Дочь Преисподней

      Следующий день с утра до ночи был завален обычными лагерными заботами. Нас гоняли по всему дворцу пионеров, чтобы каждый определился с кружком. Не то чтобы мне очень хотелось это делать, но других вариантов, кроме как выбрать какой-нибудь, не предлагалось. Мест на выжигании по дереву, которое хоть немного меня привлекло, уже не осталось, и я потопала записываться на лепку из глины. Мне неожиданно улыбнулась удача: в этом же кабинете проводились занятия по шерстевалянию, которому решила научиться Настя.       Вспомнив о том, что я не единственный демон в округе, я пришла к выводу, что было бы неплохо еще и отыскать упомянутого Жанной Мефистофеля. Поскольку ни рогатых, ни хвостатых, ни крылатых мужиков я за последние пару дней не наблюдала, можно было предположить, что демон, приставленный присматривать за мной, либо находится в человеческом обличье, либо и вовсе еще не появлялся.       Подумав, что Жанна не зря рассказывала мне кучу интересностей, половину из которых я прослушала в надежде на то, что они, как и сама демоница, — не больше, чем плод моего больного воображения, я решила попробовать воспользоваться полученными знаниями. Запершись вечером после школы в душе — мы почему-то учились во вторую смену — я попыталась выйти из человеческого облика, понятия не имея, как это делается: наверное, силой мысли или вроде того, потому что никаких инструкций мне никто не давал, хотя я могла просто пропустить их мимо ушей.       Мне повезло, и вскорости я стала замечать, как руки бледнеют, а на левой вместо вен становятся видны черные прожилки. Каждая клетка тела отзывалась жуткой пульсирующей болью, и мне вначале показалось, что я ослепла; только теперь я поняла и в полной мере прочувствовала значение фразы «адская боль». До крови прикусывая язык и сжимая зубы, я всеми силами старалась не орать, потому что привлекать внимание сейчас было нельзя, а крики из душевой собрали бы в нашем блоке весь корпус. Может быть, я всё же потеряла сознание, а может, просто утратила счет времени, потому что не уловила тот самый момент, когда мне стало легче.       Тело ощущалось очень тяжелым и одновременно пустым, и вместе с этим как будто не совсем моим. Ожидая увидеть перед собой абсолютно что угодно, я подошла к зеркалу и облегченно выдохнула: ничего особенно страшного в моей внешности не добавилось. Смену цвета глаз я уже наблюдала позавчера в зеркале, а к черным прожилкам на левой руке добавились когти, в которые теперь плавно переходили мои пальцы. Правая рука осталась без изменений, а вот хвост, который я хоть и чувствовала, но почему-то не могла контролировать, был довольно существенным дополнением. В отличие от изящного хвостика Жанны, мой был черного цвета и оказался покрыт чем-то вроде драконьей чешуи и гордо заканчивался грозного вида острым шипом.       Крылья тоже были черными, кожистыми, и на ум снова невольно пришло сравнение с драконом. В отличие от хвоста, который оказался на редкость буйным — видимо, под стать мне — ими я могла управлять. Аккуратно, чтобы ничего не задеть, я стала медленно расправлять крылья; размеров душевой не хватило на полный размах, но зрелище оттого было не менее завораживающим как напрямую, так и в отражении. Рога тоже имелись, и тоже черные, длинные, изогнутые на манер рогов Малефисенты, фильм про которую я видела лет в пятнадцать, и горизонтально загнутые назад.       Меня понемногу начинало наполнять ощущение собственной силы, граничащее с эйфорией, и мне, кажется, совершенно перехотелось умирать. Правда, испытать, на что я способна в таком обличье, не удастся в ближайшее время: я всё еще в ставшей вмиг такой крохотной комнатке с раковиной и душевой кабиной, где и крылья-то толком не расправить. Хотелось поэкспериментировать с рогами и пограничным состоянием между демоном и человеком, но, вспомнив испытанную недавно боль, я решила отложить это на следующий раз: в конце концов, мне еще надо как-то превратиться обратно.       