Your best nightmare

— Ненавижу тебя. Уилл заносит кулак и с размаху бьёт Ганнибала в его холеное лицо. — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу! Кровь течёт из рассеченной брови, из разбитых губ, смешиваясь со слюной. — Как можно быть… таким?! Ну почему ты — такой?! Я — отражаю тебя! И я бы вырвал тебе сердце, вытащил бы из тебя все внутренности, оторвал бы руки и пришил обратно, поменяв местами, я бы выпотрошил тебя и съел, чтобы ты больше никогда — слышишь! — не смог до меня дотянуться! Если Ганнибал и удивлён услышанным, виду он не подает. Обычно тщательно уложенные волосы сейчас растрепаны, белоснежная рубашка порвана и запачкана кровью, один глаз заплыл, но Ганнибал, кажется, улыбается — или демонстрирует намёк на улыбку. Они на кухне. Вокруг — разбитая посуда, развороченная мебель, разбросанные кухонные ножи, угрожающе поблескивающие идеально отполированной поверхностью, — ими Ганнибал мирно резал овощи перед тем, как Уилл ворвался в его дом. Сейчас Ганнибал, надёжно зафиксированный, лежит на полу, а Уилл восседает на нём, занося окровавленный кулак для очередного удара. В такие моменты Уилл до ужаса красив. Взъерошенные черные кудри, искаженное яростью лицо, звериный оскал и обнаженные ровные белые зубы… Он похож на древнее тёмное божество хаоса и разрушения, противостоящее космосу и порядку, — слишком прекрасное, чтобы попытаться пойти против него и выбрать светлую сторону. А еще он похож на произведение искусства, реальное и нереальное одновременно, и Ганнибал любуется им, таким совершенным в этой тёмной сущности, открывшейся наконец во всей красе. — Что сказала Беделия, когда ты спросил, не влюблен ли я в тебя? — Она сказала, — Уилл хватает его за воротник рубашки, рывком притягивая к себе, — что ты хочешь меня съесть. Ещё один удар — голова откидывается назад с противным глухим звуком. Ганнибал судорожно втягивает разбитым ртом воздух, а потом смеётся. Явно не ожидавший этого, Уилл на мгновение ослабляет хватку, и Ганнибал, резко подавшись вперёд, впивается зубами в его губы. Уилл вскрикивает от изумления и пытается вырваться, но противник, освободив руки, лишь сильнее сжимает его, намертво вцепившись пальцами ему в плечи. Со стороны это могло бы сойти за поцелуй, если бы не кровь и бесплодные попытки Уилла освободиться — Ганнибал держит его крепко и, похоже, наслаждается ситуацией. …Но перед глазами у него колышется алое марево, в голове туман и бешеная ярость, застилающая все остальное, и Ганнибал сдаётся, уступает, передавая контроль над телом своим демонам. О нет, он не испортит прекрасное лицо своего темного бога синяками и ссадинами, ни за что. Он просто сделает его ещё более прекрасным… Протянув руку, Ганнибал нащупывает нож и неуловимым движением вонзает его в грудь своего противника. Разжав зубы и отпустив Уилла, он обнимает его почти нежно, гладит по голове, запуская пальцы в шелковистые тёмные кудри, и слушает хриплые стоны вперемешку с проклятиями. Когда стихают и они, он умело вскрывает грудную клетку, ломая ребра, вырезает сердце и кладет на его место скомканный листок бумаги, который давно хранит в своём ежедневнике, — часы, нарисованные Уиллом во время болезни энцефалитом. — Прости меня, — произносит Ганнибал, глядя на него — окровавленного, растерзанного. — Таков мой замысел… И с этими словами к нему приходит осознание того, что он сделал. Демоны отступают, хохоча, и он бросается на пол, обнимает изуродованное тело и давится сухими рыданиями. А потом просыпается. *** «Это просто сон», — думает он, лёжа наполовину в воде с закрытыми глазами и не обращая внимание на острую боль в боку. Он вспоминает всё — заключение, побег, Красного Дракона, выстрел, разлетающуюся на мелкие осколки бутылку, боль и раны, обрыв и долгий полёт в бездну. Но это — мертвое тело Уилла на залитом кровью полу кухни — всего лишь сон, и Уилл жив, обязательно жив, они оба выжили, как же иначе… Разбитую чашку не собрать заново. Поэтому нельзя допустить, чтобы она разбилась, если ты сам не хочешь этого. Ганнибал открывает глаза: скалистый берег — даже не берег, а клочок суши, приткнувшийся к обрыву, — становится первым, что он видит. Ночь отступает, уже почти светло, холодные волны Атлантики лижут его ноги, и, обернувшись, Ганнибал замечает в стороне знакомую фигуру. Сейчас, в предрассветном сумраке, лежащий на берегу океана Уилл кажется нескладным и худым подростком — руки вывернуты под неестественным углом, лицо белое, как мел, пустой взгляд устремлён в небо. Резкий выброс адреналина — и Ганнибал, забыв о боли, бросается к нему… — Уилл? Он подходит ближе, с каждым шагом все медленнее, потом опускается на колени, слушает дыхание, щупает пульс… И просыпающийся мир слышит истошный, безумный, полный боли вой раненого зверя.