Ты же знаешь, я бы умер за тебя

Klaxons - Echoes Я начинаю привыкать к Мэтту с тех пор, как обстоятельства вынудили сменить "место жительства". Правда, до сих пор меня удивляют в нём некоторые вещи, например: он никогда не смотрится в зеркало, хоть и в этой камере оно достаточно большое, и мимо него, фактически, невозможно пройти. Я вообще до сих не понимаю, почему в каждой камере находятся зеркала. Для того, чтобы заключенные не сходили с ума? Или вовсе наоборот? Ах да, я говорю о странностях, Мэтт почти никогда не говорит со мной, только если ему что-то нужно, а нужно крайне редко. Он меня просил ему помочь, и этим самым поставил меня в жуткий тупик, ведь я ему совсем не помогаю. Физически. Не знаю, как морально, но внешних признаков никаких нет, вообще. Меня это потихоньку начинало выбешивать, но я держался, потому что меня удерживали предупреждающие мигания. Мы оба - подопытные крысы. Точнее, он - подопытная крыса, а я кусок заплесневелого сыра, который кинули в клетку, а объект исследований отказывается его есть. Жуть. Я с каждым днём понимал всё больше, что теперь у нас с Мэттом одна проблема на двоих. И, похоже, нас объединяло одно желание - избавиться от этого. Но можем ли мы? Этот вопрос я тебе задавал каждый раз взглядом, украдкой, пока ты спал. Меня удивляло то, что Мэтт больше не набрасывался на моё тело и не избивал в каком-то самозабвении, совсем теряя рассудок. С каких пор это прекратилось?... С тех пор, как я назвал своё имя. Имя. Похоже, это являлось чем-то наподобие пропуска, билета на американские горки. А горки это ещё те, иногда мне кажется, что лучше бы я прокатился на настоящих, чем пережил очередную альтернативу. Ведь он рассказал мне СВОЮ печальную историю жизни. Это произошло день назад, если кто-то мог бы подумать, что "о боже, он сам собрался с силами и рассказал?!", то ошибаются - он просто протолкал себе какую-то дрянь в вены, пока всё крыло "гуляло". Мэтт вообще сказал мне, что тут, на самом деле, уровень безопасности просто-напросто никакой. И то правда - без слов, просто кивнул я тогда головой, поджав губы, когда наблюдал за тем, как тончайшая игла сначала выпрыскивает блеснувшую в тусклом свете струю, а потом направляется к голубой вене на тыльной стороне локтя. Я хотел отвести взгляд, но меня будто загипнотизировали, и я смотрел как одержимый на проклятую руку, которая сжималась в кулак, хрустя фалангами, когда содержимое поспешно проникало внутрь и ускоренно начинало бежать по венам, распространяя свои "счастливые" флюиды. Ты глянул на моё лицо и выдал сдавленный смешок. От этого мне стало страшно и я невольно поежился, отползая в сторону, когда ты отбросил пустой шприц в сторону и начал медленно приближаться ко мне. Во мне проснулись остатки ненависти в этот момент, ты опять распалил её, подползая ко мне почти вплотную и касаясь своими ледяными пальцами моей щеки. Я зажмурился и резко отвернулся. Я думал, ты разозлишься, но как ты мог бы? Ведь эта штука, которую ты ввел, оказалась такой мощной, что тебя накрыло буквально через семь минут. Ты сел рядом со мной и долго смотрел на моё лицо, а я не мог повернуться, не знаю почему, будто ещё сильнее забоялся чего-то. - Помнишь, они говорили про деньги? - слабым голосом начал ты, подползая ещё ближе, - Я всё понял. Это так просто. Ты рассмеялся и, наконец, посмотрел куда-то в другую сторону. Я облегченно выдохнул. - Я родился в какой-то английской деревушке. Знаешь, мне нравилась моя жизнь, вполне, мама говорила, из меня выйдет настоящий мужчина, настоящий помощник. Говорила, у меня большое сердце. И я любил её, понимаешь, любил по-настоящему. Не помню уже, как это было и сколько времени. Но от отца постоянно веяло холодом, я его сторонился. Стоило мне неправильно выполнить какую-то работу, им порученную, мне доставалась дюжина крепких ударов его тяжелым крепким ремнем по спине или по заднице. Он не жалел сил никогда, ему было совершенно похуй на то, что я потом сидеть не мог трое суток. Мама меня защищала, когда видела, что он меня ругает. Но только в эти моменты, она не знала, что отец знает ещё способы, чтобы разобраться со мной. Я верил в Бога, знаешь? Я молился каждую ночь у своей кровати, проливал столько девичьих слез, уже буквально превратился в бабу, потому что удары с каждым днем становились сильнее и сильнее. И вот, в один прекрасный день, мама слегла. А отец даже не пытался её вылечить, он будто ждал, пока она уйдёт, чтобы