Кто меняет этот мир

— Мистер Уильямс! — бесцеремонно распахнув дверь, Лерой бросился к начальнику, подстегнутый ужасом. Мир сузился до точки, в которой юноша мог различить только фигуру президента корпорации, ссутуленную и бессильно обмякшую за столом, с головой, опущенной на неровно сложенные руки. Браслет наручных часов вжимался в висок, это наверняка было неудобно и жестко, и первым побуждением Лероя было понять, чувствует ли он что-то вообще, находится ли в сознании. Заставить его приподнять голову, окликнуть, потормошить за плечо. Но, подбежав, он вдруг замер в растерянности: а что если мистеру Уильямсу сейчас нужен покой, и вмешательством можно только навредить? Стиснув зубы, Лерой едва не заскулил от беспомощности. На всем этаже огромного полутемного здания он был совсем один, и понятия не имел, что нужно делать в такой ситуации. Наверное, вызвать неотложку? Рука его потянулась к телефонному аппарату, стоявшему на столе президента... как вдруг мистер Уильямс, словно почувствовав его присутствие, пошевелился. Невнятно пробормотав что-то, он, не открывая глаз, повернул к Лерою раскрасневшееся отекшее лицо. И, вздохнув, обдал его густым ароматом спиртного перегара. Только теперь юноша заметил на краю стола почти опустошенную бутылку виски. Она лежала на боку, и часть содержимого, выплеснувшись через открытое горлышко, растеклась по полированному дереву неопрятной лужей, в которой сейчас лежал край рукава мистера Уильямса. Присмотревшись, Лерой обнаружил еще одну: стоящую на полу возле кресла, пустую. — Мистер Уильямс... — повторил Лерой пораженным шепотом. За все время работы он ни разу не видел своего шефа не то что пьяным, но даже навеселе: хотя тот и не гнушался пропустить стаканчик-другой во время всевозможных банкетов и приемов, на нем это никак не отражалось. Должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы он добровольно, в одиночку влил в себя столько алкоголя. Что именно — еще предстояло выяснить, но явно не сейчас. Снова потянувшись к телефону, Лерой снял трубку, на этот раз быстрым и уверенным жестом, и набрал номер таксопарка. Заказав машину к боковому входу офиса — через центральный идти по понятным причинам не следовало — он осторожно потряс мистера Уильямса за плечо. Лерой сам не заметил, как паника улетучилась без следа, разум снова заработал как часы, получив простой и понятный алгоритм действий. Нельзя было оставлять мистера Уильямса здесь. Даже если алкогольного отравления не случится, наутро ему будет прескверно: Лерой, к счастью, не испытывал подобного на собственном опыте, но догадывался, что после возлияний такого масштаба похмелье должно быть феерическим. Нельзя допустить, чтобы подчиненные увидели его таким — источающим спиртной дух, растрепанным, помятым и с пятном на рукаве. Нужно было срочно спасать ситуацию. В конце концов, это всего лишь одна из проблем, с которыми доводилось столкнуться мистеру Уильямсу — а работа секретаря и состояла в том, чтобы решать его проблемы. — Мистер Уильямс, сэр, — негромко позвал Лерой, наклонившись почти к самому его уху, — просыпайтесь. Пора домой. Вопреки ожиданиям, доставить бренное тело шефа до такси удалось сравнительно легко. Тот не сопротивлялся и даже почти самостоятельно переставлял ноги — медленно и безмолвно, как сомнамбула. По счастью, в пустынных коридорах им не встретилось ни одной живой души, а пост охраны удалось миновать быстро и вполне пристойно с виду. Лишь в машине мистер Уильямс впервые заговорил: как и ожидалось, глухо и неразборчиво, глядя прямо перед собой мутными полуприкрытыми глазами. — К… куда это мы? — он слабо взмахнул рукой, очерчивая пространство салона и направление движения. — Домой, — напомнил Лерой, придвигаясь к нему на заднем сиденье и на всякий случай поддерживая под локоть. — В смысле, к вам домой. Вам нужно отдохнуть, сэр. — Я н-не устал! — возмутился мистер Уильямс, вскинув голову, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на лице Лероя. И тут же, противореча собственным словам, обессиленно откинулся на спинку сиденья, закатив глаза. — Ах-х, Лерой, если бы ты только знал… я ведь никогда, никогда не проигрывал так. Всухую… Ей все, а мне ничего, и я ничего не мог с этим поделать, абсолютно ничего… Лерой навострил уши. Разглагольствования шефа могли пролить свет на то, что же все-таки стряслось. Очередной мировой финансовый кризис? Болезнь или гибель близкого родственника? Судебный иск, решенный не в пользу компании? Это было ближе всего по