Кто меняет этот мир

Шаг. И еще шаг. Третий, четвертый... К шкафу, в котором за стеклянной дверцей помещаются толстые папки с документами. Вытянуть одну, у которой на корешке черным маркером выведено название компании — одного из бизнес-партнеров. Жесткий переплет, четыре металлических кольца и стопка листов внутри — все это кажется непомерно тяжелым, давящим к полу. Но Лерой все же удерживает папку в руках и движется с нею к столу. Открывает, листает, невидящим взглядом пробегая даты. В руках у него бумага, которую требуется подшить где-то между текущим и прошлым кварталами. Счета, коммерческие предложения, договора. Лерой ненавидит их. Ненавидит эти документы, ставшие бессмысленным сочетанием букв, линий и цифр, с приляпанными в углах кругляшами печатей, с закорючками подписей. Потому что они уже никогда не смогут стать для него тем же, чем были раньше. И вместе с тем они — его единственное спасение. Они — то, с чем Лерой умеет справляться, и, несмотря ни на что, до сих пор не разучился. Если с головой окунуться в названия и даты, раствориться в телефонных звонках и электронных письмах, если не давать себе ни секунды покоя — то удастся некоторое время не подпускать к себе того страшного зверя, что запускает клыки прямо в сердце. Пронзает его тонкую, уже почти обескровленную оболочку, и обнажает то, что сокрыто в глубине. Пустоту. Абсолютную, беспросветную пустоту. Непроглядно темную, как черная дыра, и такую же всепоглощающую. Сколько всего уже кануло в нее: надежды, мечты, радость жизни. Все то, чем наполнялся каждый день, все, что придавало смысл течению времени. Всего этого уже нет. Остался лишь голый проволочный каркас сетки ежедневника, лишь пустое механическое повторение движений: от шкафа к столу, из приемной в кабинет и обратно. Только самое необходимое. Так бьется сердце человека, лежащего в коме, и мерно поднимаются ребра, качая воздух в легких. Его настоящая жизнь оборвалась тем самым утром. По правде говоря — сразу после пробуждения. Остальные пара часов были лишь агонией, попыткой заглушить, задавить в себе животный ужас от содеянного — попыткой заведомо провальной. Ведь стоило ему увидеть, как вздрогнул мистер Уильямс от внезапно нахлынувших воспоминаний, и сразу стало ясно: спасения нет. Что было дальше, Лерой предпочитал не вспоминать. Просто не думать об этом, замуровать воспоминания в глухую стеклянную колбу, запрятать в бронированный сейф, задвинуть его в дальний угол. Так поступил бы он с найденным в его доме смертельно ядовитым веществом, если бы не имел возможности от него избавиться. Лерой знал: стоит ему еще раз мысленно услышать слова мистера Уильямса о том, что за все нужно платить, о виноватых и ошибившихся — и этот яд убьет его. На что же он рассчитывал? На любовные отношения? На то, что с утра мистер Уильямс обнимет его и расскажет о своих чувствах? Нет конечно, на такие преположения у Лероя никогда не хватило бы глупости. На то, что мистер Уильямс обрушит на него свой гнев, прихлопнет его, как муху, и смахнет небрежным движением руки? Вот это было вероятно. Но Эдвард Уильямс поступил куда более жестоко. Со свойственными ему прямотой и спокойствием он одну за другой вонзал булавки в еще живое, трепыхающееся тело, пришпиливая его к доске, распиная на чувстве вины и долга. Он знал, что Лерой никогда не сможет оставить его по собственной воле, а сам не прогнал. Он не винил его за то, что произошло, но дал понять, что это было чудовищно и преступно. Он похвалил его за преданность, но растоптал то, что составляло ее основу и суть. Только стоя над осколками этого, некогда самого важного в его жизни чувства, Лерой понял, что же это было. Безграничное восхищение, привязанность, желание быть как можно ближе и нужнее... Мистер Уильямс в шутку спросил его тогда — а не влюбился ли он часом? Нет. Не влюбился. Ни в первый, ни в какой-либо из последующих моментов. Лерой просто всегда любил его. Любил еще задолго до того, как узнал. Он искал его среди тысяч лиц и имен, он прошел этот путь, еще не зная, что именно ведет его к цели. Он нашел его — воплощение своего идеала, величайшего и прекраснейшего из людей, и смог занять свое место рядом с ним. В ту ночь свершился обряд, знаменующий