Sex hat eine Macht

Сознание Шнайдера мечется — от серого ковролина, попадающего в поле зрения, до ярких вспышек белого света под надбровными дугами. Вспышки постепенно перерастают в боль — Кристоф словно окунул в нее лицо: разливается от левой стороны лица, постепенно перетекая на правую. Затем тяжелеет пульсирующий кровью затылок, а яркие блики света в… зеркале?.. заставляют зрительный нерв агонизировать. Ему очень холодно, липкий пот ощущается на всей поверхности тела, мышцы ломает. «Похмелье?..» — думает Шнайдер и сам себе удивляется: до таких последствий он не напивался очень давно. Тело ломит, к общей боли добавляется еще одно, незнакомое ему ощущение: внутри него, ближе к промежности, что-то неприятно тянет. Опираясь на дрожащие руки, Кристоф силится подняться — и спустя пару секунд у него получается. Некоторое время он стоит, покачиваясь, и рассматривает свое тело в зеркало: на видимом пространстве спины остались странные темные пятна — это укусы?.. на левом бедре, ближе к внутренней стороне, виднеется среднего размера кровоподтек. И эта странная боль… Разум догадывается гораздо быстрее, чем Шнайдер может поверить в произошедшее. Дрожащими пальцами он дотрагивается до ягодиц и проводит между ними: на пальцах остается водянистая жидкость оттенка свернувшейся крови. Он судорожно сглатывает и растирает капли большим пальцем, руки дрожат, и к горлу у него подкатывает тошнота. Сознание сталкивается с очевидностью произошедшего. Но как это случилось? Как он мог это допустить? Понимание свершившегося вызывает шторм эмоций внутри. Основная среди них — отвращение к самому себе и жгучий стыд, затем, слоями разных оттенков, ложатся эмоции одной и той же, мутно-зеленой гаммы. Растерянность. Страх. Непонимание. Отрицание. Пошатнувшись, Кристоф ищет взглядом невидящих глаз точку опоры — предмет, за который его сознание сможет уцепиться и устоять. Комната совершенно незнакомая: заправленная большая кровать, мебели почти нет, все обезличенное, нейтральное… В голове проносится догадка: «Отель?» — Шнайдер крутит головой и видит на стенах три своих обнаженных отражения: бледное, мокрое от пота лицо, синяки под впалыми глазами. Зеркала… Снова вспышки. На этот раз — действия, движения, чье-то лицо — в зеркале, совсем рядом с отражением лица Кристофа, запахи, ощущения — и среди них совершенно точно была боль. Боль, смешанная с наслаждением. Вожделение, похоть — все это, неестественно яркое, преувеличенное, чужое в его собственном теле. Телефонная трель выстрелом прошивает виски, и, вскинув к ушам руки в тщетной попытке их зажать, Шнайдер ищет взглядом источник звука. Настолько быстро, насколько это возможно, он спешит снять трубку: вежливый голос девушки на другом конце провода сообщает: — Доброе утро! Напоминаем, что check out у вас через сорок минут, — Шнайдер морщится и хрипит: — Где я? — в трубке на некоторое время воцаряется удивленное молчание, затем, голосом полным вежливой невозмутимости, девушка называет название города и следом — отеля. — Который час? — снова спрашивает Шнайдер и слышит: «11:20». — Спасибо, — бормочет он и вешает трубку. Лейпциг. Он был в Лейпциге у друга — родился сын, и он не мог не приехать и не поздравить. Потом они пошли вместе в клуб — и так странно получилось, что именно этим вечером Кристоф неожиданно попал на фан-вечеринку своей же команды… И хозяин клуба, услужливо взяв его под локоток, не мог не воспользоваться самым настоящим участником легендарной группы чтобы увеличить оборот… И он сидел в баре — разумеется, все за счет заведения! — и… Сотовый пиликает. Кристоф ищет его взглядом и обнаруживает на прикроватном столике — рядом с початой бутылкой виски. Еще один маленький предмет заставляет взгляд Кристофа замереть. Это — целлофановый прозрачный пакетик с мелкими таблетками белого цвета. Кристоф слишком хорошо знает что продается в клубах и на улицах именно в таком виде. И он не может поверить сам себе — чтобы он? Снова связался с этим дерьмом? Голова раскалывается. Взгляд Шнайдера возвращается к бутылке: вроде бы неплохо хлебнуть с утра — это поможет сосудам расшириться на некоторое время, ему заметно полегчает. Затем он снова переводит взгляд на пакетик и, к своему счастью, отметает первоначальную идею. Вместо этого Шнайдер берет только что просигналивший телефон. На экране два непрочитанных сообщения. Одно — от сотового оператора, извещающее о текущем балансе счета. Второе — с незнакомого номера со вложенным изображением. Нисколько не колеблясь, Кристоф два раза проводит пальцем по экрану: стирает одно и открывает другое. Первое, что он чувствует, увидев фото — волна адреналина, поднявшаяся от низа живота и рассеивающаяся холодком по внутренностям. Деро. Теперь он помнит — именно Деро Гои, или незабвенный Штефан Музиоль, подошел к нему в баре клуба — и, по странному совпадению, память Кристофа обрывается именно на этом эпизоде. Деро. Шнайдер резко втягивает воздух: с кислородом в кровь начинает поступать чистый, первородный гнев. Он его найдет. Неважно когда, но найдет — его и искать нечего, все мало-мальски приближенные к тяжелой сцене Германии прекрасно знают, где живет несправедливо обиженный Rammstein мученик-Штефан. Вольфсбург — рай для психопатичного интроверта и домоседа: никаких больших событий, захолустный тихий городишко. Как раз в таких, наверное, и рождаются неуравновешенные психопаты, вроде него. Именно в таких городишках неизменно находятся маньяки, собирающие в банки для консервирования внутренние органы своих жертв, именно в таких городах есть отцы, насилующие в подвалах своих дочерей и там же принимающие их роды. Именно там и живет Деро. Этот ебаный клоун. На будущее Кристоф будет знать — сознание отлично очищается злобой, она же дает силы двигаться — быстро и четко. Белье, одежда, телефон. Обувь. Голова продолжает раскалываться, внутри саднит. «Нужно купить хоть что-нибудь в ближайшей аптеке. И воды». Зажав воротник кожаной куртки в кулаке, Шнайдер как можно быстрее спускается в холл гостиницы, сдает ключ и отстраненно вежливо прощается с администратором, изо всех сил стараясь не замечать ее нарочито обычного взгляда.