смыслу, но ведь через Лероя проходили все бумаги на имя президента, и в случае таких событий он давно уже был бы в курсе. Слова вскоре перешли в бессвязное бормотание, сменившееся дремотным посапыванием. Юноша не стал будить его, рассудив, что сон — лучшее лекарство в подобном состоянии, а до дома еще с полчаса езды. Как хорошо, что Лерой знал точный адрес — примерно с полгода назад ему доводилось приезжать туда по срочному делу. Он сидел, молча наблюдал за проплывающими мимо огоньками фонарей, чувствуя, как безвольное тело мистера Уильямса понемногу заваливается набок, прижимаясь к его плечу… и старался не думать о том, как выглядит сейчас со стороны его шеф. Его идеал, его образец для подражания. Нет, Лерой не собирался осуждать его. Но сейчас его, такого беззащитного и бессильного, было попросту жалко — тогда как до сегодняшнего дня юноша плюнул бы в лицо всякому, кто посмел бы сочетать в одной фразе понятия «жалость» и «Эдвард Уильямс». «Нет. Не надо думать об этом так. Пусть это будет просто еще одна услуга со стороны личного помощника. Еще одно дело, которое нельзя доверить никому другому. Ты ведь сам этого хотел. Хотел, чтобы он доверял тебе больше, чем кому бы то ни было, ну так лови момент». От последней мысли Лероя передернуло: выходило, будто он использовал для самоутверждения горе мистера Уильямса — пока неведомое, но наверняка серьезное. Отругав себя за жестокосердие, он покосился на спящего, уже уютно устроившегося у него на плече. Все же хорошо, что именно он, а не кто-то иной, обнаружил президента компании в таком плачевном состоянии. Уж он-то точно не станет распространять слухов, но постарается помочь по мере сил. Апартаменты мистера Уильямса в одном из самых фешенебельных кварталов города представляли собой обширное помещение в стиле классического минимализма, с отдельными спальней, кухней и ванной. Датчик движения среагировал на открытие двери, и по всему периметру комнаты зажглись неяркие лампы, наполняя пространство мягким переливчатым светом. Лерой порадовался отсутствию огромных слепящих люстр: точечное освещение было гораздо уютнее, и наверняка полезнее для уставших глаз мистера Уильямса. Проводив шефа к стоящему в центре комнаты дивану, аккуратно усадив, он помог тому избавиться от пиджака и галстука, после чего направился на кухню заварить чай. Кухня, как и гостиная, была просторной и стерильно чистой. Наверняка в здешний шикарный сервис входила генеральная уборка по два раза на дню… впрочем, чистота и пустота столов, шкафов и ящиков говорила скорее не об ухоженности, а о необжитости. Оно и понятно. Мистер Уильямс жил один: жена оставила его вдовцом много лет назад, взрослые дети давно разъехались. Дочь Арлин третий год училась в Йельском университете в Коннектикуте, изучала там изобразительное искусство. Лерой никогда не видел ее, но помнил довольно эмоциональный рассказ мистера Уильямса о том, как тяжело ему было одобрить выбор дочери. Ему, бизнесмену и прагматику до мозга костей, художник всегда казался кем-то вроде бестолкового отщепенца, обреченного на вечную нищету и с минимальными шансами на общественное признание. Двое старших сыновей, близнецы Эндрю и Энтони куда более оправдали ожидания отца в этом смысле: они закончили престижный бизнес-колледж и сейчас управляли подразделениями в каком-то из отдаленных филиалов «Уильямс инкорпорейтед». Несколько раз они приезжали в центральный офис: всегда неразлучные, веселые, смешливые, они проходили сквозь приемную парой, дружески хлопали Лероя по плечам и интересовались делами. Странно, но такое панибратство совсем не раздражало Лероя: оттого ли, что сыновья шефа были ему почти ровесниками — всего на пару лет младше, — или же оттого, что были именно его сыновьями. Вспомнив о том, как светились радостью глаза мистера Уильямса во время визитов Эндрю и Энтони, Лерой вздохнул. Сейчас их не было рядом. Как не было никого из близких, никого, кто мог бы поддержать мистера Уильямса, развеять его печаль. В квартире стояла тишина — звенящая, неуютная, нарушаемая только еле слышным тиканьем настенных часов и позвякиванием чайной посуды. «Это все же чудовищно несправедливо, —думал Лерой, внося в гостиную и ставя на стеклянный столик поднос с чашкой, чайником, сахарницей и нарезанным лимоном, — что такой поистине великий человек в трудную минуту вынужден довольствоваться обществом зеленого змия и собственного секретаря. Он силен, он играючи справляется с тем, что не под зубам простым смертным, но когда ему