собой прозрение: никакие условности, никакие преграды этого мира не могут помешать полному и окончательному воссоединению с любовью. Лерой чувствовал это всем своим существом, знал, что это — хорошо и правильно. Он был над миром, на вершине среди сияющих звезд. Он был бесконечно счастлив в ту ночь. А при свете утра звезды оказались крошевом бутылочного стекла на асфальте. Все славное и святое, чему он служил, было всего лишь фантазией. Выдумкой, нелепой и наивной, как рисунок пятилетнего ребенка. «Слепое подчинение» — вот что это было. Так сказал мистер Уильямс в здравом уме и твердой памяти — а разве Лерой мог ему не верить? Два слова, заклеймивших позором и перечеркнувших все, чем занимался Лерой все эти два с половиной года. От зари до зари — неустанная работа на благо компании, идеальный вид, безупречная субординация... Он думал, что был солдатом великой армии. А был рабом. И теперь его труд стал действительно рабским. Равновесие формы и содержания — в каком-то смысле это было даже правильно. Главное — не отвлекаться. Не искать конца и края у серой рутины, ведь ты сросся с ней, стал ее частью. Если она кончится — исчезнешь и ты. Теперь Лерой понимал, почему так удивленно и брезгливо смотрел мистер Уильямс, когда любые разговоры на темы, не связанные с работой, заходили в тупик. Ведь он пытался разглядеть в нем личность, найти хоть что-нибудь, за что его можно было бы уважать! Но раз за разом видел лишь безликую машину для сортировки бумажек. И убеждался, что только в этом качестве Лерой на что-то годен. Он был прав, как всегда. А Лерой был не в силах это изменить. Ни тогда, ни тем более сейчас. Ему оставалось только выполнять свое единственное предназначение: работать и работать на износ, со скрипом проворачивая заржавевшие шестерни своего механизма, выжигая остатки топлива. Кто знает, когда это все закончится — и какая, в сущности, разница? Каждое движение — физическое ли, умственное ли — через силу, через тяжелую пелену убийственного равнодушия. Равнодушия к делам корпорации, к своему месту в ней, к самому себе. Лишь один человек на всем белом свете еще оставлял Лероя неравнодушным. Этим человеком был Эдвард Уильямс. Ради его благополучия и комфорта Лерой продолжал работу. Только ради него из последних сил сохранял невозмутимый вид на протяжении всего рабочего дня — все эти часы, раньше пролетавшие незаметно, а теперь казавшиеся вечными. Собирал волю в кулак, чтобы зайти к нему в кабинет с бесстрастным лицом и ровным голосом. Мистер Уильямс не должен ничего заподозрить, не должен винить себя за то, что происходит с Лероем. Нарушить его покой и отвлечь от дел — этого Лерой не мог себе позволить никогда, не позволит и сейчас. И только поздним вечером, возвращаясь домой после работы и быстрого ужина в какой-нибудь забегаловке, проходя в спальню, снимая офисную одежду и бессильно падая на кровать, он позволял маске хладнокровного спокойствия слететь с лица. Единственная отдушина, единственная отрада, что ему дозволялась — закутаться в одеяло, вжаться лицом в подушку и в одиночестве, в темноте и тишине осторожно достать из тайников памяти свои сокровища. Воспоминания о той ночи, которая не повторится больше никогда. Их было совсем немного — большую часть он все же успел растерять по дороге — но каждое из них светилось безбрежным счастьем, искрилось и переливалось, как самоцвет. И если очень-очень постараться, тщательно вглядеться в этот блеск, отрешиться от всего земного, то можно на миг поверить, что тяжелое и жаркое, спеленывающее грудь — не складки одеяла, а крепкие заботливые объятия, и различить в приглушенном городском шуме, проникающем с улицы в комнату, шепот любимого голоса. И тогда, в блаженном забытьи, повторяя вслух те слова, что никогда не сказал бы наяву, можно забыть о стыде и страхе, и касаться собственного тела так, как могли бы это делать те, другие руки, и приоткрывать губы навстречу воображаемым поцелуям, и засыпать в умиротворенной неге. А наутро неизменно разочаровываться в сказке. Наблюдать, как сокровища с каждым днем тускнеют, покрываются мутной пленкой горечи и тоски. Лерой уговаривал себя перестать, оставить их в покое и радоваться тому, что осталось — тщетно. Мечты стали