потом начать творить со мной какие-то очень страшные и просто нечеловеческие вещи... Она и ушла. Я проводил на могиле по пятнадцать часов в сутки, приходя к ней с самого раннего утра, когда ещё даже солнце не успевало вставать. Приходил из страха и из безысходности, разговаривал с куском красиво высеченного гранита, в центре которого была помещена маленькая фотография весело улыбающейся женщины. Я смотрел на лицо, и мне от этого хотелось зарыдать навзрыд. Я продолжал каждый день молиться о лучшей жизни, только времени на молитвы оставалось всё меньше с каждой ночью. Знаешь почему? Потому что мой отец был безумцем, говорил мне, что я расцветаю и становлюсь как прекрасная роза, пока я расстегивал его брюки, звенел ремнем, оттягивал резинку. Я не хотел начинать делать это дерьмо сам никогда, поэтому он постоянно хватался за мои волосы, накапливая в руке всю силу, у меня потом так болели корни... Он толкался мне в горло своим толстым и длинным членом, меня тошнило, я не сдерживал позыва назло этой твари, но ему было глубоко параллельно, он заставлял меня вылизывать каждый миллиметр, заставлял много раз тщательно обсасывать головку, тем временем томно выдыхая отвратительное: "Представь, что это сладкий леденец". А я не мог, потому что это нельзя представить, мне не было сладко, мне было бесконечно горько, когда я вынужденно глотал смазку. Я не сдерживал слез, мой рот жгло, уголки ныли, и мне казалось, что губы скоро разорвет. Я, можно сказать, желал этого всем сердцем. Когда он меня отпускал, кончая на лицо, я надеялся каждый раз, что это будет конец. Но это был далеко не конец. У меня не было сил подняться, он не выносил меня, просто пихал ногами по направлению к спальне, как сдувшийся резиновый мяч. Что было потом? Потом он меня швырял на кровать, сдирал с меня одежду и нагибался надо мной, снова хватая меня за волосы, заставляя выгибаться назад и безудержно вопить от раздирающей боли, которую он так тщательно мне дарил. Опять же, не жалел никаких сил. Каждый раз я желал ему смерти, но от этого толчки лишь углублялись. Когда его рука отпускала меня, я припадал лицом к подушке, безнадежно впиваясь в неё зубами и громко ревя, но за это я получал сильные шлепки по спине - отец не любил много шума. Тогда он впивался обеими руками в мои бедра, отдирая меня от матраса, и пробивался максимально глубоко, разрывая у меня всё внутри к чертовой матери. Я снова не удерживал крика, но он больше не лупил меня, ибо доходил до своего пика, густо изливался каждый раз в меня, вызывая тем самым жуткое щипание по всему нутру. Так и проходил каждый день. На этом ты сделал небольшую паузу, тяжело выдохнув и дав мне время самому продохнуть. Я испытывал очень смешанные чувства в этот момент. Начал осознавать, что действительно все твои поступки не безосновательны. Ты болен. Так сильно. У тебя трещина в разуме, из которой уже давно вытек весь рассудок и здравый смысл, оставляя после себя лишь черную пустоту и жестокость. Я медленно приблизился к тебе, заглядывая украдкой в глаза. И столкнулись наши взгляды. Внезапно для обоих. Только вот, теперь я не мог отвести его. - Мне только стукнуло восемнадцать. Отец успел за пару лет найти себе какую-то подворотную шлюху, окольцевать и привести в наш дом. Я подумал, что на этом кошмары закончатся. Хотя, они в то время и так стали не таким постоянным явлением. Я всё чаще отсутствовал, всё чаще проводил время с ребятами своего возраста, попробовал все разновидности того, что мама называла когда-то давно "запретными плодами", говорила, чтобы я ни за что не смел пробовать. Но я посмел. И меня затянуло. Правда, мне было немного неловко в первый раз трахаться с девушкой, даже когда я был на пике возбуждения, ведь до того момента трахали меня. И каждый толчок для меня отдавался неприятным щелчком в голове, напоминавшим о том, что я всё равно уже - чья-то собственность. Хах, из-за этой мысли я не смог кончить, и девка за это сильно надавала мне по щам. Это было прямо в день наступления моего совершеннолетия, друзья говорили... Друзья. Говорили, мол, попробуй, попробуй! Это так классно. Я сидел тогда долго, делая длинные затяжки, и думал о том, что женщины для меня. Это стало ещё одним переломным моментом. Что ж, я снова возвращался домой, и теперь получал не только от отца, ещё и от мачехи. Натуру шлюхи ей не удалось скрыть даже после брака. Когда отец был на работе, она превращалась в настоящую гадину, обвивала меня