***

Штефан на взводе уже несколько часов. В животе не пропадает щекочущее ощущение торжества, победы и собственной исключительности — он как будто выиграл в лотерею огромную сумму денег. Или еще одну жизнь про запас. И то, и другое, и третье Деро очень нравится. Хочется прыгать — до потолка, так, чтобы мышцы на ногах сводило судорогой от перенапряжения. И петь — даже кричать, неважно что — без слов, но это должен быть крик, наполненный животным превосходством, победой. Не нравится Гои другое — штатный рейс до Брауншвейга задерживают уже в четвертый раз за последние сутки. Гои должен был улететь поздно ночью (ну, или рано утром) — все зависит от того, как вы понимаете время 3:40. Штефан уже несколько раздражен — девять часов в аэропорту (пусть даже проведенные в зале повышенной комфортности, любезно предоставленным виноватым авиаперевозчиком) мало кому могут понравиться. Заснуть он так и не смог из-за не спадающего напряжения сознания — ни медитация, ни музыка, ни чтение не помогали. Раздражало еще вот что — аккуратно за полчаса до назначенного в последний раз времени, по громкой связи вежливый женский голос в который раз сообщал, что рейс снова задерживается. Штефан посмотрел на часы, затем поморщился и устало потер глаза. Большая и маленькая стрелки сошлись на цифре двенадцать. «Надеюсь, в этот раз они ничего не перенесут», — думает расхаживающий вдоль рядов кресел, Деро, и, к счастью, оказывается прав. Ровно в назначенное время Гои вскидывает голову и прислушивается к подчеркнуто приятному, хорошо поставленному голосу по громкой связи: — Die Passagiere auf dem Flug Leipzig — Braunschweig sollen an der Tisch Nummer 3 kommen, — и довольно улыбается в ответ невидимому диктору.