его наркотиком, и темная, драконья жадность поднималась в нем, требуя несбыточного. Убивать в себе дракона каждое утро стало новой необходимостью, — без этого невозможно было вернуться из мира грез в жесткие рамки рабочего распорядка, — но господи боже, как же это было тяжело! На это уходили все силы, подчерпнутые в мгновениях радости, и еще немного сверх того. Лерой чувствовал, как день за днем разрушается, распадается на две неравные части, каждая из которых нежизнеспособна без другой. Еще немного, и он не выстоит. Предательски дрогнет лицом в самый неподходящий момент, и конечно, это повлечет вопросы со стороны мистера Уильямса, на которые он не сможет ответить. Потому что лгать ему — немыслимо, а сказать правду — непростительно. Шорох листов, клацанье и лязг металлических креплений. Ну вот и все, теперь надо отнести папку на место. Лерой медленно приближается к шкафу, глазами ищет пустоту в стройных рядах корешков: надо же, снова забыл, откуда взял ее минутой ранее. В последнее время это случается с ним все чаще. Дурной знак. Ах да, они же отсортированы по алфавиту. P, Q, R... должно быть где-то здесь... Звук распахивающейся двери и знакомый стук подошв за спиной. Лерой испуганно вздрагивает, успевая придать лицу нейтральное выражение в последнюю долю секунды перед тем, как обернуться. Почему каждый раз он все сильнее ощущает себя чужаком, вором, застигнутым на месте преступления? Ведь он не делает ничего предосудительного, и даже не думает, ведь правда... — Всех, кто ко мне, переноси на завтра. Встреча может затянуться, вряд ли сегодня еще появлюсь в офисе. — Да, сэр. Ну да, конечно. Никакой неожиданности, Лерой сам заказывал ему столик в «Кэмптон Плейс». Только... опять забыл об этом. Неужели... Мистер Уильямс скрывается в коридоре, а Лерой остается стоять, уставившись в одну точку. Нет, нет, пожалуйста... Это неправда. Это не может быть его пределом, той крайней точкой, за которой он больше не сможет приносить пользу. Папка вздрагивает в его руках, Лерой стискивает пальцы, прижимает ее к груди. Перед глазами все плывет. Угол между шкафом и стеной — надежная опора. Нет, этого не может быть... «Может, — отвечает безжалостный внутренний голос. — Время настало. Беги, пока не поздно, пока трупный яд разлагающейся души не просочился наружу и не отравил того, кто тебе по-прежнему дорог. Пока еще есть силы для последнего рывка, примени их с умом. Это все, что ты можешь сделать для него сейчас». Лерой отделяется от стены и неожиданно для себя уверенным движением загоняет папку на полку шкафа, в предназначенное ей место. Совсем как раньше, когда его работа — его жизнь — еще имела смысл и цель. Что ж... да будет так. Последняя цель, которой он достигнет, послужит на благо мистера Уильямса. А дальше — неважно, право же, совсем неважно... *** Рэндольф (всегда и всюду представлявшийся как Рэнди) Паттерсон был наследным владельцем трансконтинентальной логистической компании «Юнайтед Рутс», миллиардером, одним из главных деловых партнеров Эдварда Уильямса, его ровесником и его же давним другом. Судьба столкнула их едва ли не в самом начале карьеры Уильямса, и упорно не желала разводить до сих пор, как бы порой этого ни хотелось. Эксцентричный, не по годам капризный приятель нередко утомлял, еще чаще — раздражал внезапными переменами настроения и тем для беседы, а его знаменитые сумасшедшие вечеринки, блиставшие потом на страницах желтой прессы, повергали как минимум в недоумение, а зачастую и в ужас. Но несмотря ни на что, Рэнди был едва ли не единственным собеседником, которому Эдвард Уильямс мог полностью довериться. Мудрый и по-своему благородный, проницательный и остроумный, он мог найти неожиданное решение для проблемы, над которой Уильямс безуспешно бился неделями. Мог дать ценный деловой совет: все же он был прирожденным бизнесменом, в разы приумножившим унаследованное состояние благодаря своей предприимчивости и удивительному чутью на деньги. А еще он был открытым геем. И это последнее обстоятельство в данный момент больше всего интересовало и обнадеживало Уильямса, уставшего от метаний. Вопреки его собственным прогнозам, тревога и растерянность за неделю не то что не прошли, но и усиливались с