Дочь Преисподней

      «Девчонка становится всё сильнее. Ее сила растет с каждым днем, но она не умеет ее контролировать. Теперь я понимаю, почему был приставлен следить за ней: если она что-нибудь натворит, то не сможет исправить это самостоятельно. Такое ощущение, что она и правда не подозревает, какой в ней заложен потенциал».

***

      Всё свободное время теперь уходило на подготовку к конкурсу: мы умудрялись прогонять какие-то отрывки даже в ожидании своей очереди в столовую, а Михаил Павлович изловчился отмазать наш отряд от лидер-клуба — если бы я еще понимала, что это такое, — и освободить малый актовый зал, чтобы мы смогли порепетировать на сцене.       Гораздо сложнее оказалось с реквизитом и костюмами: в лагере была и своя костюмерная, вот только большинство нарядов не подходило для нашей идеи. Девчонки, которые ходили на папье-маше, соорудили голову Берлиоза, да и шахматную доску достать было нетрудно, но со всем остальным постоянно выходили какие-то проблемы. Было решено, что над деталями своих образов девочки из массовки будут заморачиваться сами, но даже прочитав нужный отрывок, далеко не все могли в полной мере прочувствовать атмосферу, которую мы должны были передать.       Как-то незаметно для себя я впряглась в постановку целиком и полностью. Михаил Павлович даже выделил бюджет на покупку необходимых мелочей в местном магазине, и мы с Настей вновь скупили половину прилавка. Кто-то из девочек собирался выходить на сцену в своих нарядных платьях, и я помогала стилизовать их под бал у Воланда. Наряды из костюмерной тоже подверглись изменениям, и пока было страшно подумать, как мы будем возвращать их в первоначальный вид.       Вожатый ожидаемо благоволил мне, и даже отпросил с уроков до самого конкурса, объяснив это тем, что я активнее других участвую в подготовке. Вообще-то, многое мы с отрядом делали совместными усилиями, но я отчаянно рвалась быть везде и сразу, а потому ни один аспект готовящегося мини-спектакля не обходился без меня. Было бы неплохо на время школьных занятий иметь еще кого-нибудь в помощь, но освобождение дали только мне, а потому не оставалось ничего, кроме как обходиться собственными силами. Пару раз мальчики отпрашивались с физкультуры, только вот штука: это происходило как раз тогда, когда они ничем не могли помочь.       У меня не очень хорошо получалось мастерить украшения из подручных материалов, да и передать картинку из головы я никак не могла, но Настя как раз любила и умела рисовать, в отличие от меня, и прекрасно понимала мои задумки. Соседка рисовала эскизы и отдавала их девочкам, которые дружили с рукоделием, а результат и правда превосходил все ожидания. Оказалось, что и это было не самым сложным.       Когда я занялась подготовкой декораций, появилось стойкое желание утопиться. Михаил Павлович где-то добыл не только ватманы, но и фанеру, которые под руководством Насти расписывал весь отряд. Моих художественных способностей хватало лишь на изображение какой-нибудь хтони, но никак не роскошных бальных залов. Мы смогли изобразить оркестр и кое-как сделать непонятные чучела, издалека похожие на попугаев, но застопорились на кровати: она была просто необходима, но достать такую, как надо, было негде, а обойтись рисунком в этом случае было никак нельзя.       На помощь снова пришел вожатый, предложивший просто составить две кровати вместе; он даже нашел свободные и выбил разрешение притащить их в большой актовый зал. Заниматься этим, естественно, следовало мне, да еще в то время, когда весь отряд прохлаждался в школе.       Мебель уже была в разобранном виде, и от меня требовалось лишь доставить ее по назначению. Обещанная тележка оказалась занята, а таскать по одной детали через пол-лагеря было слишком долго, поэтому я, сама от себя не ожидав такого, решилась на авантюру. В пограничном состоянии между демоном и человеком я ведь обретала недюжинную физическую силу, и было бы глупо ее не использовать: если всё пойдет как надо, то я управлюсь всего за шесть заходов, а то и вовсе за пять.       