Broken embraces

http://www.youtube.com/watch?v=PJQVZMXEL9w 15 мая 20хх года. Наверное, я никогда не был так хорош, как хотели видеть окружающие. Я был лучшим, но мне никогда не хватало моральных качеств. Никогда. И я всегда знал об этом. Я не питал пустых надежд, я просто шел к цели и не останавливался, пока не достигал её, пока результат не превосходил все ожидания. Победу не оправдывают. Нет, я не шел по головам, по трупам, но я всегда добивался своего. Рядом со мной всегда были люди, которые завидовали, они признавали моё превосходство. И, разумеется, было совершенно закономерно, что они отвернулись от меня, когда я потерпел первое в своей жизни поражение. Я и не ожидал от них другого. Но я не думал, что это будет так больно. Когда ты допускаешь подобные мысли, но не думаешь о малейшей вероятности того, что они когда-либо произойдут – как-то легче. Но когда это все же происходит. Это сбивает с ног наповал. Нет, правда, я не ожидал, что кто-то останется со мной после падения. Но когда в один миг от тебя отворачиваются все – согласитесь, приятным событием в жизни это назвать сложно. И самое страшное – к этому никак нельзя подготовиться. Я не топил котят, не грубил фанаткам, не держал ни на кого зла. Я просто жил своей жизнью. Но это случилось именно со мной. Я не говорю, что я хороший. Я просто не знаю, что я такого сделал, за что Бог в один момент лишил меня всего. Мысль вести дневник появлялась довольно часто за два года в полной изоляции. Но навряд ли это можно назвать плюсом. Отсутствие общения – и ничего более. Родители… Я благодарен им за всё. И пусть вы скажете, что это их долг – не бросить меня в трудную минуту, я вам отвечу – вообще-то, это мой долг. Из единственного сына, на которого они всегда могли бы положиться, я превратился в жалкую обузу. За два года мать ни разу ни видом, ни тоном не показала, что я им в тягость, не выдала малейшего признака того, что я отличаюсь от остальных людей. Её ободряющая улыбка… Я думаю, она боялась, что я что-нибудь с собой сделаю. Ведь она-то как раз знала меня как облупленного. Она знала, что это подкосило мою веру в себя. Это просто убило меня. Вообще-то, я любил жизнь. Но теперь ключевым в этом предложении стало прошедшее время. Да и можно ли наслаждаться жизнью, имея такой безобразный облик? Теперь я ненавидел себя. А ещё больше я ненавидел свою прошлую жизнь. За то, что не ценил то, что у меня было. За то, что самые счастливые моменты моей жизни стали самыми болезненными воспоминаниями. И это без несчастливой любви. Смешно, правда? Просто небеса не наградили меня умом. Только внешностью, которую так же с успехом и отняли обратно. Что? Да, я не скрываю, я знал, что я красив. Да даже если бы и не знал… Когда вам об этом говорят по 150 раз на дню – в это как-то сложно не поверить. «Если 10 раз назвать человека свиньей, то на 11-ый он захрюкает». Ну или как-то так. Я неважно танцевал, неважно пел, но едва ли меня можно было назвать плохим лидером. Я очень старался. И ведь, в сущности, я ничего не сделал этой девушке. Ни-че-го. А она просто взяла и испортила мою жизнь. И свою, кстати. Но ведь это бессмысленно! Это никак не хотело укладываться в моей голове. И никакие знания, которые я почерпнул из сотен прочитанных мной книг, не давали ответа на этот элементарный вопрос: «За что?». Если бы я убил её хомячка, я бы ещё хоть как-то вникал в смысл ею содеянного. Но так… Мы ведь даже не знакомы. И на допросе она ничего вразумительного не сумела сказать. Ну что, я просто «счастливчик»! Наверное, она хотела оставить след в истории. В чем я ей и помог, собственно. За эти два года я стал больше читать. О да, это плюс. Я всегда жаловался, что мне не хватает времени на книги. Но, черт возьми, я ж не хотел так! Вот так равномерно протекалo это время, которое можно описать несколькими словами: книги, размышления, родители, врачи и полная изоляция от внешнего мира. Я чувствовал себя мертвым. Неживым. Хотя