Дочь Преисподней

      В школе мне повезло не так, как с кружками, и за одну парту с Настей я не попала: только она заняла место, как тут же к ней прошмыгнула Алина, которая за пару дней уже слишком ударилась в роль командира отряда и оттого умудрялась быть абсолютно везде и сразу. Вздохнув, я в гордом одиночестве уселась за одну из задних парт, ту, с которой удобнее всего просматривалась Настя; она постоянно сидела, уткнувшись носом в тетрадь, и нельзя было придумать ничего скучнее наблюдения за ней.       К сожалению, в здешней школе нельзя было прогулять пару занятий, но зато здесь не было домашних заданий и в принципе не обязательно было сильно вникать в тему урока. Конечно, меня уже лет пять как не заботила домашка, но абсолютно законное ее отсутствие не могло не быть приятным. С другой стороны, когда я половину урока истории простояла в очереди к автомату, у меня даже не спрашивали, где я была, да и вообще, кажется, уже не ждали, поэтому способы слинять с уроков здесь однозначно были.       Например, я пропускала уже третий урок с нашим классным: он вел химию и биологию, всего четыре урока в неделю плюс небольшой классный час каждый день, итого девять. Девять раз в неделю нам предлагали видеться с этим чертовым учителем, от одного взгляда которого кровь стынет в жилах.       Андрей Евгеньевич был очень молодым, не старше двадцати пяти, хотя небольшая бородка добавляла ему пару лишних лет, одновременно отталкивающим и притягивающим. Длинные черные волосы и исколотые пирсингом уши навевали мысли о том, что в более ранней молодости учитель наверняка был металлистом. На его футболках мелькали нечитаемые названия групп, пентаграммы и разные сатанинские символы и изображения, и практически неизменно поверх футболки химик носил красную клетчатую рубашку. Хотя я старательно прогуливала его уроки и всячески избегала случайных встреч, учитель постоянно попадался мне на глаза и буравил взглядом, где бы я ни была. Прошло всего лишь три учебных дня, сегодня был четвертый.       Пятница радовала меня тем, что завтра мне не нужно будет полдня шарахаться от классного руководителя, и я смогу отдохнуть: вечное напряжение выматывало. Урок химии только начался, и я, получив свой законный мокачино из автомата, уселась на диванчик рядом с автоматом. Я подозревала, что через коридор от меня рассказывает про органические соединения и даже что-то чертит на доске никакой не Андрей Евгеньевич, а самый настоящий Мефистофель. Его взгляд пробирал до мурашек, да и весь образ был несколько демоническим, если попытаться спроецировать существо из Ада в человеческую среду.       Обшарив весь интернет в поисках описаний Мефистофеля, я не нашла ничего вразумительного, такого, на что можно было бы опереться; гугл заботливо предлагал прочитать «Фауста» Гёте, но этот лагерь был не тем местом, где удобно читать с телефона, и я, покинув удобный диванчик, направилась в библиотеку, на ходу потягивая горячий кофе. По-хорошему надо было взять книгу еще вчера, но библиотека в тот вечер почему-то была уже закрыта, поэтому я решила попытать счастья сегодня.       Библиотека находилась в другом здании, и вчера я потратила немало времени, дожидаясь, когда дежурные по школе — вчера это были двое девятиклассников — отойдут хоть ненадолго. К сегодняшней вылазке я уже выяснила, что здание с библиотекой и малым актовым залом и школа соединены между собой небольшим проходом, который, разумеется, никто никогда не закрывает. Неприметная дверь в коридоре второго этажа открывала выход на лестницу, которая заканчивалась в узком и жутко тесном коридорчике. Одна дверь вела из коридорчика на улицу: этакий пожарный выход; другая — в малый актовый зал, а уже из него с другой стороны можно было выйти к библиотеке.       