В этот раз я не бежала к зеркалу, а сконцентрировалась на внутренних ощущениях. На удивление, всего через несколько секунд — я сверила по часам в холле — черный чешуйчатый хвост игриво шлепнул меня по ноге: получилось. Аккуратно подвязывая пятую конечность, я отметила, что при активном движении острый шип на конце больно колет спину, но принимать иное, более удобное положение хвост отчаянно не желал: пришлось смириться.       Первый забег со всеми частями кровати, которые только могли уместиться у меня в руках, прошел успешно, и даже встреча с парочкой непонятных существ по пути уже меня не смущала. Возможно, мне всё же проще было напрячь пару пацанов из отряда, но по расписанию первыми уроками шли классный час, биология, а затем и химия. Пересекаться с недружелюбным Андреем Евгеньевичем мне сейчас не хотелось: я ведь уже решила а ближайшую встречу вызвать его на откровенный демонский разговор.       Хуже всего было нести матрас — пока что только первый — хотя его веса я практически не чувствовала. Проблема была скорее в моем гномьем «метр шестьдесят четыре» и соответствующих ему пропорциях, с которыми просто невозможно было удерживать настолько большой предмет руками, а волочь его по осенним лужам было недопустимо: потом мне же и пришлось бы его отмывать. Михаил Павлович встретился на моем пути как раз тогда, когда я, старательно игнорируя сопротивляющийся хвост, взваливала матрас на спину.        — Пожалуй, без Мастера тут не обойтись, — вожатый улыбнулся.       Ответом рыжему мерзавцу стал мой злобный взгляд.        — Всё нормально, как видите, я справляюсь. Вообще-то, Маргариты тоже бывают сильными и независимыми.       Вожатый улыбнулся.        — Я не буду сейчас говорить словами Воланда, но помощь всё-таки предложу. Давай сюда, — он подошел вплотную, хватаясь за матрас с другой стороны. Кажется, если он произнесет еще хоть что-нибудь своим завораживающим голосом, я окончательно сойду с ума.       Вдвоем было гораздо легче хотя бы потому, что моя ноша теперь не вываливалась из рук. Правда, хвост, словно чувствуя близость Михаила Павловича, не переставая дрыгался из стороны в сторону, и у меня всё никак не получалось его унять: если бы не куртка на пару размеров больше моего, то метания нечеловеческого органа стали бы заметны со стороны.       Когда последние части кровати были наконец перенесены за кулисы актового зала, вожатый сразу принялся за сборку. Почуяв пятой точкой, что сейчас он позовет меня помогать, я сосредоточилась на превращении в человека: к моей великой радости, получилось почти сразу же и без сюрпризов. После нескольких часов пребывания в полудемоническом облике человеческое тело ощущалось странным и непривычным: я чувствовала себя до ужаса слабой и уязвимой. Неужели во мне и правда просыпается темная сущность?       Наверное, это правильно: если я теперь демон, то рано или поздно во мне будет оставаться всё меньше и меньше человеческого. Удивляться было глупо, ведь я сама вскрывала себе вены, а затем сама же выбрала этот путь. Правда, я даже не думала над решением, будучи уверенной в том, что происходящее — сон, но мне с трудом представлялось, что бы я делала в числе ангелов. В конце концов, я сама пришла к демонам, значит, эта сторона с самого начала была мне ближе. Душа Насти стремилась к противоположной, а потому мое задание было глупым до невозможности, но тот факт, что она взяла время на раздумия, давал надежду.       В конце концов, если с самого начала мне было наплевать, то сейчас справиться с задачей было для меня делом чести. К тому же, не хотелось проигрывать Мефистофелю: он вроде как был ни при чем, но мне начинало казаться, что вопрос моего успеха — что-то вроде нашего личного спора, где он поставил на то, что меня ожидает провал. На самом деле было кое-что еще: не прошло и двух недель, а мне уже было бы грустно оказаться с Настей врагами по определению.       