как полевую мышь и творила всё, что её душе угодно. Когда я пытался один раз вырваться и ударить, она шепнула на ухо своим скрипящим больным голосом - папаша узнает, тебе своей головы на плечах не видать больше. Каждый божий день это происходило. Я снова вздохнул. - Но я не мог удерживаться дольше. Я чувствовал, как во мне проснулось что-то ужасное. Ужасное для всех, но для меня - ключ к спасению. И в ту ночь, когда они оба решили наброситься на меня, я не выдержал, я сотворил что-то чудовищное. Не помню, как это произошло. Помню только, что слышал режущий слух женский крик и обезумевший вопль отца. Им было больно. Когда я очнулся, я увидел, что их руки и ноги переломаны, шеи вывернуты, а на самих телах многочисленные глубокие рубцы из которых сочилась темная кровь. Я всхлипнул от неожиданности и ужаса. Я не стирал следов, оказался слишком напуган. Я просто сбежал, собрав столько денег, сколько нашел. Сколько было. Сначала я просто скитался, находясь в состоянии какой-то прострации, а потом внутри меня заговорила тьма. Или не тьма, а настоящий я. Тот Мэтт, который должен был существовать с самого начала, но долгое время не мог. Я не боролся с тем, что разрасталось во мне всё сильнее с каждым разом, когда рядом с моим ухом звучал чей-то последний всхлип или сладостный хруст костей, разрывающихся мышц. Я так расслаблялся, облегчая чьи-то страдания. И больше не верил в Бога. Потому что, сколько бы я ни молился, в ответ я получал лишь боль и душевную тяжесть. В итоге, дело дошло до того, что душу из меня просто высосало. Я так увлекся всем этим, что уже не мог остановиться. Ха, мама когда-то говорила мне, что если мне удастся вырваться в большой город, я непременно стану знаменитым. Так и вышло, я сам того не заметил. Правда, я мечтал сколотить свою группу, но вышло несколько иначе. Да, я стал ходячий сенсацией, но в газетах обо мне писали, как "Новый Джек Потрошитель". Я лишь усмехался, читая эти заголовки и закусывая шоколадный круассан в каком-нибудь кафе. Я был в розыске, меня видели тысячи людей, листовки с кричащей надписью "Розыск!" висели по всему Лондону и городам, близ расположенным. Я пустился в бега, потому что напряжение вокруг меня росло с каждым часом всё сильнее. Я больше не мог спать ночью, я слышал, будто уже врывается полиция и уволакивает меня прочь. Мне это не нравилось. Однако, эти "люди в формах" оказались более ленивыми, чем я предполагал. Я наслаждался свободой ещё четыре года. Четыре сладостных и незабываемых года... Но потом меня застали врасплох, устроили ловушку. А я так повелся, потому что уже просто опьянел от своего безумия, выпил слишком много чужой крови. Теперь я здесь. И эта тюрьма известна теперь на всю Европу, возможно и за океаном тоже. Я - золотая жила для каждого работника, находящегося здесь. Они жрут и покупают дорогие тачки за мой счет. Я вынужден делать то, что мне скажут, в ином случае - убьют. Но мне становится смешно, когда они об этом говорят, они не могут. "Рейтинги" рухнут в случае того, если звездочка скроется с ясного неба. Так-то. Они следят за мной даже в собственной камере, потому что боятся, что я сбегу к черту, - ты начинал захлебываться в собственном отчаянии, доза била по твоим мозгам, я слышал это, - А я сбегу! Что бы мне ни стоило! Всё равно... Я чувствовал, что ты должен был договорить ещё много, но не успел - отключился, бормоча в последние секунды что-то себе под нос. После этого ты перестал опираться о стену и начал съезжать с неё, упал мне на плечо, прошептав что-то напоследок. Переборщил с дурью. Не знаю, бывало ли с тобой такое раньше? Тем не менее, теперь я просто уверен, что след в моей душе, который ты сейчас оставил, не растворится теперь никогда. Не знаю, вспомнишь ли ты о том, как рассказывал это всё мне, но это, наверное и не важно. Я хотел бы ещё хоть на несколько секунд удержать этот момент, когда ты рядом со мной, не буйный и не дикий, но сюда уже устремились несколько человек. Они буквально налетели, стали что-то судорожно расспрашивать, кто-то из них даже отпихнул меня от Мэтта и одарил сочными ударами в живот, повалив на землю. Как мило и любезно. Не дождавшись того, что им хотелось получить, они подхватили тело Мэтта и унесли прочь. Больше я его в тот день не видел. И сейчас я сижу в опустевшей камере у холодной стены, вновь прижимая к себе колени, гляжу куда-то в одну точку и думаю только о том, чтобы с ним там не сделали ничего ужасного...