самому потребовалась помощь — никто из этих смертных не протянул ему руки». Разлив из чайника свежезаваренный крепкий чай, присовокупив ложку сахара и дольку лимона, Лерой собрался предложить бодрящий напиток мистеру Уильямсу. Поднял глаза — и натолкнулся на его сосредоточенный взгляд, еще мутный, но уже довольно осмысленный. Полулежа на диване, он не спал и молча следил за всеми манипуляциями. Лерою оставалось только подвинуть чашку в его сторону, сдержанно указав на нее жестом. Мистер Уильямс медленно, осторожно приподнялся и сел, так же медленно и безмолвно взялся за чашку обеими дрожащими руками, поднес ее к губам. Лерой понаблюдал за ним немного, убедился, что тот справляется, и тактично отступил назад, опускаясь в одно из стоящих напротив дивана кресел. — Который час? — хрипло и невнятно спросил он наконец, спустя пару минут молчаливого чаепития. Лерой вздрогнул от неожиданности и бросил взгляд на часы. — Одиннадцать сорок семь. — Паршиво… — заявил мистер Уильямс, не уточняя, к чему именно это относится: ко времени или к ситуации в целом, и снова отхлебнул чаю. — Ты зачем меня разбудил? — вдруг неожиданно зло добавил он, метнув в сторону Лероя хмурый взгляд. Тот опешил и принялся сбивчиво оправдываться: — Но сэр… ведь вы же были в офисе. Вам нельзя было там оставаться. Там люди… они могли прийти, и… — А катись они к чертям! — мистер Уильямс грохнул чашкой по столу, расплескав при этом остаток содержимого. — Эти люди… что они понимают. Они не знают... Не зна-ают, что такое чувства, мать их за ногу! Их не бросали ради какого-то сраного... Бобби! — последнее слово он выплюнул, будто самое оскорбительное ругательство. А после поник головой, облокотившись на колени, и забормотал уже неразборчиво, гораздо тише, словно обращаясь к самому себе — да так оно, скорее всего, и было. А Лерой слушал и не верил своим ушам. Чувства? Бросать? Так неужели весь сыр-бор разгорелся из-за женщины, которая — вот ведь идиотка несчастная! — имела наглость отвергнуть внимание Эдварда Уильямса?.. Всего-то?.. — А кто такой Бобби? — осторожно поинтересовался Лерой, намереваясь хоть как-то распутать этот клубок, потянув за показавшийся кончик. Мистер Уильямс качнул головой, отчего его самого повело в сторону, и он едва не завалился обратно на диван, но все же удержал равновесие. — Хрен какой-то… Новый хахаль ее. Наверное, молодой и здоровенный... у нее все такие. А я… из меня она только деньги тянула. И я знал это, представляешь?.. Но ничего не мог поделать, ни-че-го!.. — мистер Уильямс поднял глаза и нервно осклабился. А потом снова уронил голову, на этот раз закрывая лицо ладонями. — И сейчас не могу. Не могу без нее… Мудак, — всхлипнул он, имея в виду то ли себя, то ли таинственного Бобби, а может и Лероя, нарушившего его покой и невольно вернувшего воспоминания. Юноша вспыхнул от стыда. Ему не следовало расспрашивать о таком, не следовало и слушать. Это — слишком личное. Наутро мистеру Уильямсу будет стыдно за такие откровения… если, конечно, он вспомнит о них. Лерой встал и приблизился на шаг, бегло оглядев шефа: порядок, достаточно пришел в себя, чтобы самостоятельно добраться до кровати. — Мне пора, мистер Уильямс. Доброй ночи. Отдыхайте, и постарайтесь поспать. — Нет! — приказной тон, каким обычно отдавались самые срочные распоряжения, заставил Лероя вновь вздрогнуть: сейчас голос мистера Уильямса звучал почти трезво. Впрочем, наваждение рассеялось, стоило тому поднять лицо и уставиться на юношу снизу вверх. Блуждающий взгляд остановился на лице Лероя, пальцы вцепились в рукав его пиджака. — Останься. Побудь со мной. Я… — он снова понизил голос и произнес медленно, не жалобно, а скорее задумчиво: — Я совсем один. Он говорил правду. Кроме Лероя, у него сейчас не было никого — и теперь понятно, почему. Что же, не бог весть какая компания, но если он так желает... Юноша пошевелил рукой, надеясь высвободить ее, но мистер Уильямс, похоже, сдаваться не собирался. Пришлось, скрепя сердце и отбросив мысли о приличиях, — какие церемонии в такой обстановке, право же, — присесть рядом на краешек дивана. И тут же замереть, оцепенев от неожиданности: мистер Уильямс отпустил его рукав и тут же быстрым, неуловимым движением, столь нехарактерным для пьяного, выбросил руку вбок и сгреб ею Лероя за плечи, притягивая и прижимая к себе. Некоторое время они сидели в тишине. Мысли Лероя лихорадочно метались, наталкиваясь на тысячу «нельзя» и «неправильно». Неправильно оставлять все как есть. Неправильно