нет, не мертвым. Существующим. Но не живым. Я влачил своё жалкое существование, но, наверное, я все ещё любил жизнь. Потому что так и не решился все это прекратить. Ни разу не довел свои попытки до конца. Знал, как это отразится на матери. Она слишком любила меня. Она даже не позволяла себе плакать при мне. Но она слишком устала. И я видел это. Ей было сложно, но она держалась. И я понимал, что и я не имею права сдаваться. Хотя с каждым днем уверенность во мне гасла. А сегодня я, наконец, решился выплеснуть все свои мысли на бумагу. Просто потому что сегодня произошло что-то, что перевернуло вверх дном привычный быт, устоявшийся за последние два непростых года. Ко мне пришёл парнишка. Нет, он не попытался ворваться в комнату, не постучал украдкой в окошко, как это делали надоедливые искатели острых ощущений и «горячих» новостей. Я привык, что из моего случая делали сенсацию. И уже ничему не удивлялся. А он… Он робко постучался и вошёл. Я даже не удивился сначала, так как думал, что это мама. Девушке, которая трижды в неделю приходила убираться из деревни неподалеку, строго-настрого было запрещено входить в мою комнату. Мне ещё в больнице надоели эти люди, чья психика постоянно «травмировалась» при виде меня. Молоденькие медсестры, ахающие и охающие, увидев меня впервые. Их жалость мне ни к чему. Ну неужели не понятно, что я и так чувствую себя ничтожеством? Готовила мама всегда сама, остальное время проводила со мной, иногда – в саду. Она старалась не оставлять меня надолго одного, но я сам понимал, что ей нужно что-то ещё, кроме моего вынужденного общества. Отец практически всегда находился в разъездах – потеряв надежного партнера в делах в лице мамы, на его плечи взвалился двойной груз ответственности. Я не мог позволить, чтобы мама похоронила себя рядом со мной, и настаивал на её возвращении «в свет», но она наотрез отказалась и не принимала никаких аргументов. Я думаю, это потому, что она все ещё чувствовала себя виноватой. В том, что не уберегла, не защитила. Хотя её вины здесь, в общем-то, не было. Так вот. Парнишка. Он пришел, и было в нём что-то трогательное. Ибо он вошёл, и слезы полились из его глаз. Навряд ли стоит говорить, что я был немного в шоке. Нет, не так. Я был в полнейшем шоке. А потом я смекнул, что если родители впустили его, значит, так надо. Но он плакал так, что сердце разрывалось на части. Я никогда не встречал его прежде, но мне стало безумно жаль его. На секунду позабыв о том, что изувечен в этой комнате я. Он плакал так, словно лишился всего в этой жизни. Так, словно самое важное предало его. Так, что мне хотелось защитить его. Наверное, других всегда жалеешь больше, чем себя. При любых обстоятельствах. Он что-то говорил в перерывах между всхлипами, но разобрать это было невозможно. Я подошел и смахнул пару слезинок с его лица, а затем взял за руку и усадил на свою кровать. Он все никак не мог успокоиться. Мы сидели так некоторое время, в тишине комнаты были слышны лишь его всхлипы. Я все не решался начать разговор. Ещё через какое-то время заглянула мама, но, видимо, не увидев испуга или неприязни на моем лице, вновь оставила нас. Я не успел перевести взгляд с двери, в которой ещё секунду назад стояла мама, на юношу, как почувствовал, что он осторожно проводит пальцами по моей поврежденной левой руке. Рефлекс сработал быстрее, чем я успел сообразить, и я резко убрал руку за спину. Он испуганно дернулся и поднял на меня свои глаза. Слезы прекратились, и теперь он лишь непонимающе смотрел мне, казалось, в самую душу. - Мне стоит уйти? – голос его дрожал. Я не знал. Я видел его впервые. Я не знал, зачем он пришел, какую цель преследовал. Но боль в его глазах задела меня за живое. Моё молчание, однако, сделало своё дело. Он молча поднялся и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Первой мыслью было броситься вслед за ним. Но я не мог. Я даже не знал, что он здесь делал. Зачем он приходил?