Дочь Преисподней

      Меня целуют так, что в самом деле подкашиваются коленки, как в самых сопливых девчоночьих книжках: я честно не читала таких, но Настя уже успела протрещать мне все уши. Если бы Михаил Павлович, черт бы побрал это дурацкое отчество, не держал меня, то я бы, наверное, совсем упала.       Вожатый опускается на скамейку, увлекая меня за собой, ни на миг не отпуская. Я поудобнее устраиваюсь у него на коленях, не прекращая поцелуй, но делать что-либо в юбке оказывается непривычно и неудобно, и я, наплевав на приличия — разве о них вообще может сейчас идти речь? — обхватываю ногами его торс. Наверное, слишком уж сильно ерзаю при этом, потому что выпуклость в его штанах увеличивается и неумолимо твердеет, и от этого одновременно страшно и хочется прижаться еще ближе.        — Что мы делаем? — хриплым голосом спрашивает он, а я отмечаю про себя, что неожиданно очень приятно в этой ситуации слышать «мы», а не «ты».        — Мне надоело постоянно об этом думать, — отвечаю честнее некуда. — Всё равно это ведь твоя последняя смена в лагере.       Михаил Павлович прожигает меня внимательным взглядом.        — А ты?        — Мне через полгода восемнадцать, я-то уж точно сюда не вернусь, — криво усмехаюсь. Как будто ему дело до того, что там я. — Может, в корпус вернемся? И правда прохладно, — для убедительности я потираю замерзшие даже под кожаной курткой плечи.        — Ну пойдем, — как-то совсем бесцветно и безразлично произносит вожатый.       Может быть, я сделала всё только хуже, как я это прекрасно умею, но что еще оставалось? Я, словно вовсе и не была демоном, пугалась собственного желания, хотя, судя по всему, оно было очень даже обоюдным. От этого я, кажется, хотела Михаила Павловича еще больше, но беседка осенней ночью была явно не лучшим местом. Наверное, в детском, мать его, лагере такого места вообще не может быть.       Собственная кровать встречает меня легким холодом постельного, так контрастирующим с жаром внезапно нахлынувших чувств; Настя уже досматривает третий сон, но я знаю, что она обязательно всё расскажет завтра утром. Желудок предательски урчит, и я закидываю в рот печеньку: примерно так же папа утихомиривал собаку, когда она у нас была. Послав «Фауста» во всем чертям, я собираюсь наплевать на принцип никогда и о чем не жалеть и посвятить эту ночь самокопанию, но неожиданно для самой себя засыпаю, едва коснувшись головой подушки.       Утро понедельника встречает нас новыми заботами: к четвергу от каждого отряда требуется поставить отрывок из произведения классика русской литературы. Ни личность самого классика, ни тема написанной им нетленки не уточнялись, поэтому на отрядке развернулась эмоциональная дискуссия. Как назло, это был еще и добровольно-принудительный конкурс, который будет проводиться в большом зале. Нужно было задействовать на сцене как можно больше человек, и я мысленно проклинала каждого, кто предлагал «Войну и мир», «Бесприданницу» или всем сердцем ненавистные мне гоголевские «Мертвые души».       Решив, что пора брать дело в свои руки, я выхожу вперед, слегка потеснив Алину, и громко хлопаю рукой по вожатскому столу: его законный обитатель отлучился по каким-то делам, и в отряде царил настоящий хаос.        — Ставим «Мастера и Маргариту», — сообщаю я не принимающим возражений, почти что учительским тоном. — Вопросы?       Вопросов ни у кого не возникает ровно до того момента, пока не возвращается Михаил Павлович. Сразу же начинаются споры, какой отрывок выбирать, какого он вообще должен быть размера, кому достанутся роли и всё в таком же духе. Вожатый улыбается.        — У нас будет целый час перед обедом, тогда и обсудим, — он окидывает отряд пронзительным желтым взглядом, на долю секунды задерживаясь на мне. — А сейчас — марш на завтрак, — для моего желудка, ни капли не насытившегося ночным дожором в виде одинокой печенюшки, это самые долгожданные слова.       