пользоваться состоянием мистера Уильямса, чтобы потешить свое тщеславие, чтобы создать иллюзию близости, на которую не имеешь права. Но и отдаляться, отталкивать его в такой момент — нельзя. В конце концов Лерой сдался, прикрыл глаза и постепенно расслабился. Объятия мистера Уильямса были крепкими и надежными, и Лерой, хоть и взялся опекать шефа этим вечером, поймал себя на ощущении, что сам каким-то образом находится под его защитой. — Ты всегда... всегда рядом. И даже когда я — такой... Ты ведь не бросишь меня... — заговорил мистер Уильямс снова, глухо и безжизненно. Тон его выражал не то вопрос, не то утверждение. Юноша качнул головой и ответил со всей серьезностью, на какую был способен: — Никогда, сэр. — Я знаю, знаю... — в голосе мистера Уильямса появились мечтательные нотки. — Ты всегда на моей стороне. Всегда был... и будешь. Я сразу понял это, еще тогда. И чем дальше, тем больше. Ты так привязан ко мне. Я знаю, как это... знаю что это такое, черт возьми... Может, ты тоже в меня влюбился, а? — он пьяно усмехнулся и повернулся к Лерою, заглядывая в его лицо со знакомым ехидным прищуром. В отличие от предыдущего случая, здесь звучал явный вопрос, скорее даже провокация. Лерой поперхнулся словами утешения и поддержки, заготовленными заранее, и почувствовал, как неудержимо краснеет. — Я… — выдавил он наконец, — очень уважаю вас, сэр. Но не понимаю, что вы имеете в виду. Мистер Уильямс откинул голову назад, вцепившись в плечо Лероя, чтоб не упасть, и расхохотался. Похоже, его донельзя забавляло смущение молодого секретаря. Тот молчал, не шевелясь и не в силах отвести глаз, как кролик перед удавом. Наконец шеф отсмеялся и, вытирая свободной рукой выступившую слезу, объявил: — Ты такой хороший, Лерой... И только мой. Никто мне больше не нужен, вот! — он победно взмахнул рукой, одновременно прижимая Лероя еще теснее. И, снова рассмеявшись, потянулся губами к его щеке. Лерой сообразил, что происходит, только когда лицо мистера Уильямса оказалось прямо напротив его собственного. Растерялся, неловко дернулся — и поцелуй, предполагавшийся шутливо-приятельским, вместо щеки запечатлелся у него на губах. Коротко и вскользь — но этого хватило, чтобы сердце, сорвавшись со своего места, кануло в бездонную пропасть, отчаянно трепыхаясь на лету. «Я не нарочно!» — хотелось крикнуть ему, будто десятилетнему мальчишке, которого застали над осколками оконного стекла. Но удалось лишь сдавленно, почти со стоном выдохнуть, не отрывая взгляда от внезапно потемневших серых глаз, которые — странное дело! — не отдалялись, и смотрели с каждым мгновением все пристальнее. А потом мистер Уильямс поцеловал его снова. Медленно, глубоко, положив ладонь на затылок, властно раздвигая его губы своими, мягко проникая языком в рот. И все оправдания рассыпались в прах, и мир рухнул, оставив после себя лишь разноцветные искры, вспыхивающие в темноте под дрожащими веками. Когда теряешь способность не то что говорить — дышать, когда стыд и ужас становятся слаще самого безумного восторга, когда последние силы отнимает борьба, но нет ни малейшего понятия, с кем или чем она ведется — вот так, оказывается, выглядит запретнейшее и прекраснейшее из удовольствий. Первое, что увидел Лерой, придя в себя — все те же сосредоточенно наблюдающие за ним глаза. Осознав, что сжимает в пальцах ткань рубашки мистера Уильямса, он в испуге попытался было отдернуть руку, но не смог — согнутая в локте, она была плотно зажата между их телами. — Мистер Уильямс… — только и смог выдохнуть он в самые губы обнимающего его мужчины. Быть может, стоило сказать это с укором, с жалобой, с гневом… но из уст Лероя, помимо его воли, эти два коротких слова прозвучали как клятва преданности. Как дарственная грамота на собственные тело и душу, как разрешение — нет, просьба, страстная мольба — делать все, что заблагорассудится, не прерываться ни на миг, не дать сомнениям нарушить целостности и шаткого равновесия момента. Не позволять смотреть вниз с этой вершины, под которой — куда ни глянь — лишь мрак и пустота… — Хороший мальчик… — словно в который раз прочитав мысли Лероя, мистер Уильямс с улыбкой провел ладонью по его щеке — и тот осознал, что совершенно бесстыдным образом прижимается к этой ладони, по-кошачьи тянется за ускользающей лаской. Но не успел он укорить себя за недостойную слабость, как новая волна ощущений накрыла его с головой. Мистер Уильямс вновь припал к его губам, теперь уже куда более торопливо и жестко, а руки его заскользили по