Your best nightmare

Кровь льется не останавливаясь, припитывает одежду, одеяло и простыни, капает на пол. Разлетается яркими брызгами, ударяясь о грязный паркет, и самые мелкие из них исчезают в толстом слое мягкой белесой пыли. Ганнибал склоняется над раненым, нежно проводит рукой по лбу, откинув темные кудри. Сильный жар обжигает кожу. — Уилл… — зовет он шепотом, и голос срывается. Разрезать одежду, осмотреть раны, обработать. Все машинально, не осознавая ни действий, ни эмоций, кроме одной. Безнадежность. Самая большая безнадежность в его жизни. Аккуратно наложенная повязка пропитывается кровью за пару минут. Алые розы расцветают на белом, и это так завораживающе красиво, что невозможно оторваться. Невозможно не смотреть, как кровавые разводы проступают сквозь ткань, как жизнь утекает из тела вместе с кровью. Тает, растворяясь в лучах солнца, льющихся сквозь мутное оконное стекло, сверкает радужными осколками в алых брызгах. — Уилл, — зовет Ганнибал чуть громче, прижимаясь щекой к его лицу, проводя ладонью по внутренней стороне предплечья от сгиба локтя и до запястья. Слабый пульс ещё прощупывается сквозь кожу, Ганнибал закрывает глаза и отчаянно сжимает холодеющие тонкие пальцы. В горле застыло что-то, глаза щиплет нещадно, тяжело дышать. Он судорожно ловит губами воздух, второй рукой гладит темные волосы, перебирая шелковые пряди. — Уилл… Он не замечает, как вздрагивают длинные ресницы, как руку едва ощутимо сжимает прохладная ладонь. Замечает, лишь когда Уилл называет его по имени, когда открывает глаза, кривясь от боли, кашляет, и во рту у него лопаются кровавые пузыри. — Думал, больше тебя не увижу… — улыбается он нервной улыбкой, и она не задерживается на его лице, слетая с новым приступом мучительного кашля. Ганнибал резко вскидывает голову, обхватывает руками его лицо, всматривается в расширенные зрачки. — Не разговаривай. Нельзя. — Я хотел сказать тебе… Уилл судорожно вздыхает, вцепившись ему в предплечье. — Хотел сказать спасибо… Хватка слабеет, пальцы разжимаются, и рука бессильно опускается на окровавленную простынь. Ганнибал смотрит на Уилла, замершего в неестественной, напряженной позе, с распахнутыми глазами, с приоткрытым ртом, с пересохшими, потрескавшимися губами, с остекленевшим взглядом. Сердце бьется ровно и спокойно, гулко ударяясь о ребра, и кажется, будто в груди совсем пусто. Кажется, будто все эмоции заперты глубоко внутри. Кажется, будто так легко ничего не ощущать, не помнить, не представлять в воображении… Забыть. Он чувствует себя парализованным, не способным ни на что больше, будто все силы вытащили разом, будто выкачали воздух из лёгких, ударили в самое больное место. На самом деле так и есть, он не испытывает никаких иллюзий на этот счёт. Вытащили, выкачали, ударили. Ничего не оставив взамен. Ганнибал стискивает челюсти до хруста в зубах, давясь рвущимся из горла глухим рыданием. Наклоняется низко-низко, бережно опускает застывшие веки, сжимает холодные тонкие пальцы, устраивает голову на груди, перетянутой окровавленным бинтом, — кровь пропитывает его волосы, оставляет на лице ярко-алый отпечаток, и становится не видно вовсе, как единственная слеза чертит по щеке солёную дорожку.