По тому, как резво Настя упорхнула из гардероба за руку с Владом, красноречиво стрельнув в меня глазами, я понимаю, что осталась одна, по крайней мере пока мы не сядем за стол: Влад кормился за соседним. Бреду вслед за отрядом, наслаждаясь спокойствием, пусть и обретенным лишь ненадолго, и нахожу наконец возможность поразмышлять о том, как же порой необъяснимо складываются человеческие судьбы — или это кто-то другой их складывает?       В бытности демоном всё-таки были свои плюсы: хоть я и осталась внутри абсолютно такой же, но болезненные воспоминания понемногу ослабевали, боль от них притуплялась. От этого становилось не намного легче, чем от удара кувалдой по голове, ведь было страшно в какой-то момент забыть насовсем, но после смерти у меня начал появляться вкус к жизни и способность наслаждаться какими-нибудь совсем незначительными мелочами, которые на поверку приносили мне даже больше удовлетворения, чем положительные прогнозы маминого психиатра.       Минусом была внезапно проснувшаяся во мне тяга к философствованию, чего я вообще на дух не переносила, но внутренний голос было не заткнуть. Раз уж я не попала ни на один из Девяти кругов в качестве пропащей души, обреченной на вечные муки, наивно было полагать, что мой личный Ад не обоснуется в моей же черепной коробке на всю ту бесконечность, что призывно маячила впереди.       Сегодня нет настроения окучивать Настю, да и в этом нет острой необходимости прямо сейчас: если уж я и собралась устроить ей полное грехопадение, после чего она даже ступить на Небеса не сможет, не то что стать ангелом, то необходим был план. Конечно, это было лишь подстраховкой: я надеялась если не уговорить девушку всерьез, то хотя бы утащить ее в Ад как на увеселительную прогулку, примерно таким же образом, как давала ей попробовать сигареты и алкоголь. Сегодня нет настроения окучивать Настю, и я лишь издалека наблюдаю, как она увлеченно валяет бирюзового зайчика из шерсти, пока я сама в другом конце кабинета молча глазурую пепельницу в виде хтонического вида распахнутых челюстей с длинными острыми зубами.       Но без запасного варианта было никак, и, чтобы не оказаться рассекреченной раньше времени, я даже выучила все семь смертных грехов: зная меня, слишком велик был риск потерять бумажку, на которой я бы их записала. Пункт с чревоугодием я могла смело вычеркивать, пусть и мысленно: Настя была любительницей покушать; моей заслуги в этом не было, разве что я повадилась каждый день таскать соседку в магазин за чем-нибудь вкусненьким. Мне пока еще не удалось вывести ее на искренне негативные эмоции, но я старалась, да и время еще терпело, но собственноручно соблазнять соседку уж точно не входило в мои планы, поэтому гораздо удобнее для меня было покрепче свести ее с Владом. Как же удачно всё складывается.        — Маргарита, и снова без Мастера? — голос за спиной заставил меня подпрыгнуть.        — Да етить твою… — я осеклась на полуслове, увидев Михаила Павловича собственной персоной. — А чего вы так рано?        — Это я должен у тебя спросить, — рыжий черт смотрит так, словно видит меня насквозь и даже глубже.       Вообще-то кружки заканчивались только через полчаса, а я, воспользовавшись тем, что довольно быстро раскрасила свои челюсти, а начать что-то новое никак не успела бы, втихоря улизнула покурить. Этот соблазнительный мерзавец снова всё обломал, как будто у него было чутье на курильщиков, и я, проклиная его от всей души, соврала, даже не моргнув:        — Хотела зайти в магазин, а то потом будет некогда. Всё равно я уже закончила поделку.        — Я с тобой, — чересчур быстро решает он, а затем, подумав, добавляет: — Тогда уж лучше в пиццерию.       Да, в лагере было и свое кафе с пирожными, блинчиками и самой настоящей пиццей, но Михаил Павлович до сих пор не водил туда наш отряд. На самом деле мне было до жути интересно посмотреть, как там внутри, да и к тому же я снова хотела есть, но обед всего через полтора часа, а ближайшая возможность уединиться с сигаретой — неизвестно, поэтому ляпаю первое, что приходит в голову:        — Вообще-то я собиралась за колготками.        — Сетчатые тебе идут гораздо больше, — нам требуется еще несколько секунд на осознание. Мне — услышанного, вожатому — факта, что он сказал это вслух.       Не то чтобы я стану теперь носить эти гребаные колготки каждый день, но мысленно всё же радуюсь, что сегодня утром тоже их надела, только с шортами. Зато завтра можно будет с чистой совестью, если она у меня вообще есть, влазить в любимые рваные джинсы и как минимум целый день демонстрировать, что мнение рыжего обладателя желтых глаз мне до одного места. Несмотря на это, было всё равно приятно.       Молчание длилось как раз столько, чтобы уже стать неловким, и Михаил, мать его, Падлович не издает ни звука, поэтому приходится брать ситуацию в свои руки. Не помню, чтобы я нанималась местным клоуном — наверное, я всегда им была — но миролюбиво соглашаюсь:        — Ну ладно, в пиццерию, так в пиццерию.       Никто не возражает, и мы в полной тишине отправляемся в кафе. Погода стоит на удивление солнечная, и под такую бы смеяться и говорить о всяких пустяках, а мы молчим. Лишь в помещении я наконец озвучиваю мысль, которая гложет меня всю нашу недолгую дорогу.        — От них потом ноги в клеточку, — сообщаю я себе под нос, увлеченно рассматривая меню, но вожатый, разумеется, слышит.        — От кого? — в полном недоумении спрашивает он.        — От колготок. Ну, сетчатых, — объясняю я, как маленькому ребенку или клиническому идиоту.       Михаил Павлович хохочет так, что пугается даже продавец.        — И ты всю дорогу думала только об этом?        — Ну… да? — неуверенно отвечаю я, а вожатый смеется еще заразительнее, что в итоге вызывает и мою улыбку.       Уплетая пиццу с курицей и сыром, мы действительно говорим о каких-то глупостях, которые потом ни на миг не задерживаются в памяти. Только тогда, когда внутрь вваливается четвертый отряд, мы вспоминаем о времени и стремглав летим обратно: наверняка наш второй лесной уже заждался своего вожатого — но большинство ребят еще не преодолело толкучку в гардеробе, и никто ничего не заметил.        — И всё-таки какой отрывок мы будем ставить для конкурса? — послышался вопрос, едва мы достигли стадиона.       Было удивительно тепло — прямо бабье лето какое-то — и мы уселись прямо на искусственное травяное покрытие, постелив для удобства куртки и рюкзаки. Настя сразу прошмыгнула ко мне и устроилась под боком, на моей же кожанке. Солнце светило так приветливо, что мне даже перехотелось возмущаться, и я расположилась поудобнее: кажется, до обеда оставался еще целый час.       Разбирая произведение великого классика чуть ли не по буквам, останавливаемся на двух вариантах: либо самое начало, где наши старания оканчивались бы отрубленной головой Берлиоза, либо бал у Сатаны. Правда, в первом случае, который нравился мне гораздо больше, было бы задействовано всего четыре девочки, и то мельком, а пацанов в отряде и вовсе не хватало: в рассказе о Понтии Пилате даже не было женских персонажей.        — Тогда остается только бал, — подытожил вожатый.       С самой обезоруживающей улыбкой в мире я смотрю ему в глаза.        — Цензура не пропустит.       Хоть я и не любила читать и за все свои семнадцать лет прочла целиком от силы три книги, но «Мастер и Маргарита» была зачитана мной до дыр, вдоль и поперек, еще лет с четырнадцати. Я знала любимую книгу практически наизусть, и, если мне не изменяет память, ни на одной из женщин на том самом балу одежды не было.        — Ничего, подправим, — Михаил Павлович усмехается. — Теперь приступим к распределению ролей.       С этим оказалось сложнее, ведь четкие границы выбранного нами отрывка еще не были обозначены. Я уже примерялась быть режиссером всего этого великолепия, на крайний случай — сыграть кота Бегемота, который еще с первого прочтения очень мне импонировал, но вожатый, имевший решающий голос в этом вопросе, заявил, что мне достается роль Маргариты. Хочется рассмеяться, ведь даже на Азазелло я похожа и того больше, чем на свою книжную тезку.       