телу — по плечам, груди и спине, проникая под пиджак, а следом и под рубашку, выправляя ее из брюк. Горячие, крепкие, чуть шероховатые мужские ладони… Лерой и не подозревал, что ощущать их на своем теле может быть настолько приятно. До головокружения, до стонов и невнятных просьб, что сами срывались с губ, стоило мистеру Уильямсу ненадолго оставить в покое его рот, до судоржного стискивания пальцев на чужих плечах — тех самых, которых прежде Лерой не посмел бы коснуться даже затем, чтобы смахнуть пылинку с костюма. Под этими руками хотелось быть податливым и мягким, как воск, открыться полностью, позволить лепить из себя все, что угодно. С той же легкостью, с какой мистер Уильямс обычно заправлял рискованными проектами и многомиллионными сделками, он сейчас подчинял своей воле распаленное, дрожащее от возбуждения и стыда тело своего личного помощника. Его движения были уверенными и четкими, и Лерой давно успел позабыть, что всего лишь с полчаса назад президент «Уильямс инкорпорейтед» был мертвецки пьян. Тем более что собственный разум больше не повиновался ему, опьяненный близостью не хуже, чем крепким алкоголем. Когда мистер Уильямс убрал руки, Лерой разочарованно всхлипнул, ощутив себя покинутым — но лишь на мгновение. В следующую секунду его потянули вверх, ухватившись за галстук возле самого узла, как за ошейник. Поспешно поднявшись, он снова оказался в объятиях мистера Уильямса, который уже стоял, покачиваясь, возле дивана, и смотрел на него горящими, шалыми глазами. — Идем, — бросил он на ходу, крепко вцепляясь в руку Лероя повыше локтя, увлекая за собой. Лерой не стал интересоваться, куда и зачем его ведут: безграничное доверие требовало выполнять все распоряжения так же беспрекословно, как и на рабочем месте. А в следующее мгновение он обнаружил себя посреди небольшой полутемной спальни, и все окончательно стало на свои места. Значит, мистер Уильямс решил пойти до конца. Но Лерой ведь понятия не имеет о том, как... как все это делается! Он опозорится, совершенно точно разочарует мистера Уильямса, и это будет страшнейшей из всех катастроф, которые можно было представить себе в тот момент. — Сэр, я... — он запнулся, жадно хватая ртом воздух в то время, как мистер Уильямс покрывал поцелуями его шею, расслабляя галстук и расстегивая верхние пуговицы рубашки. — Я не умею, — жалобно пробормотал он наконец, когда шеф поднял голову, и сам поморщился от того, как идиотски это звучало. Но мистер Уильямс только усмехнулся, и уверенным движением смахнул с плеч Лероя его строгий пиджак. — Я тоже, — сообщил он, и, обхватив юношу за талию, потянул его к кровати. — Но хочу. Как-нибудь справимся, — с этими словами он подтолкнул Лероя в плечо, заставляя то ли опуститься, то ли упасть спиной вперед на белоснежную постель. Наклонился над ним, стащил болтавшийся на шее галстук и продолжил расстегивать рубашку, пробуя на вкус и на ощупь каждый вновь открывавшийся участок кожи. Лерой стонал, дрожал, порой сдавленно вскрикивая, точно его клеймили не поцелуями, а каленым железом, — но тянулся навстречу ласкам, уже беззастенчиво вплетая пальцы в волосы мистера Уильямса, цепляясь за его шею и ворот рубашки. Глаза его были закрыты, и приоткрыть их он осмелился, только когда вновь лишился телесного контакта. Он увидел, что лежит, разметавшись на кровати, полы его рубашки разведены в стороны, а мистер Уильямс, возвышается над ним и хищно усмехается, наслаждаясь зрелищем. По коже Лероя пробежали мурашки, а с губ сорвался очередной глухой стон, когда прохладный металл запонки на рукаве мистера Уильямса скользнул по телу — вместе с жаркой тяжелой ладонью, медленно очертившей путь от ключиц по груди и животу, до самого пояса брюк. А затем все то же, но с удвоенной силой — когда пальцы легли на пряжку ремня и принялись его расстегивать, звеня металлом и время от времени нетерпеливо дергая. Хотелось помочь, ускорить процесс, но это было бы неправильно. Поэтому оставалось лишь лежать, зажмурившись, тяжело и часто дыша, и ждать. Чтобы в итоге лишиться всех деталей своего привычного облика — даже резинку, стягивавшую волосы, мистер Уильямс потребовал убрать — оставшись обнаженным и полностью беззащитным под испытующим цепким взглядом. Собственное телосложение всегда казалось Лерою слишком худощавым, а кожа — нездорово бледной, поэтому он с неохотой раздевался на виду у посторонних, скажем, в бассейне или на пляже. Теперь же смущение и страх достигли апогея: стоило мистеру Уильямсу убрать руки и