каждым днем. Чего он хотел от задушевной беседы с другом — утешений, разъяснений, советов? — он и сам пока не знал. Редчайшее явление — Эдвард Уильямс, неспособный разобраться в мотивах своего поведения. Уже смешно. — Значит, все-таки укатила? Надо же... — Рэнди задумчиво посмотрел на свет сквозь бокал, и алые отблески заиграли на его безмятежном холеном лице, — долго она продержалась. А ты небось и расслабиться успел? Теперь понятно, отчего так рвался поговорить... Ну, за избавление от этой гарпии! — провозгласил он без перехода, оживленно обернувшись к собеседнику. Уильямс поднял свой бокал с коньяком, невольно улыбнувшись краем губ. Если бы он и вправду горевал об уходе Сильвии, то единственным, от кого он мог бы стерпеть такие обличительные слова, был бы Рэнди Паттерсон. — Ну вообще-то я хотел не совсем об этом, — глоток приятно согрел горло. Впервые с той неоднозначной ночи Уильямс позволил себе спиртное, и то только по окончании делового ужина. Не то чтобы он теперь не доверял себе в нетрезвом виде, но мало ли... — Это было только начало. Рэнди, снова взявшийся за столовые приборы и продолживший поглощение второго блюда — какой-то безумно дорогой телятины с овощами, успевшей изрядно подостыть во время его предыдущих разглагольствований — выразительным движением бровей продемонстрировал заинтересованность. Но задавать вопросов с набитым ртом не стал, и Уильямсу пришлось, вздохнув, продолжить самому: — Ну, когда она позвонила, на меня что-то странное нашло. Я нажрался в дугу прямо не выходя из кабинета, и... в общем, так получилось, что переспал с первым, кто подвернулся под руку. Конкретно — со своим секретарем. — И? — искренне не понял Рэнди, успев прожевать кусок и промокнуть губы салфеткой. — Всего-то проблем? Эд, если ты вдруг до сих пор не в курсе — все начальники трахают своих секретарш. Ну кроме тех, кто особенно добродетелен и благопристоен... вроде тебя, например. Добро пожаловать в реальность, мой скучный друг! — Ты не понял, — Уильямс поморщился, сжав пальцами переносицу. Мало того, что приходится совать голову под нож гильотины — так еще и самому поправлять его, когда заедает. — У меня секретарь. Парень. Лерой Митчелл, ты же должен его помнить. Повисла тишина. Только звуки музыки, приглушенной настолько, что невозможно было разобрать мелодию, доносились из-за тяжелой портьеры, отгораживающей столик от зала. Рэнди замер, уставившись на него, потом осторожно, медленно положил салфетку на стол — будто та была гранатой без чеки — и так же медленно поднял руку, подперев подбородок ладонью. — Ну и ну, — протянул он наконец, восхищенно блестя глазами: точь-в-точь ребенок в цирке, — вот так мальчика ты себе завел! Это тот, глазастенький? Помню-помню, ага... — Рэнди... — И что, он сам к тебе полез, пользуясь твоим бедственным положением? А ты не смог отказать? Понятное дело, я бы такому тоже не отказал... — Рэнди! — Черт возьми, Эд, если бы знать раньше, что ты на такое способен! Определенно, мне стоило проявлять больше настойчивости в отношении тебя в наши юные годы! — Рэнди, прекрати, это нихрена не смешно! — Эдвард Уильямс еле удержался от того, чтобы грохнуть кулаком по столу, и замер с гневно раздувающимися ноздрями. А приятель на это только залился серебристым звенящим смехом и откинулся на спинку стула, потирая подбородок, блестя унизывающими пальцы огромными — и страшно безвкусными, по мнению Уильямса — перстнями. — Ну-ну-ну, расслабься, никто здесь не посягает на твою девичью честь. Ты хоть расскажи, — его тон стал заметно мягче, и хотя в глазах все еще прыгали смешливые искорки, слова звучали почти участливо, — как впечатления? Понравилось? — В том-то и дело, — моментально сдался Уильямс, поникнув головой. — Я не помню. Понятия не имею, какие там были впечатления. И меня это бесит. — Даже так... — Рэнди пригубил вина и принялся вертеть бокал в руке, вновь любуясь цветом пятнадцатилетнего «Шато Марго». — Тогда рассказывай, что помнишь. Рассказ вышел скупым и обрывочным, как и сами воспоминания. Напрасно Уильямс надеялся, что за неделю в его памяти всплывут хоть какие-то подробности. Поэтому первая часть закончилась, как и прежде, обжиманиями на диване, а вторая началась тем самым