Я снова сконцентрировалась, на этот раз на том, чтобы вернуть себе человеческий — в прямом смысле — вид. Это оказалось сложнее, чем я думала, но зато трансформация прошла абсолютно безболезненно, оставив после себя лишь ощущение запертости в уже непривычно слабом теле и нещадное желание поесть.       К слову о еде, близился отбой, и уже пора было нести Михаилу Павловичу то, что мне удалось сегодня натырить из столовой. Взглянув на пакет, я едва удержалась, чтобы не распотрошить его и не сожрать всё самой, но уговор есть уговор, и, горестно вздохнув. я поплелась на отрядку. Стоило мне показаться в поле зрения вожатого, как он отчаянно замахал руками и сделал страшные глаза, поэтому мне от греха подальше пришлось заползти обратно в блок. Не прошло и минуты, как вожатый оказался рядом, и, предварительно убедившись, что моих соседок нет в комнате, начал чуть ли не кричать, разве что шепотом:        — Ты что творишь? Во всех коридорах камеры, и если уж взялась помогать, то сперва убедись в том, что твоя помощь не сделает только хуже, — он взял меня под локоть и отвел чуть подальше от двери.       Я зашипела.        — Если вам уже не надо, так и скажите, я съем сама.        — Ладно, — Михаил Павлович посмотрел на пакет в моих руках голодными и очень-очень грустными глазами. — После отбоя сбросишь мне пакет с балкона.        — А соседки? И телефон вы мне как тогда отдадите? — заметив растерянность на лице вожатого, я совсем несвойственно себе хихикнула. — Давайте лучше в беседке возле главного входа, там и произведем честный обмен.       Для произведения честного обмена мне пришлось договариваться с соседками, чтобы в случае чего прикрыли меня перед дежурным. По невероятному стечению обстоятельств Настина кровать оказалась как раз напротив, а благодаря моему природному дару убеждения она всё-таки согласилась соврать, что я в душе. Его плюсом было то, что защелку можно было открыть либо закрыть и снаружи, если вооружиться отверткой или ножом, чем я и воспользовалась, предварительно включив воду.       Пробираться к выходу из корпуса тоже было не самым легким занятием: дежурный, который по всем законам должен был задремать после обхода, никак не хотел угомониться и гонял по коридору пацанов и девчонок, которых обнаруживал в чужих комнатах. В двадцать четвертом блоке он задержался, и под звуки нотаций, а главное, в то время, пока свет вожатского фонарика не выходит за пределы блока, мне предстояло добраться до лестницы, благо, она была совсем близко. Через холл можно было идти спокойно: визг и топот ног на втором этаже свидетельствовали о том, что дежурный пока и не думал спускаться.       Боясь даже дыхнуть неровно, чтобы ничего ненароком не задеть и не уронить, как это часто со мной бывало, я выскользнула на улицу. Плечи сразу обдало легким прохладным ветерком, заставившим меня пожалеть о том, что не захватила в гардеробе куртку. Поежившись, я стала тихо прокрадываться к беседке в надежде не попасть на глаза обитателям корпуса, у которых сна, конечно же, еще не было ни в одном глазу. Михаил Павлович уже ждал меня, и я невольно дернулась, когда он отделился от стены и шагнул мне навстречу.        — Сегодня хотя бы в одежде, — пробормотал он себе под нос, но я расслышала.        — Вас это не устраивает? — я вздернула бровь.        — Наоборот, пока еще не планировал сидеть за совращение малолетних, — сказав это, вожатый переменился в лице, и мне стоило больших трудов не засмеяться. — Подожди, я сказал это вслух?        — Осталось только передать по местному радио и пройтись по лагерю с транспарантом, — уже давясь от смеха, ответила я. — Вообще-то, мне в апреле будет восемнадцать, — неожиданно для себя самой ляпнула я, и с радостью бы отмотала время назад или стерла бы вожатому память.        — А мне…        — Опасно работать вожатым, а то половину девчонок инфаркт хватит, — не задумываясь больше, я всунула Михаилу Павловичу пакет с едой и выхватила из его рук мой телефон. — И парней тоже! — прокричала я, уже убегая, и только потом до меня стала доходить моя собственная оплошность.       Сейчас, услышав крик где-то на улице, дежурный поймет, что кто-то выбрался из корпуса, и отправится на поиски. Я обернулась в надежде на поддержку своего вожатого, но его и след простыл, словно испарился. Попадаться мне было никак нельзя.       В считанные секунды я оказалась возле балконов. Сначала неплохой мыслью показалось спрятаться под одним из них, но сразу на ум пришли довольно жесткие правила, и от этой затеи пришлось отказаться: дежурный попался какой-то уж слишком активный, и не было гарантии, что он не перероет всю территорию вокруг корпуса, чтобы найти нарушителя.       Гулко хлопнула дверь, и со стороны входа я заметила отсвет фонарика. Я не видела, как дежурный озирается по сторонам, но очень ярко это представляла благодаря мечущемуся из стороны в сторону лучу света. Не став дожидаться, когда уже трижды проклятый мной дежурный захочет поискать источник шума вокруг корпуса, я ловким, как мне изначально показалось, прыжком перемахнула через металлические перила, наполовину перекрытые зеленым поликарбонатом, и оказалась на чьем-то балконе: на первом этаже жили четвертый, пятый и шестой отряд.       Эффектного приземления, как у секретных агентов в фильмах, не получилось: не рассчитав высоту, я больно ударилась коленом о железяку, и была способна только кататься по полу, притянув голень к груди обеими руками и тихонько поскуливая. За этим занятием и нашли меня обитатели пока еще неизвестной мне комнаты. Я тут же вскочила, правда, вспомнив о дежурном, которого, к счастью, пока еще не было в опасной близости, тут же прошмыгнула в комнату мимо оторопевших парней.        — Пацаны, — отчего-то донельзя дурацким шепотом, — я тут перекантуюсь у вас немного? — и, не дожидаясь ответа, забралась на первую попавшуюся кровать. — И балкон закройте обратно.       Парни были настолько удивлены, что молча со всем согласились, хотя абсурдность ситуации зашкаливала до предела. Забыв про сон, все четверо расселись на кроватях вокруг меня и вполне ожидаемо стали задавать вопросы.        — Ты из какого отряда?        — Из второго, — честно ответила я. — А вы?        — Шестой.       Шестой отряд, как и пятый, никаким образом не относился к театральной тематике смены: сюда распределяли ребят, приехавших на оздоровление. Каким образом я попала во второй, при этом ни разу не стоявшая на сцене, оставалось для меня тайной века. Мы могли бы продолжить знакомство, но через неплотно задернутые шторы проскользнул луч фонарика, и это означало только одно: пора валить.        — Приятно было познакомиться, а я по съебам, — я моментально вскочила с кровати. — Если что, не палите меня, — всё тот же дурацкий шепот.        — Стой, — за мной подорвался самый высокий из четверых. — Что ты такого натворила, что тебя ищут?       Оставив этот вопрос без ответа, я покинула комнату и рванула было к лестнице, но вовремя услышала звуки дежурного, вернувшегося в корпус. Прятаться было негде, но к счастью я вспомнила про вторую лестницу, которая находилась совершенно в другой стороне корпуса. Дверь на улицу с черного хода была заперта, я уже слышала от девчонок краем уха, а вот непосредственно лестница между первым и вторым этажами была открыта: это я тоже слышала от девочек.       