взяться за ремень своих брюк, юноша торопливо забрался на кровать с ногами и укутался одеялом, бросая на мистера Уильямса виноватые взгляды. Тот сначала взглянул изумленно, а потом рассмеялся. — Не знал, что ты такой… скромный, — он присел на край рядом с Лероем, неторопливо раздеваясь и не отрывая от его лица насмешливо-восхищенного взгляда. — Может, свет выключить? Лерой молча помотал головой, опуская глаза и чувствуя себя редкостным кретином. — И хорошо. Буду на тебя смотреть, — мистер Уильямс, оставшись уже в одном только белье и расстегнутой рубашке, протянул руку и одним широким жестом откинул край одеяла, под которым прятался Лерой. — Ты красивый, — добавил он, завороженно проводя взглядом по его фигуре, задерживаясь на стыдливо сжатых бедрах. И неожиданно втиснул ладонь между его колен, надавил, заставляя ахнуть и непроизвольно развести ноги, тут же наваливаясь сверху, вжимая в постель своим телом. Поцелуи-укусы, горячее дыхание с привкусом алкоголя, жесткие ладони на плечах и бедрах. Стесненные движения, сдавленное дыхание, жаркая тяжесть, навстречу которой хочется подаваться всем телом, прижиматься теснее, хотя это уже вряд ли возможно. Лерой далеко не сразу заметил, что не только обхватывает мистера Уильямса за шею, но и сжимает его бедра ногами, подтягивая колени все выше, шипя от острого удовольствия всякий раз, когда твердая выпуклость под тканью его плавок упирается в пах. Будь мистер Уильямс немного сдержаннее и деликатнее — возможно, все позорно закончилось бы, не начавшись. Однако на смену ласке всякий раз приходила боль: вполне терпимая, но достаточная, чтобы немного отрезвить и отвлечь. За каждым поглаживанием следовал щипок или жесткое сжатие, за каждым прикосновением губ — прикусывание кожи. Одно дополняло другое, сочетаясь удивительно гармонично, словно пропорции тщательно высчитывались заранее и отмерялись в лаборатории на аналитических весах. Лерой уже устал от стонов, и теперь только беззвучно раскрывал рот, то зажмуриваясь, то глядя в потолок широко распахнутыми невидящими глазами. Прошло немало времени, прежде чем мистер Уильямс высвободился из его объятий и приподнялся, избавляясь от остатков одежды. Воспользовавшись паузой, Лерой задышал наконец полной грудью, тяжело и часто, расслабленно прикрыв веки. Как вдруг дыхание сорвалось, а сердце застучало в бешеном темпе: он почувствовал, как его раздвинутые колени приподнимают, приводя к максимально недвусмысленной и уязвимой позе. Сейчас все случится… все, чего Лерой так боялся и ждал, в коротких перерывах между волшебными поцелуями пытаясь представить: каково это? насколько болезненно? нужна ли специальная подготовка, и если да, то какая?.. Подготовки не было. Просто что-то горячее, твердое и гладкое ткнулось между ног, надавило, растягивая вход, протискиваясь медленно, но неумолимо. Лерой испуганно сжался, сопротивляясь — не специально, так вышло, и он дорого дал бы, чтобы суметь расслабиться. Быть может, еще немного времени, и удастся привыкнуть… Но мистер Уильямс, помедлив лишь секунду, снова толкнулся вперед — нетерпеливо, порывисто, с силой. Резкая, обжигающая боль охватила тело, захлестнула разум, заставила пронзительно вскрикнуть и отпрянуть, упираясь рукой в бедро партнера. — Мистер Уильямс, сэр, пожалуйста… — на глаза навернулись слезы, пальцы свободной руки комкали сбитую простыню, — я не могу так… правда. Простите, — добавил Лерой на всякий случай, отодвигаясь и пряча глаза, готовый разрыдаться уже не от боли — она прошла так же быстро, как и вспыхнула, — а от осознания собственной никчемности. Ничтожная плата за счастье быть так близко к самому Эдварду Уильямсу, всего-то спокойно потерпеть несколько минут — и того он не смог. Мистер Уильямс молча отстранился и сел. Лерой отвернулся, кусая губы, и сжался на постели, подтянув колени к груди. Если его сейчас отругают и выставят вон — он умрет от тоски, а если станут утешать — от стыда. Но ни того, ни другого не происходило. Судя по звукам, мистер Уильямс какое-то время сидел неподвижно, потом поднялся и прошел куда-то в угол спальни. Раздался тихий шелест и постукивание, затем шаги в обратном направлении. Наконец кровать за спиной Лероя бесшумно прогнулась, и горячая ладонь легла на плечо. Лерой вздрогнул от этого прикосновения, и еще сильнее — от второго, когда пальцы мистера Уильямся, покрытые чем-то скользким, прошлись между ягодиц — через мгновение с тихим стоном прикрывая глаза. Позволить трогать себя там — это было уже за гранью