То, что я к ней привязалась, было глупо и неосмотрительно, но не так страшно: в конце концов, она уже была бессмертной. Гораздо хуже было то, что я стала испытывать чувства не просто к человеку, а к тому, с кем по прошествии еще десяти дней я больше никогда не увижусь, и этот человек как раз находился сейчас в метре от меня. Хотя, конечно, была в этом не только какая-то особая лагерная романтика, но и своеобразное прощание с обычной человеческой жизнью: почему-то рядом с Михаилом Павловичем я напрочь забывала о том, кем теперь являюсь.       По возвращении из лагеря я больше не смогу себе этого позволить, так почему бы не взять максимум от того, что мне осталось? Потом, наверное, мне будет плохо, но я переживу: всё-таки я бессмертная, в самом прямом смысле этого слова. А на то, чтобы забыть о человеческих чувствах, особенно негативных, у меня еще целая вечность, и тоже в прямом смысле.        — О чем задумалась? — голос вожатого вырвал меня из череды собственных мыслей. Черт бы побрал эти философствования.        — Да так, — я постаралась улыбнуться, — обо всём понемногу.       Он посмотрел на меня так, словно мог заглянуть в душу, и от этого взгляда стало как-то не по себе. Не холодно и жутковато, как это зачастую бывает, а как и всегда с ним, словно обожгло. Кажется, и к этому я тоже начинаю привыкать.        — Не грусти, — захотелось ответить избитой фразой про сиськи, но не успела я открыть рот, как вожатый продолжил: — Завтра конкурс, а у нас еще вечерняя репетиция и утром генеральный прогон здесь, на большой сцене.       К чему он всё это говорил, было непонятно: может, решил, что я так переживаю из-за предстоящего выступления?        — Конечно, мессир, — взмахнув ресницами, я посмотрела ему в глаза. Михаил Павлович вздрогнул — или мне только показалось? — но рассеянно улыбнулся в ответ.       Рядом с ним было до невозможности спокойно, и в то же время сердце колотилось так, словно вот-вот пробьет ребра и выпрыгнет из груди. Никаких бабочек в животе, о которых кричат со всех сторон, не было, но зато меня не покидало чувство, что я попросту схожу с ума. Грешным делом я уже собиралась спровоцировать Михаила Павловича на что-нибудь эдакое, но очень некстати прозвенел звонок с последнего урока: нас ждал ужин, а после него — предпоследняя репетиция.       Вопреки моим опасениям, всё проходит удачно и без сюрпризов: вместо этого по широко известному месту идет генеральный прогон. Кто-то путается в декорациях, кто-то идет вовсе не туда, куда надо, а мое платье постоянно за что-нибудь цепляется. Очки Абадонны, который за пределами сцены становился Дашей, оказались не по размеру и постоянно спадали с ее лица в самые неподходящие моменты. Очень хотелось орать, но я старалась держать себя в руках, и для успокоения даже предприняла попытку дыхательной гимнастики, но в результате чуть не заехала бедной Насте по носу.       В какой-то момент меня захлестнуло чувство, что мы провалимся и у нас ничего не выйдет, и я уже готова была окончательно поддаться панике, когда почувствовала отчаянно рвущуюся наружу демоническую сущность. Мне казалось, что я готова сжечь всё здание, и я, несомненно, чувствовала просто дьявольскую злость по отношению ко всему вокруг. Когда я наконец начала понимать, что случится дальше, было уже слишком поздно; я правда старалась прийти в себя, но силы, обретенные в комплекте с бессмертием, было не усмирить: они искали выход.       Я искала успокоение во взгляде Михаила Павловича, который стал сейчас особенно пронзительным, и у меня почти получилось, но точкой невозврата стал Влад, у которого было мало текста, но даже его парень не смог выучить как следует. Единственное, на что меня хватило, — выпалить что-то невнятное о том, что скоро вернусь, и пулей вылететь из зала в коридор, стараясь игнорировать наваждение, от которого темнело в глазах.       