***

Замерший у входа Шнайдер молча и зло осматривает гудящее людьми здание аэропорта. Боль в теле притупилась засчет ударной дозы спазмолитиков, координация восстановилась после разбежавшегося по венам кофеина — с кофе Шнайдер расправился еще в такси. А вот голод… Чувство голода просыпается все ощутимее — и урчащий желудок начинает сводить. Спустя секунду в воздухе звучит стандартный сигнал «внимание» для пассажиров, вылетающих рейсом Лейпциг — Брауншвейг, и, подняв голову к пластиковой коробке репродуктора высоко под потолком, Кристоф удивленно прислушивается к той самой фразе, которую в другом конце зала слышит Гои. Шнайдер, собственно, нисколько не надеялся на такую нечеловеческую удачу, поэтому тут же отметает хоть малейшую вероятность того, что Деро еще здесь, в здании аэропорта. Скорее всего, это еще один рейс на Вольфсбург. Просто еще один. Однако, пробежавшись глазами по номерам стоек регистраций, он понимает, что третья стойка находится в центре зала — примерно метрах в двухста от входа, где он стоит. И решает все равно проверить — во что бы то ни стало. В разношерстной толпе пассажиров Кристоф выцепляет Деро взглядом практически сразу — для этого даже не требуется большая острота зрения. Гои, видимо, только-только подошел к стойкам, и вежливым жестом пропускает вперед женщину, которая, очевидно, подошла к этому месту одновременно с ним. Деро обнаруживает прорывающуюся сквозь толпу высокую фигуру нечаянно — машинально мазнув равнодушно спокойным взглядом по толпе. Его глаза расширяются — скорее от удивления, чем от страха. Непонятное равнодушие вдруг накатывает на Гои — и напряженного ликования как ни бывало — его смывает набежавшая волна. Он вдруг со всей ясностью понимает, что даже рад такому развитию событий. Штефан, как пилот недотянувшего до аэропорта пассажирского Боинга, стремится увести свой падающий самолет подальше от маячащего на горизонте города, от скопления людей. Человеческие жертвы будут обязательно, к чему делать их количество в разы больше? Он точно знает, что Кристоф не собирается с ним разговаривать. Такие вещи никто не стремится сделать достоянием общественности, о них предпочитают благоразумно молчать. Он неторопливо покидает очередь, бросив женщине, стоящей прямо за ним, что-то насчет «забыл сумку в машине», вежливо улыбается и делает несколько шагов по направлению к светло-голубой табличке «WC», что матово светится в дальнем углу аэропорта. Затем оборачивается еще раз: Шнайдер двигается целенаправленно, он не торопится, но шагает широко, решительно и точно знает куда: ногами словно сваи вбивает. Деро с некоторым сожалением пожимает плечами, встретившись с ним взглядом и, развернувшись, твердой походкой идет к двери мужского туалета.

