Broken embraces

http://www.youtube.com/watch?v=a_mUuvgGnC4 Что для вас неделя? Одна неполная неделя в вашей жизни? Всего лишь некий отрезок времени. А я чувствовал себя так, словно мне оставалось жить всего 6 дней. Когда ты знаешь, что что-то произойдет – это ещё полбеды. Но когда ты знаешь, что это «что-то» произойдет ровно через неделю – это медленно растворяет тебя в потоке времени. Я поцеловал его. Потому что ещё до того, как он вошел, я знал, что он хотел мне сказать. И я не мог больше сдерживаться. Эгоистично? Возможно. Но мы оба прекрасно понимали, что он в любой момент может прекратить все это. Я оставил выбор за ним. А когда это закончилось, я ощутил горечь осознания. Осознания того, что мы любим друг друга. Осознания того, что это ненадолго. Осознания того, как счастье может быть мимолетно. Он ещё не подозревает о том, что вскоре сам откажется от меня. - Исин? Ты тут? Исин… - его голос вывел меня из оцепенения. - Да-да, прости… - Ты напугал меня. Я хотел сказать тебе… Знаешь… Ты должен пообещать мне. - Что? - Внимание: мы сейчас не в сопливой драме снимаемся, и мы даже не герои бульварного романа. - Я понял-понял. - Исин, ты должен пообещать мне, что всегда будешь рядом. Что никогда и ни при каких обстоятельствах не оставишь меня, что дождешься, где бы я ни был. И сколько бы ни пришлось ждать. - Я… Я буду рядом до тех пор, пока буду тебе нужен. - Ты обещаешь? - Да. Я обещаю, Крис. Он обнял меня покрепче и поцеловал в макушку. Я на секунду забылся. Обратный отсчет. Господи, как же это страшно. 3 дня. Легонько касаться его, наблюдать за тем, как подрагивают его ресницы, когда он спит, делать ему кофе по утрам, когда он не опережает меня, будить его поцелуем, обнимать его, что есть силы, когда он в ответ сжимает тебя в своих объятиях так хрупко и нежно, словно ты – самое ценное и дорогое, что у него есть, становиться на носочки, чтобы дотянуться до таких желанных губ. Все это стало привычкой. Любить его – стало привычкой. Самой лучшей привычкой на Земле. Мы сидели на диване в гостиной и досматривали фильм. Сумерки мерно сгущались за окном. Я слабо улавливал сюжет, потому что безысходность накрыла меня с головой, я думал о том, что у нас было слишком мало времени. Я дурак. Я знал, что нужно было просто наслаждаться отмеренными часами, но я не мог! Страх, безысходность, паника – это царапало, разъедало меня изнутри, а в голове тикали невидимые часы: «Ты никогда не будешь счастлив». Я сам не ведал, как испуганно жался к Крису, хотя смотрели мы комедию, название которой я теперь и не вспомню. Он поставил фильм на паузу, поправил плед на моем плече и, взяв меня за подбородок, заглянул мне прямо в глаза. - Что случилось? - Я… я… ничего… просто холодно, знаешь. Сквозняк. - Врёшь. - Нет, я, правда… - Ты не доверяешь мне? - Крис, нет… Он поцеловал меня. - Тогда скажи, - он провел пальцами по моим ключицам. – Скажи, что тебя тревожит? - Просто… меня пугает разлука в полтора месяца… - Полтора месяца? С чего ты взял? – он отстранился. - Ну… пока ты будешь в клинике. - Исин, я не говорил, что буду там полтора месяца. Я сам ещё не знал, на сколько это затянется. Что ты знаешь? Я понял, что прокололся. Отступать было уже поздно, но я всегда отличался «сообразительностью» в таких ситуациях. - Нет, я… Ничего. Я просто предположил, что это может быть долго… - Это ложь. Скажи мне. Нет! Молчи! – он схватился руками за голову. – Я знаю сам. Все встало на свои места. Я ведь не на профилактику еду? Иначе, с какой бы стати мне пришлось бы ехать в Канаду? И с какой стати отцу необходимо столько времени там находиться? Они… Я смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. - Они хотят все исправить, да? Ответь мне, Исин. Просто скажи: да или нет? - Да… - это вылетело прежде, чем я успел подумать. Он ринулся к телефону, но мои слова остановили его. - Уже поздно, Крис. Контрольный пакет акций продан. Ты уже ничего не сможешь поделать. Они хотели как лучше. Он рухнул на пол, я в испуге подлетел к нему. Он прятал лицо в своих ладонях. - Они не должны были этого делать. Я… мне не нужно. У меня есть ты. У меня есть они. Мне не нужно больше! – я впервые видел, как он плачет. Его била мелкая дрожь, а я чувствовал себя ничтожеством, которое все испортило. Мы сумели нормально поговорить только глубокой ночью. Он курил, а я бросил все попытки остановить его. Я объяснил ему, что уже нельзя ничего исправить. И что будет лучше в это ситуации, если он примет все, как есть. Если он сделает вид, что он не в курсе. Это было всяко лучше упреков и вопросов: «зачем вы это сделали?». Он докурил сигарету и коротко кивнул. К следующему вечеру наши отношения почти что приобрели прежние краски. Почти. Только в глазах не было блеска, а читалась лишь обреченность и смирение. В моих – смирение с расставанием, в его – с тем, на какие жертвы пришлось пойти родителям ради него. Ему было тяжелее, ведь ему нужно было с этим жить, поэтому я, как мог, старался поддержать его. К вечеру 20-го моя внутренняя истерика достигла апогея. Меня бросало в дрожь от того, что это наш последний вечер. Наверное, это было слишком заметно, потому что когда я дрожащими руками в очередной раз пролил воду мимо стакана, он подошел ко мне сзади и успокаивающе обнял за плечи. Я поставил графин и повернулся, уткнувшись лицом в его грудь. Он поцеловал меня в лоб, а я, приподнявшись на носочки, коснулся его губ. Я взял его за руку и повел в комнату, мы опустились на кровать. Он, нависая сверху, целовал меня, а мои руки беспорядочно блуждали по его телу. Я уже знал, чего я хочу. Но как только я коснулся горячего тела под футболкой, он остановился, отстранился и, взглянув прямо в глаза, прошептал мне в губы: - Нет. Я хочу, чтобы мы сделали это чуть позже, когда я вернусь. Пускай придется подождать, но я хочу, чтобы все было идеально. Я притянул его максимально к себе и прошептал на ухо: - У нас и так все идеально. Сейчас. Не медля ни минуты. – и спустился поцелуями от мочки уха до идеальных ключиц. Я знал, что «чуть позже» у нас не будет. У нас есть только сегодня. Он оттянул вырез моей кофты и поцеловал меня в плечо. Температура тела повысилась на несколько градусов. Я позволил ему вести. Он снял футболку и помог мне избавиться от верхней части моей одежды. От касаний разгоряченных тел кружилась голова, и все плыло перед глазами. Прикосновения его пальцев сводили с ума, воздух превратился в плавленый металл, каждое движение отдавало агонией, нервные окончания накалились до предела. Мы теряли себя в этом желании. Он оттянул мои джинсы немного вниз и поцеловал след от пояса на тазовой косточке – я застонал и окунулся в омут чувств, эмоций, прикосновений и желаний с головой. Без малейшего шанса вернуться обратно. Я потянул его вверх, чтобы он был на уровне моего лица и, заглянув прямо в глаза, сказал лишь: - Не медли. Он понял. Окончательно избавившись от одежды, мы изучали тела друг друга. Я всецело принадлежал ему, а он – мне. И больше не было никаких «но» и недомолвок. Но когда наши тела слились воедино, меня снова накрыла волна чего-то неопределенного, пожирая без остатка. В ней смешалась боль, отчаяние, печаль, безысходность, надежда, терзания и… любовь. Рваные дорожки на коже от ногтей, в кровь истерзанные губы, помутнение рассудка, саднящее от боли тело – и мы оба ощутили, что такое наслаждение. Отныне и навсегда я принадлежал лишь ему. Даже если судьба уготовила нам «подарки», на которые я всегда был так "везуч".