Я успела скрыться за дверью до того, как дежурный вошел в коридор, и, не переводя дыхание, взлетела вверх по лестнице. На всей скорости чуть не подарила перилам пару зубов, уже в коридоре поскользнулась на собственном шнурке и, почти что вписавшись лбом в дверной косяк, ворвалась в свой блок.        — Ты где была? — сразу спросила Лиза, почему-то еще не спавшая.        — В душе, — с честным видом ответила я, и, не интересуясь живописными изменениями в лице соседки, ножом провернула защелку и скрылась за дверью: всё-таки душ и правда сейчас не помешает.       Когда дежурный в поисках любителей ночных прогулок вне корпуса добрался до нашей комнаты, я уже досматривала третий сон. Музыку пришлось выключить: этой ночью было уже слишком опасно ее слушать, ведь можно было запросто попасться, и тогда проблем точно не оберешься. Не заметив у нас ничего подозрительного, дежурный пошел проверять оставшиеся комнаты.       А утром старшая вожатая собрала весь корпус в холле, вызывая нарушителей к совести и убеждая признаться. Весь корпус в искреннем недоумении слушал, а пацаны из тринадцатой комнаты — я вчера посмотрела номер — изо всех сил делали каменные лица. Михаил Павлович прожигал меня убийственным взглядом, от которого и вовсе хотелось провалиться.        — Ты издеваешься? — вожатый отвел меня в сторонку, пока весь корпус страдал на уборке территории в качестве наказания: виновного, конечно же, не вычислили.        — Ну извините, — буркнула я. — Хоть бы спасибо сказали. Я, между прочим, из-за вас чуть не попалась.       Рыжий засранец искренне удивился.        — Из-за меня?!        — А из-за кого еще? — удивляюсь не менее натурально.        — Женщины! — он воздел руки к небу, затем сплюнул себе под ноги и с сердитым видом потопал помогать отряду.       Справедливости ради, к вечеру инцидент уже был забыт, но что-то мне подсказывало, что этой ночью дежурный будет особо бдительным, а может быть, их будет двое или трое. Правда, думать об этом было еще рано: мы только-только спускались с крыльца столовой, а впереди нас ждало официальное открытие смены. Ради него весь лагерь — вообще всех! — собирали в большом актовом зале, который находился в здании школы — да, здесь была еще и она. Насобирав пакет еды еще больше вчерашнего, я не без усилий затолкала его в рюкзак, и всю недолгую дорогу до школы так и порывалась поныть Михаилу Павловичу о муках, на которые он меня обрек ради телефона.       Особая атмосфера лагерного концерта заставляла проникнуться даже меня, не говоря уж о сидящей справа Насте. Я специально прилипла к ней еще в гардеробе, чтобы потом беспрепятственно занять соседнее место: что-то внутри подсказывало, что войти к ней в доверие непросто, и обычным общением этого не добиться. Я и сама не очень рада была с кем-то разговаривать и всё еще предпочитала проводить свободное время в одиночестве, поэтому пока что просто старалась находиться неподалеку от Насти и не упускать ее из вида, да и самой почаще попадаться ей на глаза.       В особо шумной игровой части концерта момент весьма располагал к тому, чтобы втихаря улизнуть, что я и сделала без особого труда. Никотиновая зависимость давала о себе знать, а сейчас меня никто даже не увидит, ведь все в актовом зале. Рассудив, что моего отсутствия любом случае никто не заметит, я решила добавить вкуса этому вечеру и, с горем пополам разобравшись наконец в белорусских деньгах, нажала на автомате кнопку с подписью «мокачино», преисполненная внезапной гордостью за себя: я никогда не была особо сильна в финансовых вопросах.        — Бестужева! — над ухом раздался голос Михаила Павловича.       От неожиданности я подпрыгнула, и, взмахнув рукой на развороте, абсолютно случайно окатила рыжего вожатого небольшим, но горячим и ароматным кофейным душем.        — Твою ж налево… — протянула я, обреченно глядя, как долгожданный напиток из автомата исчезает на глазах, впитываясь в одежду Михаила Павловича. — Из-за вас я осталась без кофе, — с грустным видом резюмировала я, снова доставая деньги.       