Ты же знаешь, я бы умер за тебя

Guns N' Roses - Welcome to the Jungle Снаружи была какая-то возня. Я снова прильнул к двери - два здоровых охранника вели тощую фигуру, крепко держа за плечи. Слишком крепко, потому что слышал, как кровь в этих напряженных тонких руках остановилась, учащенно билась в одном месте, не имея способности гнаться по сосудам дальше. Чувствовал, как костлявые длинные пальцы начинают синеть и неметь. Я успокоился, потому что увидел твоё лицо. Нет, не из сопливой радости успокоился, как можно подумать поначалу, нет, просто рад, что не сошёл с ума. Что ты - не плод воображения, который я создал сам для себя, чтобы избавиться от недотраха. Твоё лицо выражало немой гнев, мне от этого стало как-то не по себе. Ты мельком взглянул на меня, вынырнув на долю секунды из тени - и я заметил, что на твоих скулах и на губах застыла темная кровь. Ты всем своим видом показал мне за кротчайший отрезок времени, как сильно меня ненавидишь. Я дерзко улыбнулся, глядя на тебя в ответ. Не знаю почему. Наверное, моей душе просто очень хотелось тебе насолить. Наверное, потому что ты должен был рано или поздно получить по заслугам, даже несмотря на то, что и так застрял в этой тюрьме. Но я не увидел никакой реакции в ответ, ты лишь отвел взгляд, а потом за тобой уже захлопнулась со скрипом тяжелая дверь. Уходящие охранники бормотали что-то типа: "Ох, этому не поздоровилось. Наверное, теперь дрочить месяц не сможет." От этих слов у меня ком к горлу подкатил. Почему-то. Ну и что? Давай, поднимись. Сядь к двери, взгляни на меня, как ты это любишь делать! Но ты не сделал ничего, будто и вовсе не знал меня никогда. Хотя, ты меня и так не знаешь. Мы даже не разговаривали никогда. Тот случай в душевой вообще не в счёт. Вскоре мне пришлось смириться с предательской тишиной напротив. Я даже задремал. Только вот, потом слух разрезал омерзительный хрип, вырывающийся из твоей глотки. Тебя стошнило. Потом начали сводить судороги, затем замучил кашель. Твоё сердцебиение участилось раза в три, а зрачки усиленно расширялись время от времени. Блядь, и почему я обязан всё это улавливать? Была бы моя воля, я бы отрезал свои уши нахер. Но увы, в камере нет никаких острых предметов. Кто-то бы начал суетиться, но не я. Я продолжал сидеть у двери, прижавшись к ней спиной, закрыл глаза, потому что мне осточертела эта грязная темнота с единственным лучом света. Через некоторое время всё вокруг снова погрузилось в тишину. А я облегченно выдохнул, потому что мой слух наконец перестал напрягаться. *** Было семь утра, потому что в мою камеру внесли еду. Ну как еду - кусок черного зачерствевшего хлеба и овсянку в потрескавшейся грязной тарелке. Я не стал и прикасаться, крысы, тотчас же учуявшие пищу, сделали всю работу за меня. Я всегда считал, что лучше подохнуть от голода, чем так ранить свой желудок. Скука. Где-то по-соседству орутся два уголовника, кто-то старается самоудовлетвориться с утра пораньше. Но напрасно, ведь нет инициаторов возбуждения. А походу, единственным инициатором в этом крыле был я. Меня это не радовало. Я до сих пор до смерти боюсь ходить в душевую, ничего не изменилось. Теперь я только желаю, чтобы все лишились своих херов, а я смог бы спокойно избавляться от грязи. Но конечно же этого не будет. Я тихо смеюсь, закрывая лицо обеими руками. Я был бы рад хоть какой-нибудь игрушке. Хоть мячику резиновому. Боже, и как же я тут прожил полгода, в этой смертной скуке. Как будто, я всё время находился в длительной коме, а потом меня кто-то вывел из неё. И я даже знаю, кто. И я бы задушил его собственными руками, наслаждаясь тем, как он хрипит и шипит, извивается подо мной и старается убрать мои руки со своей шеи. А потом - глаза медленно закатываются, и с края губы стекает тонкая струя густой слюны... Мечта, ничего не скажешь. Возможно, у меня был такой план побега - провести весь срок в прострации, а потом вновь зажить нормально. Но теперь нет, теперь мне необходимо существовать каждый божий день, слушать каждый звук, каждое слово. Быть частью рациона. Теперь я вижу каждой ночью кошмары, правда, уже не те, как тот, когда во сне явился образ Мэтта. Теперь мне снится, как я делаю что-то. Что-то ужасное. Под моими пальцами чья-то дрожащая кожа, подо мной чье-то сбившееся дыхание. На моей одежде чья-то кровь. Потом я убегаю, а за мной гонится кто-то. Но не догоняет. Я скрываюсь в тени. Каждый раз я вижу разные картины, и они мне кажутся до боли реалистичными, настолько, что мне порою хочется плакать, когда я прихожу в себя. Моя голова разрывается от всего этого. Отныне я не в порядке. Я бы отдал свою душу Дьяволу наверное лишь за то, чтобы обрести покой. Хотя, если я её собираюсь отдавать Дьяволу, смогу ли обрести покой вообще когда-либо? Я не знаю. Единственная вещь, которую я жду отныне каждый день - это прогулка. Но только вот сегодня я почему-то не хочу её, этой прогулки. Хоть они и вовсе не плохи, не как бывает во многих тюрьмах - тупые "хороводы" по кругу. Нет, у нас была целая