Лампа в коридорчике почему-то никогда не горела; когда мы утром проходили здесь всем отрядом, я видела, что кто-то включал свет, но даже не запомнила, где именно, и теперь беспорядочно шарила рукой по стене в поисках выключателя, но вместо холодного пластика наткнулась на теплую руку. Я даже не подозревала, что здесь в самый разгар дня может быть кто-нибудь, кроме меня, ведь обычно это именно я постоянно норовила куда-то сбежать, потому что распорядок лагеря изо дня в день упорно не соответствовал моим целям.       Я коротким, но громким вскриком выразила свое мнение о ситуации, закрепив успех крайне матерной тирадой, которой бы позавидовала даже гопота с района. Еще с минуту мы с неизвестным — всё-таки это был он, а не она, — толкались на одном квадратном, а точнее, прямоугольном и узком метре, а затем пальцы нащупали дверную ручку, и в глаза ударил ослепительно яркий свет.       Он был вовсе и не ярким, а уже приглушенно-вечерним, но глаза быстро успели привыкнуть к темноте, и солнце ощущалось теперь очень болезненно.        — Бестужева?        — Вы?!       Желтым взглядом бешеного, напуганного и однозначно всратого кота на меня смотрел Михаил Павлович. Сплюнув под ноги от досады, я собиралась продолжить свой путь, от которого меня так беспардонно отвлек вожатый, вот только у него были иные планы.        — Позволь узнать, почему ты не на занятиях? — вопрос прилетает уже в спину, но я и лопатками чувствую обжигающий взгляд. Таким удобно манипулировать, я это очень хорошо знаю: благодаря умению так смотреть я еще ни разу не платила за ремонт мотоцикла. Из-за этого же умения я таскаю вожатому еду по вечерам.       Хочу обернуться, открыто посмотреть в глаза и по своему обыкновению сказать что-нибудь двусмысленное и желательно обидное: стаканчик с остатками кофе — а там была почти половина — оказался на полу почти сразу после столкновения. Вместо этого неожиданно тонким голосом пищу что-то про библиотеку и, сбросив оцепенение, на всей скорости стартую вперед, в малый актовый зал.       Михаил Павлович догоняет меня почти возле сцены, дергает за руку; я резко оборачиваюсь, и от неожиданности он теряет равновесие. Всё происходит настолько быстро, что я не успеваю ни удержать вожатого, ни отпустить его руку, и падаю следом, прямо на него. По своему обыкновению попадать в дурацкие ситуации приземляюсь совсем уж неудачно, неловко мазнув губы вожатого своими губами. Ладно, я была неправа, когда хотела чего-то такого: уровень неловкости в данный момент зашкаливает, и я просто не знаю, куда себя деть.       Душу греет осознание того, что я всё-таки немножко больше, чем просто человек, и где-то в глубине бьется навязчивое желание остаться, поставить перед фактом и даже не дать ему выбора. Но я всё-таки человек, мне семнадцать лет и я лежу на своем вожатом, чего в принципе быть не должно; вскакиваю на ноги, как ошпаренная, но, не успев выпрямиться, больно бьюсь головой о сиденье и от неожиданности падаю обратно на Михаила Павловича. Практически в то же мгновение предпринимаю вторую попытку, но мне не дают этого сделать: рыжий мерзавец, улыбаясь не менее сексуально, чем обычно, кладет руку на мою талию.       Когда он притягивает меня к себе и наши губы встречаются уже намеренно, сердце колотится так, словно сейчас нахрен пробьет грудную клетку. Он целует уверенно и настойчиво, и я, доверившись интуиции и инстинктам, начинаю отвечать: стыдно признаться, но раньше я даже никогда не целовалась, пусть и сильного недостатка в желающих не испытывала. Хотя я, выросшая в пацанской компании, по большей части и вела себя как мужик, но без особого труда могла окрутить любого из них. Возможно, потому, что я с самого детства была «своим пацаном» и знала, что им нравится. Возможно, поэтому мне самой гораздо легче было потерять голову от девчонки, хотя еще ни разу это не заканчивалось взаимностью.       