всяческих приличий... и, возможно, именно потому доставляло необъяснимое удовольствие. Поутихшее было желание нахлынуло с новой силой, подчиняя себе все чувства и мысли — и, охваченный им, Лерой даже не заметил, как медленные, сводящие с ума движения снаружи сменились скольжением внутри. Осторожно, плавно, все глубже с каждым нажатием... Лерою оставалось только лежать, задыхаясь от стыда и возбуждения, пока жесткие сильные пальцы уверенно растягивали его, проникая все дальше — и захлебнуться криком, выгибаясь и вцепляясь в угол подушки, когда прикосновение к некой особенной, безумно чувствительной точке внутри пронзило его вспышкой острого, почти болезненного наслаждения. — М-м... еще, пожалуйста... — вырвалось у него прежде, чем он успел осознать все бесстыдство подобной просьбы. Мистер Уильямс довольно хмыкнул позади него, и повторил движение: на этот раз прицельно и гораздо жестче. А потом снова, и снова. Лерой задыхался и бился в его руках, и уже успел пожалеть о своих словах: казалось, ощущения от уверенных, безжалостных ласк были сильнее, чем может вынести человек. А потом рассудок и вовсе покинул его. Осталась лишь слепая, животная похоть, терзавшая тело, требовавшая выхода — немедленно, прямо сейчас. Рука сама потянулась к паху, и... — Нет! — строгий окрик заставил замереть с колотящимся сердцем, испуганно оглянуться — и встретиться глазами с гневным взглядом мистера Уильямса. Тот нависал над ним, полулежа, уже убрав руку и теперь стискивая в пальцах запястье Лероя, придавив его к кровати. — Я еще не разрешал, — он хищно ухмыльнулся и подался вперед, прижимаясь грудью к спине Лероя, снова подминая его под себя, коленом раздвигая ноги. Лерой поспешно подчинился — уже не со страхом, но с готовностью и трепетом мучительного ожидания. Пусть делает все что угодно — он лучше знает, как надо, он умный и добрый, он не причинит вреда — только, ради всего святого, пускай избавит от этого тянущего, распирающего изнутри напряжения — небывалого по силе и пугающе сладостного. И мистер Уильямс вошел в него — одним плавным движением, неторопливым, но уверенным. Заполняя целиком, туже, плотнее, чем пальцами, и гораздо, гораздо глубже… Лерой сдавленно зашипел сквозь зубы: несмотря на прелюдию, проникновение было все же ощутимо болезненным. Мистер Уильямс замер, очевидно, уловив этот звук. Казалось, что пауза дается ему легко и естественно. Но, приоткрыв глаза, Лерой увидел, как рука, упирающаяся в кровать возле его плеча, дрожит – и с каждым мгновением все сильнее. Мистер Уильямс терпел ради него, сдерживался, чтобы не причинить боли! Благородство этого поступка восхищало, но в то же время в нем было что-то глубоко ошибочное, неправильное… Так не должно быть, а почему — Лерой не знал. Слова тут не помогут. И единственное, что остается — собраться с духом и самому податься назад, навстречу, приподнимая бедра, призывным движением безмолвно сообщая: я в вашей власти, я готов. Ну же... Первый же резкий толчок заставил вскрикнуть — уже не от боли — и прогнуться сильнее, раскрываясь полностью, принимая в себя член партнера на всю длину. А от короткого рычащего стона,прозвучавшего за спиной, полного мучительного сладострастия, по коже пробежали мурашки. За первым движением последовало второе, такое же сильное и жесткое, потом еще одно, и еще — уже сливаясь в единый мощный ритм. Стон повторился, и невероятный восторг вдруг переполнил душу Лероя. Мистер Уильямс наслаждался им, желал его, обладал им страстно и безудержно, и за одно только это можно было, не задумываясь, поставить на карту всю свою жизнь, все прошлое и будущее, оставив себе лишь упоительную, безумную сладость настоящего момента. «Переждать, потерпеть несколько минут» — надо же было додуматься до такой глупости! Ведь именно в этом весь смысл и суть, вершина близости, нечто большее, чем просто телесные ощущения: в самозабвенном слиянии, в самоотречении и вместе с тем осознании собственной ценности и значимости. Дарить всего себя, без оговорок и без границ, подчиняться беспрекословно, абсолютно, и через это приближаться к своему идеалу, становиться с ним одним целым, его незаменимой частью. Вот чего прежде не хватало Лерою для полного счастья, и теперь он вперые осознавал это, едва переводя дух от удовольствия и радости открытия. Словно услышав его, мистер Уильямс склонил голову к его плечу, согревая кожу у основания шеи своим частым тяжелым дыханием, прижался к ней губами, а после с тем же сдавленным рыком прикусил. Одна его