прежние годы — если, конечно, ему везло и фильм оказывался экранизацией. Мистер Уильямс смотрел как-то странно, с полуулыбкой качал головой и отправлял секретаря с миром обратно в приемную. Тот выходил, садился в свое кресло и не мог понять: отчего так колотится сердце, почему ему одновременно и стыдно, и радостно — и почему после таких доверительных вечерних бесед еще долго не удается сосредоточиться на работе, а выходит лишь тупо смотреть в монитор, видя перед собой только внимательные, чуть насмешливо прищуренные серые глаза. Однако этот вечер был не похож на остальные. Лерой понял это не сразу. Лишь когда все привычные дела — в том числе те, до которых последние недели не доходили руки — были переделаны, он взглянул на часы и обнаружил, что мистер Уильямс сегодня задержался на своем месте почти на два часа дольше, чем в периоды даже самой напряженной работы. Это было подозрительно: ведь, как было известно Лерою, никаких авралов в последнее время не наблюдалось, и причин оставаться в офисе до поздней ночи, соответственно, тоже. Он затих и прислушался. Тяжелая дверь из массива бука, отделявшая кабинет от приемной, разумеется, глушила большую часть звуков, но в ночной тишине Лерой все же обычно мог определить, разговаривает ли мистер Уильямс по телефону, или прохаживается по кабинету, размышляя, или слушает негромкую музыку на установленном там проигрывателе. Сейчас за дверью была мертвая тишина. Лерой помаялся в приемной еще минут пятнадцать: врываться в кабинет начальника из праздного любопытства и, возможно, отвлечь его от важных дел казалось недопустимым, но тревога не отпускала, нарастая с каждой секундой. А что если мистеру Уильямсу внезапно стало плохо — такое ведь случается даже с самыми здоровыми и энергичными людьми — и настолько, что он даже не смог дотянуться до кнопки вызова? Бредовое предположение, но чем черт не шутит... А он, Лерой, своим бездействием может вызвать непоправимую трагедию! В конце концов юноша решился. Найдя в стопке давно утвержденных документов один, который можно было бы использовать в качестве повода для вопроса, он медленно приблизился к двери и, нервно сжимая бумагу в пальцах, осторожно постучал. Ответа не последовало. Лерой постучал громче, уже почти не слыша звука за ударами собственного сердца. И снова глухо. Дрожащей рукой он потянул на себя дверную ручку и заглянул внутрь, полуживой от тревожных предчувствий. И предчувствия оправдались.