Вообще-то, я пару раз влюблялась и в парней, но тот единственный раз, когда ко мне питали ответные чувства, закончился настолько смешно, что даже стыдно вспоминать. Мы неплохо дружили, и однажды наш дружеский спарринг за гаражами почти закончился поцелуем: закончился бы, если бы не моя закомплексованность в четырнадцать лет. Вместо того, чтобы просто позволить себе быть с парнем моей тогдашней мечты, я буркнула что-то вроде «не смотри, у меня ебало стремное», а затем убежала, перед этим для профилактики врезав ему по яйцам.       С рыжим засранцем, которого мне с самого начала сложно было называть по имени и отчеству, получилось совсем не так. Поцелуй выходит каким-то скомканным и настолько внезапным, что когда мы, опомнившись, отлипаем друг от друга, я стремглав выбегаю из актового зала. Пытаюсь осмыслить произошедшее, но в голове набатом стучит одна-единственная мысль, что я, черт возьми, хочу еще.       В библиотеке я старательно прячусь за стеллажами: на случай, если вожатый пойдет за мной. Мне остается только благодарить Сатану и всех причастных, поскольку больше в библиотеку никто не заходит. Поиски нужной книги не приводят к результату: она словно где-то совсем рядом, но ускользает от меня, но возможно, всё дело в том, что голова кружится и легонько ведет куда-то в сторону.        — У вас есть «Фауст» Гёте? — мой голос пронзает пыльную книжную тишину.       Кивнув, библиотекарша удаляется, и долго кружит между совершенно одинаковыми полками с совершенно одинаковыми на первый взгляд книгами. Вообще-то я никогда не любила читать. Когда читательский билет закрепляется штампом, а мне в руки попадает заветный «Фауст» в потрепанном мягком переплете, я чувствую, что могу свернуть горы.       К сожалению, природа этого чувства оказывается несколько иной: параллельно я ощущаю, мать его, хвост, и мне становится не по себе. Откуда он взялся? Я ведь вовсе не собиралась превращаться, я вообще ни о чем таком не думала: средь бела дня, среди кучи народа — я ведь не самоубийца. Криво улыбаюсь ироничности собственной мысли.       Я не знаю, что мне делать, потому что от волнения вернуть себя в человеческий вид не получается, только хвост еще сильнее отплясывает хардбасс. Пытаюсь усмирить разбушевавшийся рудимент-недоразумение, при этом неловко пятясь к выходу. На удивление, закопавшаяся в бумажках библиотекарша ничего не замечает, и я, облегченно выдохнув, прощаюсь с ней уже из-за двери.       Отсутствие невидимых для человека существ удивляло, но возможно дело было в том, что в здании сейчас практически никого не было, а все эти сущности, как я заметила, тянулись к людям и наверняка питались их энергией. Дальше прогуливать было рискованно, и я, отсидевшись в гардеробе до полного успокоения и придя в человеческую форму, отправилась на урок русского.       Следующей была литература, и, пока русичка рассказывала биографию Есенина или какого-то другого глубоко несчастного поэта — для меня практически все были одинаковы — я погрузилась в чтение «Фауста».       Захлопнуть книгу захотелось практически сразу. Я быстро пробежала глазами первые несколько страниц, которые отталкивали одним лишь своим видом, и начала по-настоящему читать лишь тогда, когда наткнулась на имя Фауста. Хотелось пролистать и это, до самого появления Мефистофеля, из-за которого, собственно, я и подписалась на эти муки. С моей стороны было весьма наивно полагать, что всё то, что я с таким мучением прочитала в начале, сыграет какую-то роль в сюжете и в принципе будет важно.       Звонок прозвенел как раз тогда, когда книжный Мефистофель впервые явился Фаусту. За неимением закладки и даже какой-нибудь ненужной бумажки я записала номер страницы на руке, и, вздохнув, вместе со всеми остальными побрела из класса. На сегодня с учебой было покончено, поэтому оставалось лишь схватить в гардеробе свои неизменные кожаную куртку и арафатку и отправиться на ужин со своим отрядом.       