Путь до туалета я проделала в несколько больших прыжков, но даже не удивилась такой скорости: хвост что есть силы лупил меня по ногам, а значит, я сбежала с репетиции как нельзя вовремя. В дверь туалета я пролезла не с первого раза: всё из-за крыльев, которые появились совсем уж неожиданно; неужели я эмоционировала так сильно, что случайно приняла демонический облик? Твою-то мать.       Когда я наконец попала в туалет, ситуация лишь накалилась: от страха и нечеловеческой, в прямом смысле этого слова, силы, я расширила дверной проем, случайно обрушив часть стены. Лучше было сразу убежать или вовсе улететь за несколько километров, где я точно не смогу ничего сломать, но вместо этого я уничтожила еще пару квадратных метров, получая неожиданное удовольствие от процесса.       В отличие от хвоста, крыльями я хотя бы могла управлять, но проблема заключалась в другом: я едва ли могла контролировать себя в целом. Отчаянно, до боли, во мне пульсировало желание разрушить что-нибудь еще, и если я даже сейчас не оставляла жалких попыток бороться, то хвост был совершенно другого мнения: взметнувшись повыше, он снес несколько раковин, и из неисправной теперь трубы брызнула вода, медленно, но верно заливая пол.       Перед глазами двоилось от переполняющей меня силы, но только я вошла во вкус, разломав в щепки несколько кабинок, как приступ завершился: так же внезапно, как и начался. Обессиленная, я упала на колени, пытаясь осознать, что только что натворила, и даже хвост как-то поник и неподвижно растянулся на полу. Только я успела совсем рухнуть на пол с задней мыслью о том, что до обеда в школе тоже идут уроки и тут сейчас полно народу, как услышала удивленные восклицания поблизости, а затем увидела чьи-то ноги в джинсах и кроссовках.        — Ох ты ж ё… — задумчиво протянул вошедший в туалет парень. — Это кто ж тут так всё разворотил?       Хвост вяло дернулся, выражая абсолютный пофигизм к ситуации, а я невольно подумала, что увидев такое, можно навсегда остаться заикой. Несмотря на это, парнишка как будто совсем не обратил на меня внимания, а когда он прошел дальше, то и вовсе чуть не наступил: пришлось спешно двигаться в сторону.       Только потом, выпрыгнув из туалета — как выяснилось, мужского — я вспомнила, что сейчас невидима для людей, и зашагала по коридору гораздо спокойнее. Человеку сложно сделать такие разрушения, поэтому я сразу оказываюсь вне подозрений: хрупкой девчонке и вовсе не под силу. Меня всё еще могло выдать то, что я отсутствовала на репетиции именно тогда, когда ломался туалет, а я наделала столько шума, что вопросов о времени погрома ни у кого не возникнет.       Платье беспощадно намокло, и это тоже было проблемой: чтобы сложить два и два, много ума не нужно, и меня точно станут подозревать как минимум в соучастии. Было бы здо́рово его высушить, и чем быстрее, тем лучше, но обычные способы займут кучу времени, а я ведь даже переодеться не смогу так, чтобы никто не заметил.       Жанна не рассказывала мне ни о каких демонских способностях, кроме смены облика, но если верить тем немногим книжкам, которые я прочитала за свои семнадцать лет, и огромному списку пересмотренных фильмов, то демонам доступны практически любые колдунства. Тяжесть ситуации была в том, что я со своим везением скорее устрою в лагере пожар, чем спокойно и без происшествий добьюсь желаемого результата.       Вот только выбора у меня, кажется, нет, а потому я всеми силами концентрируюсь на том, чтобы платье высохло. Сначала ничего не происходит, и я уже готова поверить, что так не умею, но затем чувствую, как ладони начинают понемногу нагреваться. Сто́ит дотронуться до ткани, как вверх с громким шипением взлетает маленькое облачко: это испаряется вода. Глядя на такое чудо, я не могу сдержать восторженного восклицания, а под конец, забыв об осторожности, всё-таки прожигаю дырку на подоле.       