Как ни странно, отряд поддерживает такое решение, и мне остается лишь испепелять Михаила Падловича злобным взглядом. За роли Геллы и Фриды девчонки буквально готовы передраться, а другие в это время лихорадочно передают по рукам единственную на весь отряд книгу, позаимствованную вожатым из библиотеки, в поисках других женских ролей. Наши с Настей соседки фыркают и отказываются, не желая учить текст, но их, как и тех, кому слов не досталось, определяют в массовку. Очень удобно, конечно, не прикладывая никаких усилий, просто пару раз пройтись по сцене взад-вперед, но кому я вру: в глубине души я ведь и правда хотела быть всецело задействованной в постановке.       Выбрать парней для свиты Воланда оказывается не так трудно, и я, уже заразившись режиссерской энергией, кручу всех так и эдак, прикидывая, кто из ребят Азазелло, а кто — Коровьев. С Бегемотом оказывается сложнее, и на его роль мы практично выбираем самую невысокую девчонку из отряда, Аню.        — Только масло не разливай, — шучу я, — на сцене ты всё-таки кот.       Несмотря на роль Бегемота, ее исполнительницу теперь все называют не иначе, как Аннушка, но я с облегчением замечаю, что она не обижается, а только сыпет вокруг колкими Бегемотскими цитатами. Я лишь надеюсь, что за три дня подготовки и репетиций мы все не переругаемся и, может быть, даже выиграем в конкурсе или хотя бы займем одно из призовых мест.       Мы всё никак не можем определиться, кто же в конце концов будет Воландом, потому что пацаны отнекиваются, а я, глядя каждому из них в глаза, хочу сказать, что не верю: никто из отряда и правда не подходит на эту роль и не сможет в должной мере раскрыть такого героя. Затем оказывается, что все немногочисленные мальчики уже играют кого-то, и мне хочется взвыть от досады, когда Настя, довольная доставшейся ей ролью Фриды, вдруг спрашивает, не запрещено ли вожатым участвовать. Кто бы сомневался, что нет.       Черт-те что творится. Меня до сих пор вгоняет в краску каждый его взгляд, освежая в памяти и без того живо стоящие перед глазами воспоминания о вчерашних поцелуях, а теперь мне придется, глядя прямо в манящие желтые глаза, называть этого рыжего мерзавца «мессир». Просто убейте меня об стену.       Я мысленно восславляю Сатану, когда вижу, как другие отряды двигают в столовую, и стартую с места одной из первых. И во время обеда, и в школе все только и говорят, что о предстоящем конкурсе. Настя кокетливо улыбается своему Владу, которого ни с того ни с сего определили на роль Мастера. Я думаю о том, что никакой он не Мастер и вовсе на него не похож, просто с остальными героями у Влада еще меньше общего. И что она в нем нашла? Он же вообще какой-то… никакой.       Соседка утаскивает меня курить на большой перемене, прямо перед уроком химии, и мы едва не попадаемся классному. Отличительных черт Мефистофеля крайне мало — да их вообще практически нет — но красная рубашка Андрея Евгеньевича как нельзя точно соответствует кровавому плащу, описанному Гёте, а сам учитель немного прихрамывает, что тем более навевает мысли о дьяволе. Весь урок Андрей Евгеньевич отпускает шутки по поводу того, что я впервые за последнюю неделю почтила его своим присутствием и буравит меня взглядом, и вместо какого-нибудь дружественного демонического посыла я ощущаю только бесконечно враждебный.       Эта же энергетика заставляет меня отложить неизбежную беседу с разоблачением до лучших времен, а пока что получше узнать классного и навести о нем справки: вдруг вскроется еще что-то, что мне просто необходимо знать. Наверное, уже бессмысленно дочитывать «Фауста»: вряд на последних тридцати страницах притаилось что-нибудь до безумия важное — и я решаю сдать книгу в библиотеку на ближайшей перемене, а пока что полистать ее напоследок. Всё лучше созерцания недовольной рожи предполагаемого Мефистофеля, более известного здесь как Андрей Евгеньевич.       Пропустив почти всё, я пробежалась глазами по эпизоду спасения души Фауста, который, по моему скромному мнению, этого самого спасения не заслуживал. Как я и предполагала, ничего примечательного в концовке великого творения не было, но теперь я хотя бы знаю, что выжала из книги всё возможное. Да после такого меня из демонов впору в ранг великомучеников возводить; интересно, имеются ли среди них Маргариты?       