Быть в старшем отряде оказалось огромным преимуществом: везде можно было найти свои плюсы, но тут их, разумеется, было гораздо больше. Главный заключался в том, что вожатые, по большей части не старше двадцати пяти, а значит, во многом принимавшие нас за «своих», порой позволяли нам самоорганизацию и не водили за ручку постоянно. Например, мы уже два раза самостоятельно ходили из школы в столовую, а Михаил Павлович радушно встречал нас уже внутри; так было вчера и в первый учебный день, а позавчера какие-то дела принесли его в школу, и он уже дожидался нас в холле.       Я не обладала даром ясновидения и не ездила на битву экстрасенсов, а угадывать из двух вариантов было слишком ненадежно. Сейчас, когда я окончательно пришла в себя, меньше всего на свете мне хотелось разговаривать с Михаилом Павловичем, которого у себя в мыслях я через силу всё-таки называла как положено. В надежде, что я сейчас всё делаю зря, я сидела в засаде перед лестницей из гардероба и старательно высматривала в толпе рыжую макушку вожатого.        — Можно мне пройти? — тихий вкрадчивый голос.       Шикнув на его обладательницу, я рефлекторно махнула рукой, будто отгоняя комара, и только потом уловила что-то знакомое.        — Настя, это ты? — было сложно кого-то узнать краем глаза, а отрываться от наблюдения хотелось не больше, чем краснеть перед горе-вожатым, а ведь идет всего лишь пятый день смены.        — Я, — девушка присела на корточки рядом со мной. — Тебе помочь?       Оставалось лишь гадать, по воле каких именно сил моя задача оказалась совсем рядом со мной, да еще и сама заговорила. Она уже врала ради меня, и неважно, что всего-то по мелочи прикрывала меня, когда я улизнула из корпуса после отбоя. И неважно, что так делает весь лагерь, потому что со мной Настя станет не только врать, а пройдется по всем известным человечеству смертным грехам.        — Можешь посмотреть, есть ли тут наш вожатый?       Настя даже не вставала.        — И смотреть нечего, потому что он ждал наш отряд возле другого входа в гардероб. А зачем тебе? — вполне ожидаемо спросила она.        — Он узнал, что я прогуливаю уроки, — отмазка слетела с языка сама собой. — Безопаснее в ближайшее время вообще не попадаться ему на глаза. Прикроешь меня? — стараюсь изобразить дружелюбие.        — И каким же образом?       Я снисходительно улыбнулась.        — Достаточно не разделяться и держаться подальше от Михаила Павловича. А даже если он меня и заметит, то не станет предавать анафеме при тебе.       Настя немного нервно сглотнула, но вида не подала: согласилась. Осенний ветер приятно холодил лицо, но расслабиться не получалось. Хотелось курить, и, раз уж мы шарахаемся от вожатого, ничего страшного не случится, если мы отойдем на пару минут. Схватив Настю за руку, я нашла укрытие за клумбой.        — Пока ждем очереди в столовку, нас никто не хватится, — объяснила я. На новый немой вопрос я ответила: — Я со вчерашнего дня не курила.        — Ты что, куришь? — девушка округлила глаза. — Это же вредно, да и вообще тут нельзя! — она буквально задыхалась от негодования.        — А ты что, нет? — невозмутимо спросила я. Настя отрицательно помотала головой. — Да пофиг, пошли уже.       В нашу сторону никто не смотрел, и момент был действительно удобным; почти что вприсядку мы добрались до укромного и безлюдного места, где курить было относительно безопасно. Выудив из рюкзака тщательно заныканную на дне пачку красного «Malboro», я достала из нее сразу две сигареты и одну из них предложила Насте.        — Нет-нет, ты что, я не буду, — почему-то шепотом отказалась она. — Я же не курю, и вообще…        — Даже не попробуешь? — я перебила ее и ухмыльнулась: — Вдруг понравится?        — Такое не может мне понравиться!        — А откуда ты знаешь? — всё с той же ухмылкой я снова протянула ей сигарету. — Если боишься попробовать, можешь просто разломать.       