Платье, которое для меня подобрал Михаил — определенно Падлович — было светло-бежевым, из какой-то полупрозрачной ткани, и практически сливалось с кожей. Я понимала такой выбор, но черт, наша интерпретация Булгакова и так получается достаточно вольной, чтобы наплевать на условности и надеть на меня какой-нибудь величественный готический наряд, хотя, по правде говоря, если бы в романе Маргарита была на балу одетой, то ее платье, без сомнений, было бы именно таким.       Скрыть обгоревший кусок на темном гораздо проще, но это как раз не мой случай, а потому я решила разобраться с этим позже в надежде, что такую мелочь никто не заметит. Успокоившись окончательно, я сменила облик на человеческий почти без труда, лишь отметила, что с каждым разом делать это всё сложнее и сложнее.       Я даже не удивляюсь, когда на пути обратно встречаю именно Настю: судя по ее виду, она и правда беспокоилась. Подбежав ближе, подопечная с размаха бьет меня в плечо.        — Ты где была? — строго спрашивает она, а взгляд голубых глаз становится таким разъяренным, что я невольно отшатываюсь назад, и как раз тогда девушка замечает дыру на платье. — А я предупреждала, что курение до добра не доведет, — истолковав это по-своему, она качает головой.        — Да брось, ты ведь всё равно поможешь мне замаскировать это к выступлению, — отшучиваюсь я, и Насте нечего возразить.        — Представляешь, кто-то разгромил мужской туалет на втором этаже, — конечно, представляю, а еще принимала в этом непосредственное участие. — Ты ничего странного не заметила?       Как же повезло, что я с самого детства была магистром вранья.        — Я уходила подальше от школы, чтобы точно не спалиться, — отлично, я молодец, для пущей убедительности осталось только дополнить ответ моим фирменным взглядом «ты тупица».       Это действительно сработало, и только вожатый всю оставшуюся репетицию прожигал меня взглядом, и в этом чувствовалось что-то неминуемо опасное, хотя я всеми силами старалась не поворачиваться к нему той стороной, где была видна обгоревшая ткань.       Отменять уроки никто не собирался, а от меня больше не требовалось никаких приготовлений, поэтому терпеть ненавистного Андрея Евгеньевича в его красной рубашке пришлось сполна: и на биологии, где мы снова проходили дурацкую клеточную теорию, и на классном часу, и на перемене между ними. Он вел себя даже более странно, чем обычно: наверное, понял, что погром в туалете — моих рук дело, точнее, моих крыльев и хвоста. Пожалуй, завтра надо будет признаться, что я его рассекретила: можно было бы и сегодня, но все мысли занимал предстоящий конкурс.       Как ни странно, он проходит так успешно, насколько это вообще возможно: само выступление почти не откладывается в памяти, будто в тумане, но несмотря на все прежние разногласия, мы побеждаем, а потом весь оставшийся вечер уплетаем на отрядке огромный трофейный пирог с вареньем. Настя ухватывает самый большой кусок и не делится ни с кем, даже со мной, поэтому приходится довольствоваться другим, поменьше.       Я вспоминаю бесконечные репетиции и изнурительную подготовку, и, расправляясь со своим куском пирога, прихожу к выводу, что это было не зря. Даже ничего страшного, что я опять не наелась: думаю, Михаил Павлович не откажется угостить меня бутербродом из пакета еды, который я же ему и собрала.       На следующий день в сердце всё еще не утихала радость от победы в конкурсе, а потому сконцентрироваться на насущных проблемах было труднее, чем обычно. До разговора с рассекреченным мной Мефистофелем, более известным здесь, как учитель химии и биологии Андрей Евгеньевич, оставалось всего ничего: вот-вот закончится обед, и пора будет идти в школу.       