***

Штефан молча смотрит в зеркало над раковиной и ждет. Он предусмотрительно снял очки — все же стекло может попасть в глаза, а на спокойный разговор надеяться не приходится. В самом дальнем углу, спиной к Гои, стоит мужчина в темных брюках — он, очевидно, зашел в уборную по прямому ее назначению. Оперевшись руками о край металлической раковины, Штефан бросает последний взгляд на закрытую дверь, закрывает глаза и начинает медленно и спокойно дышать. Eins… Zwei… Кто не спрятался — тот сам виноват. Дверь отлетает так, что ручка с внутренней стороны бьет по стене — на штукатурке нейтрально песочного цвета остается вмятина. Деро медленно выдыхает, открывает глаза. Встречается взглядом со Шнайдером и разворачивается к тому лицом: — Привет, Кристоф. Как самочу… — кулак врезается в челюсть до того, как Гои успевает закончить слово. Штефан, пообещавший сам себе по возможности философски отнестись к ситуации, моментально понимает, что это невозможно: череп наполняется гулким звоном, скула немеет на секунду, а в груди расцветает неземной красоты взрыв адреналина — боли нет, она придет позже, много позже. Сам Деро чуть не падает навзничь, едва успев схватиться левой рукой за край умывальника. Кристоф на приветствие так и не ответил, вместо этого он хватает Гои за грудки, ставит на ноги — но только для того, чтобы ударить еще раз — туда, где уже начинает розоветь отпечаток первого удара. Единственная мысль, которая колотится в мозгу Штефана: «если он сломает мне челюсть, я не смогу петь». Мужчина, который все это время стоял к Штефану спиной — у самого последнего писсуара, испуганно оглядывается и, наскоро оценив ситуацию и ее накал, шустро застегивает брюки и как можно незаметней просачивается мимо — дверь тихонько дребезжит. Деро понимает, что вот он и остался один. Вернее, наедине с Кристофом и самим собой. Второй удар окончательно сбивает Деро с ног — подняться он и не пытается: в конце-концов, в чем смысл? Нависший над ним Шнайдер напряженно вглядывается в отсутствующее лицо Гои. Ему нужно, чтобы Штефан что-то сказал, чтобы спровоцировал его еще раз, помог преодолеть присущую ему бесконфликтность. Замять ситуацию нельзя, поэтому… «Дай мне повод, Деро». Гои, этот удивительный эмпат и манипулятор, понимает колебания Шнайдера буквально сразу — чем ближе знакомы люди, тем проще ему удается этот трюк. А они с Кристофом… Они знакомы очень близко — на уровне плоти и крови. Голос у Деро звучит чуть приглушенно — онемевшая, начинающая наливаться синяком, губа слушается плохо: — Ну? Давай еще, — а потом растягивает окровавленный рот в клоунской улыбке и хрипло тянет, — даваааааай…. Кристоф срывается не от того, что Штефан открыто над ним издевается. А над тем, что пытается им управлять — даже в этой ситуации он пытается им командовать. Но, как ни крути, он снова делает то, чего хочет Деро. — Сука! — правый кулак рассаживает скулу и, скользнув по касательной, разворачивает лицо Гои вправо. Пол в общественном туалете аэропорта чистый — Деро наблюдает за матовым кафелем голубоватого цвета какие-то доли секунду, ровно до того момента, как левый кулак Шнайдера врезается в его голову с другой стороны. — Сука! Сука! Сука! — злобное шипение сопровождает каждый новый удар, и мир Штефана постепенно суживается до узкой полосы света, виднеющуюся сквозь заплывающий правый глаз. Вселенная Кристофа сжалась до пределов его пульсирующих, липких от крови, кулаков: и это их общая кровь. В голове чисто: ни мыслей, ни эмоций, ни чувств. «Он же убьет меня», — проносится в уме Штефана под звуки ударов, и того поражает не сама мысль или опасность, которую она воплощает. Его поражает то спокойствие и принятие, с которой он мысль осознает. Чем он только думал? Зачем ему понадобился весь этот нездоровый во всех параметрах план? За что и кому он, собственно, мстил? Конкурентам? Лично Кристофу? Или себе? Кого он хотел унизить и наказать? Следующая мысль пронизывает сознание Штефана своей слепящей ясностью и острой очевидностью. Весь этот изощренный план он затеял лишь для того, чтобы оказаться наказанным. А Шнайдер — тот всего лишь персональное оружие самоистязания в его, Деро, руках. Способ борьбы Штефана с самим собой. Наконец Гои кажется, что его прекрасное лицо превратилось в пылающий воспаленный шар. Взявший передышку Кристоф тяжело дышит над ним, а кулаки все еще судорожно сжимаются: ему было бы легче, если бы Деро отвечал, боролся и сопротивлялся. А он лежит и без единого звука принимает всю ярость, обрушившуюся на него. Шнайдер бьет лежачего беззащитного человека, и от этого все происходящее, и он сам становятся противны. Что бы он ни делал, как бы он ни пытался отомстить — все бесполезно, никакие физические увечья не восполнят украденную у него, Шнайдера, часть себя. — Какая ж ты тварь… — устало констатирует Кристоф и сокрушенно трясет головой, рассматривая результат своего гнева — новое лицо Штефана, которое он сотворил своими руками. Вместо ответа с губ Гои срывается нечто, больше похожее на хрип, тут же тонущий в кровавых пузырях: — Пн.рвилось?.. Губы Кристофа сжимаются в тонкую линию, костяшки снова сжатых кулаков белеют. Он догадывается о чем спрашивает Деро — не о драке, не о выплеснувшейся агрессии и отмщении. Он спрашивает про ночь. Шнайдер сгребает безвольного, вялого Деро за грудки и, хорошенько встряхнув, приближает его разбитое лицо к своему: побелевшему от вновь вскипевшей внутри ярости. — Если ты, сука… Хоть кому-нибудь. Хоть слово. Деро с трудом приоткрывает левый, относительно непострадавший, глаз и произносит: — Рзмеется нет… сладкий… — последнее слово резонирует с сознанием Шнайдера, и неожиданно яркая четкая картина, сопровождавшая его, всплывает в мозгу. Шнайдер отпускает лацканы кожаной куртки, и Гои падает на пол обмякшим мешком мяса и костей. Слышится глухой стук черепа об пол. Кристоф, утерев рот тыльной стороной ладони, оставляет на губах липко блестящий бордовый цвет — его метафизический голод утолен, и кровавая полоса становится символом конца трапезы. Он поднимается с колен, между которых и лежит Деро, затем до слуха Штефана доносится звук текущей из-под крана воды: Шнайдер моет руки. Деро становится несколько обидно — как же так, он больше не привлекает его внимание?.. Нужно вернуть себе пальму первенства. Кристоф, повернувшийся было к двери и уже занесший ногу для первого шага, слышит в спину едва различимое: — Зхочшь пвтрить… — Гои не успевает закончить предложение, когда воздух со свистом вылетает из его груди: носок ботинка с массивной тракторной подошвой тонет в мягком животе Деро. В наступившей тишине сьежившийся на полу Штефан слышит мерное капание воды в раковине. Спустя несколько мгновений боль начинает растекаться по лицу и телу  — тот брезгливо морщится и сплевывает красную жижу, накопившуюся во рту. Затем расслабленно откидывается на спину, смотрит в потолок и начинает громко, насколько позволяет ему разбитый рот, хохотать.