Оставалось только молиться Сатане, чтобы мой природный дар убеждения подействовал. Наверное, у демонов тоже есть какие-то таланты на этот счет, но либо мне было не дано, либо эти способности нужно было развивать, причем не в человеческом облике. Поломанной сигареты было бы жалко, но у меня в запасе была не одна пачка, а дело того стоило. С замиранием сердца я чиркнула зажигалкой и сразу же, вдыхая порцию никотина на сколько хватает легких, заметила, как Настя наклоняется к огню.       Когда она первый раз с каменным лицом выпустила дым, я не смогла сдержать смешок.        — Не так, — с мягкой улыбкой я повернулась к ничего не понявшей девушке. — Не выдыхай сразу изо рта, надо сначала вдохнуть поглубже, как бы… э, ну… горлом, что ли? — Настя с недоумением наблюдала за моими жалкими попытками объяснений. — Короче, я не сильна в анатомии, поэтому просто вдыхай как воздух, полной грудью. Так понятно?       Вместо ответа Настя затянулась сигаретой с полной самоотдачей, а я, снова еле сдерживая смех, прикрыла лицо ладонью, а потом и вовсе отвернулась. Лишь на секунду, потому что ожидаемый надрывный кашель не заставил долго себя ждать.        — Ну куда же ты так сразу? — я похлопала девушку по спине. — Пробуй понемногу, но суть ты, кажется, уже поняла.        — Да уж, учитель из тебя так себе, — отдышавшись, резюмировала Настя. — Ну и гадость, — я ожидала, что она выкинет сигарету куда подальше и не захочет сделать вторую попытку раньше, чем через два дня, но девушка решительно поднесла источник никотина к губам.        — А не многовато ли для первого раза?        — Второго не будет, поэтому надо распробовать до конца.       Возле столовского гардероба нас уже ждал Михаил, мать его, Павлович. Признаться, я надеялась, что отряд еще даже не успеет зайти внутрь и мы просто сольемся с толпой, но курить с Настей оказалось намного дольше, чем я рассчитывала. Ладно, если избежать прямой встречи с рыжим мерзавцем не удалось, то всё еще можно хотя бы не смотреть ему в глаза, потому что этого я, наверное, просто не вынесу.        — Ну и что ты отводишь взгляд, Бестужева? Где вас носило?       Заготовленная отмазка готова слететь с языка, вот только для ответа придется посмотреть на вожатого: иначе прозвучит неубедительно. Момент внутренней борьбы затягивается, и если мне пять дней назад хватило смелости лишить себя жизни, то сегодня я не нахожу ее в себе для того, чтобы встретиться с обжигающим желтым взглядом.        — Мы зашли в магазин, — я слышу Настин голос, неожиданно звонкий, как сквозь толщу воды.        — Да? И много купили? — язвительная интонация вожатого выдает полное неверие.       Лихорадочно думаю, что из того, что продается в магазине, можно найти у меня в рюкзаке, но Настя расстегивает свой и с плотоядной улыбкой извлекает оттуда не меньше килограмма конфет.        — До завтра хватит, — смеется она и уже сама тащит меня к дверям.       За столом мне не хочется. Ни обсуждать с Настей случившееся, ни есть, да и в принципе ничего. А вот после, когда мы нестройной толпой возвращаемся в корпус, она сама отстает от отряда вместе со мной.        — Я никогда еще не делала ничего настолько опасного, — доверчиво шепчет она, хотя рядом — никого, кто мог бы нас услышать.        — И как ощущения? — без особого интереса спрашиваю я чисто из вежливости.        — Ужасные, — честно отвечает она. — Но раньше мне было грустно, а сегодня стало интересно.       Больше слова не нужны: я прекрасно понимаю, о чем она. Еще лучше я знаю, что Настя врет. Надо же, солгав сегодня вожатому ради прикрытия наших задниц, она уже беззастенчиво вешает мне лапшу на уши. Не думаю, что хоть какое-нибудь из ее действий переплюнет затянутую на шее петлю, да и про грусть всё неправда: это я очень хорошо знаю, пусть и по себе.