Вожатый устало потер лоб.        — Опять из-за меня?        — Ага, — даже не предприняв попыток ему помочь, я невозмутимо продолжила тыкать в автомат. — А что вы здесь делаете? — спросила как бы невзначай.        — Вообще-то пошел ловить курцов, их тут хватает. За последние десять минут вышло человек семь, и никто еще не возвращался, — как же хорошо, что я решила сначала купить кофе.        — Пока вы будете отмываться от моего мокачино, — я заметила, как Михаил Павлович поморщился, — все уже успеют вернуться. А пока что и правда замойте пятна, а потом приходите в гардероб.        — Зачем это?       Не сдержав смешок, я хлопнула себя по лбу.        — Еду вам отдам, а то еще один такой ночной паркур я не выдержу.       Вожатый, однако, не спешил уходить.        — Маргарита, ты не наглей, а?        — Я даже не начинала, — невинно похлопав ресницами, я ускакала в гардероб: прежде чем Павлович спустится, мне предстояло еще вызволить из рюкзака увесистый пакет, а это было не так-то просто.       Со дня моей смерти и обретения бессмертия Жанна больше не появлялась; возможно, она думала, что доводить меня до инфаркта внезапными появлениями — теперь забота Мефистофеля, вот только его как не было, так и нет, и мне было не совсем ясно, собирается ли он вообще принимать хоть какое-то участие в облегчении моих страданий. Он и не должен, но ведь есть же какая-то демонская солидарность или что-то вроде того? В общем, к концу третьего дня я начала подозревать, что это подстава или на худой конец моя внезапно появившаяся шизофрения: по крайней мере к ней у меня, увы, есть наследственная предрасположенность.       После плотного ужина, дополненного целой шоколадкой, я чувствовала в себе достаточно сил для экспериментов со своей новой сущностью. На этот раз я сконцентрировалась на переходном состоянии, и у меня получилось добиться желаемого на удивление легко. Радужка глаз покраснела, а хвост вылез во всей красе, хоть и не метался так активно, как вчера. Крыльев и правда не было, что позволяло мне аккуратно подвязать хвост, спрятать его под одеждой и отправиться на поиски укромного места, в котором я смогу проверить свои способности.       Стоило только выйти в коридор, как меня чуть удар не хватил от количества увиденной мной срани. По полу ползла какая-то жуткая многоножка, достававшая мне до щиколотки, и, присмотревшись, я заметила вокруг целую стаю таких же, только чуть поменьше. Свернув за угол, к лестнице, я наткнулась на одноглазого и абсолютно синего рогатого мужика, который, завидев меня, промычал что-то невразумительное и закрепил сказанное небольшим поклоном. Он был лысым, да и вообще голым во всех смыслах; в общем-то, непонятно было, почему я вдруг решила, что это именно мужик, поскольку двухметровое в высоту существо с сине-голубой кожей никаких половых признаков в принципе не имело. Один-единственный бесцветный глаз был в два, а то и в три раза больше человеческого, и находился посередине, прямо над узкими ноздрями: носа у существа не было. Уши были острыми и сильно вытянутыми, а рога наоборот — маленькими и слегка закругленными на концах.       В ответ на приветствие я кивнула и выдавила из себя приветливую улыбку. В конце концов, оно меня не сожрет: существо было настроено вполне дружелюбно и вообще повело себя так, словно узнало, кто я. Жанна говорила, что на принятие решения дается сорок дней, и пока что, наверное, меня нельзя считать полноценным демоном, хоть и нет обратного пути; несмотря на это, вчера у меня получилось полностью сменить облик, да и сегодня я была довольна полученным от трансформации результатом.        — Маргарита, — чья-то рука легла мне на плечо. Обернувшись, я увидела Алину. — Господи, что у тебя с глазами?       