Broken embraces

http://www.youtube.com/watch?v=QhuQCBGwSfQ Я ушёл, потому что он не попросил меня остаться. Но пока я добрался до деревни, мысли не давали мне покоя. А чего ты, собственно, ожидал? Что он упадет перед тобой на колени, как перед единственным человеком, изволившим навестить его за два долгих года? Что будет держаться за тебя, как за соломинку? Что схватит и не отпустит? Что будет зависеть? Только потому, что ты здоров, а он уязвлен? Дурак ты, Чжан Исин. Ты и приходил-то к нему, дабы успокоить свое жалкое самолюбие. Получается вот так. Я решил найти ночлег в деревне, потому что так и не определился с тем, что дальше делать, но мысль вернуться домой была благополучно забыта. Сначала я должен разобраться в себе. 15 мая 20хх года, вечер. Он ушёл, а я сел на краешек кровати и задумался. Очнувшись лишь тогда, когда в комнату вновь вошла мама. Ей нужно было удостовериться, что со мной все в порядке, ибо она, видимо, не ожидала, что гость так быстро меня покинет. В её осторожном взгляде я заметил тревогу. Я вышел из оцепенения и поспешил успокоить её. Она посидела ещё немного и вышла. Но моего мнения о парнишке она так и не услышала. Нет, я доверял ей, дело было даже не в этом, а в том, что я не успел сложить никакого мнения о нём. Но его слёзы тронули меня. 16 мая 20хх года. Он пришёл сегодня снова. Уму непостижимо, он пришёл. Он застал меня за чтением «Последнего дня приговоренного к смерти». Несмотря на то, что от произведений Гюго всегда веяло мраком, я любил их всей душой. Они позволяли мне почувствовать, что все не так плохо, что бывает намного хуже. Они давали мне силы бороться. Хотя, о какой борьбе может идти речь? Здесь, в полной изоляции, я просто существовал, день за днём растрачивая свою жизнь впустую. Хотя, нет. О чем это я снова? Никакой жизни у меня и не было теперь. У меня были лишь книги. Чужие жизни, чужие трагедии. Я проживал их каждый раз, беря в руки очередной шедевр. Он пришёл и снова робко постучался. Я промолчал, но любопытство взяло своё – я обернулся и вопросительно посмотрел на дверь. Она отворилась, и в проёме показался вчерашний парнишка, только сегодня его взор больше не застилали слёзы, скорее, он был смущен. А я, кажется, был рад его видеть. Не то, чтобы мне было плохо после его ухода, просто… наверное, это был эффект незавершенного действия. Или я знаю слишком много умных слов. Одно я знал точно – от сердца отлегло, когда он вошёл в мою комнату. Я принёс ему персики. Они выглядели совершенно как искусственные – они были слишком красивыми. Я принес их, потому что они были символом. Они напоминали мне идеального его. Я не смог сдержаться. Я пришёл снова. Я не спал практически всю ночь и выглядел, наверное, совершенно ужасно во вчерашней одежде. Но при виде меня он улыбнулся. Мне не показалось. Я осторожно спросил: «Можно?» и, дождавшись утвердительного кивка, прошёл и поставил сетку с персиками на письменный стол, за которым он сидел. Он не спрашивал, зачем я пришел, не гнал прочь, но и я больше не спрашивал, стоит ли мне уйти. Он поинтересовался лишь, как меня зовут. А затем… мы просто завели разговор. О том, откуда я приехал, где учился, какими были мои друзья, были ли они вообще, интересно ли мне было учиться, что я любил больше всего на свете… Мы говорили только обо мне. Он, как губка, жадно впитывал, казалось, сведения обо мне. Его интересовало абсолютно все. В такие моменты он был похож на любопытного ребенка, но стоило мне задать встречный вопрос о его предпочтениях, он закрывался и переводил тему. За весь вечер я не услышал ни единого факта о нём. Казалось, внутри него срабатывает невидимый барьер, когда дело касалось его прошлого. Его настоящего. Его будущего. Всего, что касалось его. Но я был терпелив. Я ничего не требовал. А ближе к концу вечера, когда я увлекся и рассказал ему случай, когда меня, танцующего в полутемной школе, поздно ночью увидел директор, Крис впервые засмеялся. Я впервые услышал его низкий глубокий смех. Но он звучал, почему-то, не беззаботно, не так искренне, как хотелось бы – на нем оставался отпечаток горечи. И я это понимал. Он не подпускал меня ближе расстояния вытянутой руки. Мы попрощались поздно вечером, когда я пообещал, что приду снова, но через два дня – мне нужно было съездить домой, чтобы элементарно переодеться. Он даже вышел проводить меня на крыльцо. A я взглянул в его глаза и понял, что хочу его защитить. От него же самого – такого отчаявшегося и одинокого. А значит, я обязательно должен вернуться. 