Я всё еще безуспешно пытаюсь вникнуть в последние строки, смысл которых мне непонятен от слова совсем, поэтому наступившей вдруг тишины не замечаю до последнего. Когда до меня наконец доходит, поднимаю голову и первым делом вижу перед собой нечитаемое название какой-то металлистской группы на черном хлопковом фоне. Вот блин.        — Я надеюсь, Маргарита, — учитель подчеркнуто язвительно произносит мое имя, — что то, что вы читаете на моем уроке, поможет вам сейчас перечислить основные виды химических связей.       Разумеется, он видел, что у меня в руках «Фауст». Если это сейчас была какая-нибудь загадка, по-настоящему не имеющая никакого отношения к химии, то я не мастер в разгадывании таких, и, надеюсь, мне за это не сильно прилетит.        — Может, сойдет список смертных грехов? — делаю неуверенную попытку, с самого начала чувствуя, что не прокатит.       Учитель выгибает бровь.        — Разве я похож на священника?       Подавив оба в равной степени неумолимых желания пошутить про маленьких мальчиков и попросту треснуть этого недоделанного Фалафеля — тьфу ты, Мефистофеля — книгой по башке, саркастически отвечаю:        — Очень.       Андрей Евгеньевич как-то злорадно улыбается, но не успевает ничего сказать, потому что звенит спасительный для меня звонок. Одним движением смахнув все вещи с парты в рюкзак, пулей вылетаю из кабинета, пока химику не захотелось меня задержать. Впереди русский и литература, но опаздывать на них не хочется, а перемена — всего десять минут. Чтобы поскорее избавиться от злосчастного творения Гёте, я почти что срываюсь на бег, и если бы рыжий вожатый вдруг снова подкарауливал меня в крохотном переходе между лестницей и запасным выходом, я бы даже его не заметила.       Правда, в этот раз никто и нигде меня не ждал, хотя я была бы даже не против, если бы не спешила. Когда я сдаю «Фауста» и, вспомнив о театральном конкурсе, для удобства беру себе экземпляр «Мастера и Маргариты», а затем, подумав, еще и толстенное издание критики — на репетициях пригодится, особенно чтобы от души лупить ей кого-нибудь, — ничто не предвещает беды. И только после того, как я покидаю библиотеку и отхожу на несколько метров по коридору, тяжелая дверь хлопает еще раз.       От неожиданности я роняю обе книги на пол, и, под нос ругая невесть откуда взявшийся сквозняк, наклоняюсь их подобрать. Как назло, критика отлетела чуть подальше, но природная лень не позволяет мне пройти лишний шаг до нее, и я лишь сильнее прогибаюсь в попытке дотянуться и так. Сто́ит только заветной книге оказаться в руке, я резко выпрямляюсь, как по струнке, потому что прямо за спиной слышу хриплое:        — Еще раз так сделаешь, и я за себя не ручаюсь.       Черт, вот влипла так влипла. И надо же было Михаилу Павловичу забрести сюда именно сейчас, когда я опаздываю на урок. Сопоставив факты, смекаю, что всё это время вожатый был в библиотеке, а пока я собирала с пола литературу, бесстыдно рассматривал мой зад: в конце концов, в коридоре нет и не было никакого сквозняка. Я не знаю, что и сказать, но в этот раз Михаил Павлович сам прерывает повисшее молчание.        — Ксерил сценарий для постановки, — тихо говорит он, пряча неловкость за демонстрацией огромной стопки бумаги у него в руках.       Смущенно улыбаясь — надеюсь, хотя бы не краснея, как пятиклассница, — показываю ему свою библиотечную добычу. Опомнившись, начинаю запихивать книги в рюкзак, чтобы не ронять их потом на каждом шагу до кабинета русского, но критика ни в какую не хочет влезать.        — Давай занесу в корпус? — вожатый протягивает руку, и я, помедлив всего на мгновение, вкладываю книгу в широкую ладонь. Я и не замечала раньше, какие у меня маленькие руки по сравнению с его.        — Ладно, — уголки губ неконтролируемо ползут вверх, отчего я смущаюсь еще сильнее; что со мной происходит, черт возьми?       