Невольно поморщившись, я как можно естественнее ответила:        — Линзы.        — Ты сатанистка, что ли? — командир отряда округлила глаза.        — Скажи спасибо, что не свидетельница Иеговы. Ты меня искала? — ответила я, стараясь не смотреть на ее плечо, где туда-сюда перекатывался непонятного происхождения черный комок, похожий на морского ежа.        — Сегодня вечерний огонек будет раньше, идем, — девушка потащила меня в сторону отрядки.       Вздохнув, я поплелась за ней, попутно невольно погружаясь в свои мысли. Если только по корпусу шлындает такое количество непонятных существ, то что же можно найти на улице? Если я начала их замечать только сейчас, то можно думать, это связано с моей новой, демонической, сущностью, а в облике человека всё это было скрыто от моих глаз потому, что люди не должны такое видеть. Возможно, и Мефистофель тоже находится где-то неподалеку? Если он не хотел показываться мне на глаза, то я была бессильна, но даже будучи в пограничном состоянии я могу его найти.       Конечно же, никто не собирался во время во время вечернего огонька обмахивать меня крыльями, трясти хвостом прямо перед лицом или бодаться, но впереди у меня было еще почти три недели. Я мало вникала в обсуждение, которое развернулось вокруг меня: почему-то срочно понадобилось именно сегодня перед отбоем выбрать меню на оставшуюся смену. Мне было абсолютно без разницы, что я буду есть на ужин через неделю: картофельные зразы или пюре с котлетой — главное, чтобы побольше.       Когда мы становились в зубрятский круг, — традиция каждого вечернего огонька — я положила правую руку на плечо Алине, и та даже немного присела. Я не поняла, в чем дело, пока девушка не шикнула:        — Ты меня что, прибить решила прямо здесь?       Я совсем забыла о том, что я стала сильнее, а остальные — нет, и нужно быть аккуратнее. А когда после огонька привычно пихнула плечом прикрытую дверь — руки были заняты вафелькой и йогуртом, которые нам раздавали перед сном, — двадцать третий блок остался без двери. По лицу Михаила Павловича было видно, что он хочет многое мне сказать, но, так и не найдя подходящих слов, вожатый лишь махнул рукой. Перед сном Лиза передала, что завтра придет слесарь и всё починит; вообще-то, меня невозможно было смутить, да и в принципе ничто не могло заставить меня почувствовать себя неловко, но сейчас был именно тот случай.

***

      «Она сильна. Настолько, что через двое суток после смерти провела удачную трансформацию. Я не помогал ей: девчонка справилась сама. В пограничном состоянии она чуть не пришибла соседку рукой, а затем выбила плечом дверь. Всё произошло случайно, но это еще хуже: не только она сама не осознает заложенной в ней силы, но и я не видел подобного у новорожденных, разве что у детей старших, но они не попадают в человеческий мир и не способны никому навредить. Откуда у рядового демона трех дней от роду такие силы?       Дал девчонке пару подсказок, но она упорно не обращает на них внимания. Я не жду, что она выполнит задание, но хотя бы вычислить меня она должна, я ведь даже от нее не прячусь. Прошло всего-то три дня, а я уже ненавижу окружающих меня сопляков. Я сам мог бы справиться с задачей за полчаса, но вместо этого даже не имею права подсказать или вмешаться, потому что это не мое задание. Остается только ждать и следить за тем, чтобы она еще чего-нибудь не натворила».

***

      Я проснулась от ощущения чьего-то присутствия в комнате. Девочки мирно сопели в своих кроватях, но мне не было до них дела: в комнате помимо нас было что-то еще: иное, нечеловеческое, но все чувства, кроме шестого, отказывались это признавать. За окном еще было темно, а часы показывали шесть утра; спать больше не хотелось, и я поплелась умываться. Начинался новый день.