площадка, озелененная, просторная, наполненная свежим воздухом. Правда, вместо неба был купол, а вместо дальнего горизонта - колючая проволока под высоким напряжением. И я никогда не знал, почему всё так строго, почему нам всем нельзя видеть небо. Правда, сейчас меня это не заботило. Меня снова мучили дурные предчувствия. Ведь теперь, с тех болезненных пор, я стал здесь местной звездочкой. Стоит мне засветиться в толпе, как все сразу меня из неё выделяют и одаряют пошлыми взорами, какие только могут быть. А мне не по себе, и я хочу кричать, ну хоть убейте, не могу притупить в себе этого страха. Порою, у меня начинает ныть поясница. Ничто не уходит бесследно, как говорится. Так и сейчас. Пора на выход, говорят мне снаружи. Я смирно следую прочь из своей камеры, которая в такие моменты кажется мне лучшим убежищем из всех существующих. Нет, не бойся! - говорит мне внутри моя до сих пор не умершая наивность. Свет режет глаза. Все толпой валятся в это поле, как одержимые. Меня тотчас же сбивают с ног, и кто-то проходится по моему лицу грубой подошвой, оставляя кровавый после этого след. Гнев во мне внезапно подал максимальную отметку. Я приподнимаюсь с земли и кричу уебку, который только что так сделал, даже толком не зная, как он выглядит: - Спасибо, блядь! И что? На меня оборачиваются все разом, отвлекаясь от своих игр и дел. И тут я вижу яркую синеволосую макушку, которая ловко вынырнула из всей толпы почти сразу, как только я крикнул. Меня будто гвоздями к земле прибило. Я только отрывисто дышу, глядя на тебя гневным взглядом и вдыхая кровь, стремящуюся вниз с моих ноздрей. Ты подходишь ко мне максимально близко. Я буквально дышу тебе в запыленные кроссовки. От тебя можно ожидать чего угодно, я понимаю это и сейчас, когда ты с размаху одаряешь меня ударом ноги по лицу. Несколько капель ярко-багрового цвета попало на грубую светлую ткань твоей кроссовки. Боже, как больно. Я вновь приникаю к земле, роняя слезу, которая спешно смешивается с кровью и падает на искусственную траву. Моя боль сейчас может сравниться только с разросшимся до безумия гневом. - Всегда пожалуйста, - дико насмешливым тоном выдаешь ты, после чего разворачиваешься и уходишь обратно к своим "друзьям", которые поддержали тебя восторженными воплями и некоторые даже аплодисментами. Стая блядских обезьян, подумал про себя я, поднимаясь с земли и сплевывая в сторону кровь. Всё, мне надоело. Я рассчитываю сейчас на твою рассеянность и расслабленность и налетаю со спины, разгоняясь почти до максимума. Я не знаю, как ты это делаешь - но ты резко отстраняешься, пропуская меня вперед. Я не могу совладать со своей энергией, но потом в конце концов торможу, чувствуя при этом на своих стопах дикое жжение. Оборачиваюсь и вижу, как ты стоишь в своей компании и одаряешь меня унижающим взглядом, громко цокая языком. Ещё и улыбаешься. Премерзки. Боже, ты меня вывел. Я снова набрасываюсь на тебя, и снова, и снова. Всё безуспешно. Я пытался сцепиться с тобой минут пять, и сейчас чувствую себя быком, с которым играет матадор. Но недаром прошла одна вещь - ты вымотался. Я чувствовал это по твоему сбившемуся дыханию. Как бы ты не старался завуалировать это, я всё равно знал, что если не отступлю сейчас, у меня есть шансы на победу. Я делаю вид, что сдаюсь, разворачиваюсь и направляюсь в противоположную тебе сторону. Все расходятся. Ты один будто дезориентировался, ибо стоишь всё на том же месте и, опустив голову, глубоко дышишь. Вот и всё. Один момент, и наши руки уже сцепились, мы дышим друг другу в лицо, чувствуем сильную завесу напряжения. Вот оно, твоё слабое место - дыхание. Я перестаю давить на тебя, позволяя накинуться на себя, и в этот момент, когда между моим лицом и твоим кулаком оставался всего один сантиметр, я наношу тебе удар ногой в живот. Попадаю прямо в цель, как ни странно. У меня немое ликование. Все опять столпились, только теперь, без своего "вождя", никто не знает, чью принять сторону. Ты валишься на колени и глубоко дышишь ртом. А я смотрю на тебя сверху вниз и усмехаюсь. - Знай своё место! - говорю тебе я и ухожу. Но не тут-то было. Стоило мне отойти на пару метров, как ощущаю на своей спине болезненную тяжесть, падаю наземь, получая удары крепкими кулаками по голове. Внутри всё звенит. Меня оглушает. Я издаю несдержанный громкий вопль и отчаянно сопротивляюсь, стараясь вслепую нанести тебе какой-либо ущерб. Но слышу лишь, как эхом повсюду прокатывается отвратительный смех. Ты не слезаешь с меня и продолжаешь колотить как боксерскую грушу, полагаю, моё лицо уже превратилось в кровавое месево. Я начинаю сдаваться. Видимо, недооценил тебя. Я уже ничего перед собой не видел, терял сознание. В последний момент набежало несколько человек, которые пытались сначала руками отодрать от меня Мэтта, но потом им пришлось применить силу, ибо я услышал, как по молодой спине нанесли удар тяжелым жезлом. Несильный. Но этого было достаточно, чтобы руки прекратили в меня вцепляться. "В изолятор их обоих!" - в моих ушах рассеянно раздался приказ.