21 мая 20хх года. Исина нет уже 4 дня, хотя он обещал быть ещё позавчера. Мне кажется, он не вернется. За один вечер очень сложно понять, что представляет из себя человек. Но мне очень хотелось бы верить, что он настоящий. Что вот таким, каким он был в тот вечер – он есть всегда. 22 мая 20хх года. Его все ещё нет. Я даже как-то не взял у него номер телефона. Да и если бы взял… позвонил ли бы? Навряд ли. Я не наивен. Я никому не нужен. И мне давно бы стоило это принять. Нет, не так. Я принял это, но Исин почти заставил поверить меня в обратное. Я выслушал его историю, но так и не задал вопроса, терзавшего меня весь вечер: зачем он нашел меня? Наверное, я боялся ответа. Лучше вообще ничего не знать тогда. Я думаю, он не вернется. 25 мая 20хх года. Я уверен – он не вернется. Я вернулся в Сеул и сразу же попал в круговорот событий: на работе был аврал, и пока я не разгреб весь этот хаос – отпуск мне не дали. «Разгребание» заняло почти две недели. Какой же я дурак! Я даже не взял у Криса номер телефона. Получив, наконец, долгожданный отпуск – я прямиком ринулся на вокзал, благо, необходимые вещи я взял с собой ещё утром. Надеюсь, он хоть чуть-чуть будет рад видеть меня. Я ошибся. Он встретил меня холодным взглядом, едва повернув голову в мою сторону, когда я постучался и почти ворвался в его комнату. Меня словно ведром ледяной воды окатило. Я стоял перед ним и чувствовал себя нашкодившим щенком. Он молчал, а я все же не смог – новости об отпуске, объяснения, мысли, которыми я хотел с ним поделиться, так и рвались наружу. Он молчал, но постепенно взгляд его смягчался. Я рассказал ему о том, что снял домик в деревне и проведу весь месяц здесь. Мне показалось, на губах его мелькнула незаметная улыбка. 30 мая 20хх года. Исин вернулся. Я был, наверное, слишком рад его видеть, но оцепенение парализовало меня с ног до головы. И лишь мысли в бешеном ритме сменяли друг друга, но я не мог побороть себя – я даже не смог выдавить из себя улыбку, увидев его, чертов эгоист! Я приходил каждый Божий день. Мы разговаривали, разговаривали и разговаривали. Обо всем на свете. Казалось, темы для наших дискуссий никогда не иссякнут. Мы смотрели фильмы, он советовал мне книги, которые я, сломя голову, пытался прочитать за ночь, приходя к себе в домик после наших разговоров, чтобы завтра горячо спорить с ним о том, кто же из героев сильнее задел или что хотел сказать автор. Он подпустил меня чуть ближе спустя неделю. Я никогда не задумывался о том, что ему было больно слушать мои нелепые рассказы о репетициях в пустой школе, ведь на его прошлое было наложено неписанное табу – а я совсем забыл, что когда-то это было слишком дорого ему. И вот, когда закончил очередную нелепицу, и повисло молчание, я услышал тихие слова: «Знаешь, это необыкновенное чувство – стоять на сцене». Я поднял на него удивленные глаза и хотел, было, что-то ответить – но он быстро перевел тему. http://www.youtube.com/watch?v=-hzZAvSLt9U Через две недели мы сидели в зале поместья, и я наигрывал ему грустную мелодию "Души" Дебюсси, когда вдруг туда вошла приходящая служанка. Я думаю, он никогда не выходил из своей комнаты в её присутствие – ведь она приходила строго по часам. Факт оставался фактом – она выронила из рук графин с водой, который несла. Медленно соскользнув по стене на пол, она охнула и закрыла глаза. Я быстро поднялся, помог ей встать и вывел из комнаты. Там её из моих рук приняла госпожа Ву. Я вернулся к Крису. Он, мне кажется, смутился больше меня, поскольку я даже не обратил внимания на её реакцию. А он… Ему вдруг стало неловко, так, словно ему стала мала одежда, в которой он был, он съежился и моментально превратился в того закрытого, несчастного человека с холодным взглядом, которого я встретил, когда приехал с известием об отпуске. На работу я так и не вернулся. И хотя госпожа Ву предлагала мне финансовую помощь, как благодарность за то, что я помогал её сыну – я решительно отказался. Это была не помощь, не благотворительность, и она не продавалась. Он стал дорог мне. А значит – ни о каких деньгах и речи быть не может. У меня были некоторые сбережения, что позволяли мне продолжать снимать домик, но я не знал, что буду делать дальше. Госпожа Ву также предложила мне жить у них, но я отказался, оставив этот вариант на тот крайний случай, если деньги у меня совсем иссякнут, а я все ещё нужен буду Крису. За этот месяц я понял лишь одно: я буду рядом до тех пор, пока я ему нужен. И, честно говоря, в этом нуждался и я сам.