Не успеваем мы пройти и пару шагов, как шнурок на новом ботинке развязывается, и я спотыкаюсь. Без задней мысли наклоняюсь исправить недоразумение, пока не покатилась кубарем с лестницы — с моей удачливостью другого ожидать и не следует — а в следующее мгновение страницы сценариев разлетаются во все стороны, и я оказываюсь вдруг припечатанной к стене. Глаза Михаила Павловича сейчас больше напоминают раскаленную лаву, которая, кажется, уже начинает течь и по моим венам, а он сам излучает такую опасность, что внутри всё сжимается. Пауза затягивается, и я, невольно залюбовавшись, слегка приоткрываю рот: дурацкая привычка, от которой мама так и не сумела меня отучить.       Я не успеваю опомниться, как его губы уже сминают мои. Поцелуй выходит коротким и быстрым, но жадным и горячим до безумия, так, что неумолимо хочется еще. Даже больше, чем просто еще. Это уже не то недоразумение в малом актовом зале, от которого я малодушно убежала: сейчас я думаю не головой, а совсем другим местом, и затуманенный разум выбирает остаться.       Правда, продолжения так и не следует: нас отрезвляет хорошо слышный даже здесь звонок на урок, и я понимаю, что на русский уже безвозвратно опоздала. Пока не поздно, смазанно прощаюсь и спешу на занятие, оставляя вожатого одного. По пути к кабинету моя пятая конечность, шипастая и абсолютно неконтролируемая, снова неожиданно вылазит, и я, издав горестный вздох, заруливаю в туалет. Прогулять урок — не вариант, русичка очень щепетильно относится к пропускам, а значит, придется просто подвязать хвост и идти ловить дзен под монотонное объяснение правил: глядишь, к литературе успокоюсь и смогу вернуться в человеческий вид, в прямом смысле этого слова.       Совсем не предназначенный для людей орган оказывается слишком большим, чтобы оставаться незамеченным. В короткие шорты он ну никак не помещается, и я проклинаю себя за то, что не надела штаны, как любое здравомыслящее существо. Я и сама не понимаю, почему так переволновалась: как будто это первый раз, е-мае. Ночью в беседке ничего подобного не было, и мое тело прекрасно оставалось полностью человеческим, как и прежде, без хвоста.       Спрятать лишнюю конечность всё-таки удается, благо, на мне оказалась широкая мужская футболка, коих у меня хватало с лихвой. Приходится пожертвовать ремнем, чтобы хоть как-то закрепить хвост в одном положении, но лучше посидеть полчаса в спадающих шортах, чем до конца смены всем отрядом вместо завтраков ходить к психиатру, а на всякий случай еще и к наркологу заодно.       Справившись с брыкающимся недовольным хвостом, я на всей скорости лечу в класс. Уже почти середина урока, что добавляет нервов еще больше, но русичка, хмыкнув что-то невнятное, но очень ехидное, про растрепанный вид, больше не обращает на меня никакого внимания. Ровно до тех пор, пока я не сажусь на место: стул подо мной с треском разваливается на части, а я сама с отборным матом падаю на пол. Я уже и забыла, что хвост — это не просто его наличие, а трансформация в полудемона, и мне не стоит плюхаться на стул чуть ли не с разбега.       Рядом сидящие одноклассники помогают мне подняться, что я делаю с огромной осторожностью: не дай Сатана кто из них в порыве благородства решит придержать меня за спину и нащупает там мой несчастный рудиментарный орган. Сбивчиво извиняясь, я уношу в дальний угол класса обломки падшего смертью храбрых стула, а потом медленно и аккуратно, как бабулечка, опускаюсь на соседний. Хотела бы я видеть лицо нашего классного, если бы это произошло на его уроке.       Сегодня дискотека отменяется: после ужина и до самого отбоя весь корпус синхронно репетирует, готовится к конкурсу. Роль Маргариты дается мне легче, чем я предполагала, за исключением одного «но».        — Ни в каком случае, мессир, — говорю, глядя ему в глаза, и с легкой улыбкой добавляю: — Я умоляю вас не прерывать партии.       Черт, если это сейчас же не прекратится, я трахну этого рыжего черта прямо здесь. Прожигая меня жидким золотом, Михаил Павлович произносит свой текст про кровь и причудливо тасующуюся колоду, и в его взгляде я отчетливо вижу отражение своих желаний.