рука скользнула под грудь Лероя, а вторая — по животу, потянувшись к паху, заставив в следующее же мгновение издать надрывный протяжный стон и заскрести ногтями по постели. Нестерпимо хотелось дернуться вперед, ткнуться в горячую руку, сжавшую член. Но нарушить позы Лерой не смел, и замер неподвижно, крупно дрожа всем телом, сдаваясь на милость победителя. — Сэр, пожалуйста... О да! — не было нужды в словах, мистер Уильямс и без того прекрасно знал его желания и исполнял их с невероятной, пугающей точностью. Его рука двигалась по члену Лероя в нужном темпе, с идеальными размахом и силой — он сам не смог бы задать лучшего ритма. И все это — в сочетании с непрекращающимися толчками внутри, ставшими короче и быстрее, нацеленными — будто нарочно — в самое уязвимое место... Уткнувшись лбом в сжатые кулаки, Лерой стонал, скулил, метался — теперь уже твердо зная, что властные сильные руки, удерживающие его, не позволят сделать ни одного лишнего, ненужного движения. Какое же счастье — покоряться этим рукам, отдаваться воле своего вождя, самого сильного, самого прекрасного на свете, принимать все, что он тебе дает, быть тем, что он пожелает из тебя вылепить... и не думать ни о чем. Вот достойная награда за годы, проведенные в постоянном напряжении, в попытках предугадать и выполнить желания прежде, чем их осознают. Еще пара-тройка движений — и финишная прямая, точка невозврата, горячая пульсирующая волна, поднимающаяся из таких глубин, о существовании которых Лерой и не подозревал. Мышцы сжались тугой пружиной, скулы свело от напряжения, ногти впились в ладони. Горло перехватило спазмом, дыхание замерло — казалось, на веки вечные... чтобы в следующее мгновение вырваться из груди отчаянным, прерывистым криком. Содрогаясь в объятиях мистера Уильямса, изливаясь в его ладонь, Лерой успел заметить, как тот последним коротким и мощным толчком вжался в его тело, и со стоном — низким, гортанным, пугающим своей глубиной и чувственностью — замер, приникнув лбом к плечу Лероя, вздрагивая с ним в такт. Короткий, невыносимо короткий миг абсолютной близости, крик переходит в стон, во всхлипы... а дальше — только частое рваное дыхание под тяжестью обессиленно рухнувшего сверху, придавившего к постели тела. Сколько прошло времени до того, как мистер Уильямс впервые пошевелился, растревожив полуобморочное забытье — Лерой не знал. Приоткрыв глаза, он машинально подвинулся, освобождая место рядом с собой, и, как только мистер Уильямс улегся на спину, закинув одну руку за голову, а вторую, ближнюю, вытянув вдоль тела, — прижался виском к его плечу. Да-а... Надо же, каким приятным, оказывается, может быть чувство полной опустошенности — как будто из тебя вытянули все силы, выпили все соки, и оставили легким, невесомым облачком, бестолково болтающимся где-то в поднебесной синеве. Ни мыслей, ни оценок происходящего, ни воли к каким бы то ни было действиям. Вроде бы не стоит засыпать прямо здесь, в таком виде... но домой, сейчас — никак. В гостиную, на диван?.. Может быть... хотя... — Не уходи, — вдруг глухо произнес мистер Уильямс. И повернулся на бок, лицом к Лерою, обнимая его за плечи. Только сейчас юноша понял, что тот дрожит всем телом — и испуганно вскинул взгляд. Глаза мистера Уильямса были закрыты, а по лицу невозможно было прочитать, что он чувствует — тревогу или умиротворение, боль или блаженство. Растерявшись, Лерой только кивнул в ответ — позабыв о том, что мистер Уильямс не видит этого жеста — и придвинулся ближе, поворачиваясь, прижимаясь грудью к его груди, утыкаясь лицом в шею. Словно пытаясь унять эту дрожь, согреть тело и душу стойкого человека, не признающего собственных слабостей, принять на себя хотя бы часть тягот, выпавших на его долю. И тот благодарно вздохнул, прижал его к себе, зашептал сбивчиво у него над ухом: — Ты хороший, Лерой, такой хороший... Я с тобой могу все... даже так. Только с тобой... Бормотание постепенно стало все более нечленораздельным, перешло в сонное посапывание — как тогда, в такси, и Лерой заново осознал, что мистер Уильямс все же очень сильно нетрезв. Эта мысль больно кольнуло сердце невнятной тревогой. Но объятия, постепенно разжавшиеся и утратившие крепость, были тем не менее теплыми и уютными, а отзвуки пережитого наслаждения — слишком приятными, чтобы позволять дурным предчувствиям заглушать их. И, чувствуя себя под надежной защитой, стремясь продлить это мгновение, Лерой провалился в глубокий сон без сновидений, не жалея и не печалясь ни о чем.