утренним диалогом. Рэнди ни разу не перебил, глядя преимущественно в свою тарелку, и лишь его брови — густые и темные, резко контрастировавшие с бледным лицом и высветленными в платиновый блонд волосами — удивленно приподнимались или сосредоточенно хмурились. — И понимаешь... я не знаю, чего теперь ожидать. Вроде бы все нормально, работа идет, ничего не меняется. Но у меня душа не на месте. Мало ли что я ему наговорил... И он мне. Я не могу, просто не могу пустить это все на самотек. — А избавиться? — деловито осведомился Рэнди, отрываясь от бокала. — Не видишь — не бредишь, как говорится. — С ума сошел? Он мой лучший сотрудник. Хорошего секретаря найти не проще, чем хорошего начальника отдела, а он... Ты бы видел, как он управляется со всей этой бумажной ерундой — как будто родился с ежедневником в руках. А главное — я ему доверяю. Верю как самому себе. У меня много надежных людей, но он... особенный. Никогда еще не встречал человека, который был бы так влюблен в то, что я делаю, в мою компанию. Это важно. — Да кому ты рассказываешь, — проворчал Рэнди, досадливо качнув головой, — сам уже замучился. Всем лишь бы ни черта не делать, а получать деньги за красивые глаза. — Вот и подумай: был бы у тебя такой мальчишка, стал бы ты им разбрасываться? Жаль, что так дичится, глядит волчонком, ни поговорить с ним толком, ни еще чего... — он осекся, вдруг осознав, что «еще чего» как раз-таки и произошло, и в этом вся проблема. Но не успел он начать объясняться и выкручиваться, как Рэнди положил конец его рассуждениям, вскинув голову и решительно хлопнув ладонью по столу. — Все ясно, — резюмировал он, глядя в глаза друга, настолько безапелляционным тоном, что на миг в сердце затеплилась надежда: вот сейчас-то ему и расскажут, как избавиться от неразрешимой проблемы. — Надо повторить. — Ч-что?! — в ответ на полузадушенный вопль Уильямса и грохот его стула — в порыве возмущения он вскочил, опираясь обеими руками на столешницу — откинулся краешек портьеры и показались испуганные глаза молодого официанта. Уильямс смутился, сам пододвинул стул и сел, кивком успокоив и отослав прочь мальчишку. И продолжил уже тише, громким гневным шепотом: — Рэнди, ты совсем дурной? — А что такого? — тот и не думал шептать, и продолжил прежним спокойным тоном, невозмутимо пожав плечами. — Он же не против, ты сам говорил. А для тебя это единственная возможность узнать, как все произошло. К тому же ты ему доверяешь, не правда ли? — Но... — Уильямс облокотился о стол и запустил пальцы в волосы, глядя перед собой растерянным, незрячим взглядом, — разве обязательно... так? Неужели я сам должен... — А как еще? Или ты думал, — Рэнди ядовито усмехнулся, — что тебе поможет, если я расскажу, как это обычно бывает? Да пожалуйста: нагибаешь его, суешь палец в... — Нет-нет, не надо! Я понял, понял, — забормотал Уильямс, тут же торопливо отхлебнув коньяка и едва не закашлявшись. Помолчал и поднял глаза, игнорируя насмешку во взгляде приятеля. — Ну а если я не смогу? Я, знаешь ли, не по этой части, мне вообще-то женщины нравятся... — Сможешь, — успокоил его тот царственным взмахом руки. — Из ниоткуда ничего не берется. Если тогда у тебя на него встал — значит, наклонности есть. И чем дольше ты будешь прятать их от самого себя, тем хуже, логично? — Угу, — буркнул Уильямс, уже не вполне соображая, с чем именно соглашается. Он машинально поднял руку с бокалом, отвечая на молчаливый тост Рэнди, и так же молча выпил до дна. Чего ему больше всего хотелось в данной ситуации — так это именно логики. Простого и ясного течения событий, не требующего выворачивать мозги наизнанку и заниматься тем, на что по доброй воле никогда бы не пошел — якобы для собственного же блага. Знай он Рэнди чуть хуже, мог бы заподозрить, что друг над ним издевается. Но нет. Такое копание в чужих проблемах вообще было не в его характере, и если уж он взялся и предложил решение — значит, сопереживает и верит в успех. Уильямс вздохнул, вспомнив, сколько раз безумные на первый взгляд идеи Рэнди неожиданно выстреливали, принося благополучие и доход, и понял: прислушаться все же придется. Может, не буквально, и не обязательно прямо сейчас, но подумать в этом направлении определенно стоит.