От пристального взгляда Андрея Евгеньевича на классном часу перед уроками возникает желание удавиться, но мне уже поздно, поэтому приходится терпеть. Туалет, не далее как вчера превращенный в руины, администрация лагеря списала на какую-то аварию и неисправность трубы, но к середине дня дня по школе разлетелся слух о том, что охрана просматривала камеры в коридоре, и с одной из них было видно, что труба сломалась не сразу: сначала как по волшебству рассыпалась стена, а только потом — раковины и кабинки.       Самые смелые теории, которые я слышала краем уха, объясняли произошедшее скорым концом света, нечистью в лагере, масонским заговором, вызванной кем-то из Лазурного корпуса пиковой дамой и даже местной легендой об утопившейся в Нарочи девушке. Классный руководитель смотрит на меня так, словно действительно всё знает.       Я задерживаюсь, как могу, долго копаюсь в рюкзаке и несколько раз роняю то ручку, то тетрадь, чтобы остаться в классе без лишних свидетелей.        — Маргарита, — слышу вдруг вопрос Андрея Евгеньевича, — ты ничего не хочешь мне рассказать?       Голос спокойный, глубокий, убаюкивающий, от такого можно даже впасть в транс, но я вовремя вспоминаю, что я не человек, и нечего даже поддаваться на уловки этого высокомерного Фалафеля. Я хотела, вообще-то, гордо сообщить, что давно обо всём догадалась, но мне не понравилось, что он пытался на меня воздействовать, и разговаривать расхотелось.        — Нет, — преисполненная чувством собственного достоинства, отвечаю я. — До свидания, — вот когда выполню задание, тогда и поговорим, а пока пусть ничего не знает, раз такой противный.       Всё же эффект недосказанности не давал мне покоя, а ведь шел уже третий урок, литература, — и я, чтобы отвлечься, лихорадочно думала, что дальше делать с Настей, все перемены напролет щебетавшей о вчерашнем триумфе.       Она получила вчера, да и сегодня утром, столько похвалы за отлично сыгранную роль, что почва для гордыни была обеспечена. Нужно подогреть в ней эти чувства, возвести до предела, и тогда не за горами окажется лень, а вслед за разочарованием последует и гнев. Всё шло по плану, и это не могло не радовать.       Меня выдернули из раздумий звуки гитары: ужасные звуки хорошей гитары, если быть точнее. Сразу же пришлось вспомнить, что мы проходим Есенина, и на сегодня задали выучить любое его стихотворение. Влад, который привез с собой инструмент, решил дополнить свой ответ музыкальным сопровождением, но слух у парня, похоже, отсутствовал: его скрупулезно точное непопадание ни в одну ноту резало мой чуткий слух сильнее ножа по венам.        — Ну кто так играет? — ко второму куплету я окончательно сдалась. — Дай сюда, — бесцеремонно выхватить гитару у ошарашенного Влада не составило никакого труда.       На меня с любопытством смотрела и учительница, и весь остальной класс. Я видела, как Настя порывалась вступиться за своего парня, и, возможно, после урока мы поссоримся, но это, наверное, к лучшему: не хватало еще к ней привязываться. В конце концов, она ведь не моя подружка, а всего лишь задание, которое нужно выполнить, и забывать об этом не нужно.       Черт, как же давно я не играла. Инструмент отзывался на каждое прикосновение, и невольно подумалось о том, что настолько крутых гитар я и в руках-то не держала, где уж мне было и правда на такой сыграть. Но новая жизнь дарит новые шансы, и я, до последнего момента уверенная в том, что больше никогда не буду иметь никаких дел с музыкой, — слишком больно — беру первые аккорды.       При переходе с ля-минора на ре-мажор я теряюсь, забываю, что делать дальше, но руки прекрасно помнят каждую мелочь и двигаются сами, извлекая мелодию нота за нотой. Не то чтобы я когда-нибудь любила стихи.        — Пой же, пой на проклятой гитаре, — на музыку положено столько стихов Есенина, что и не сосчитать, но версия Кукрыниксов мне действительно нравится, в отличие от многих остальных. — Мой последний, единственный друг, — ловлю себя на мысли, что сейчас мне не хватает только вожатого: я бы хотела, чтобы он это услышал.       До самого конца песни чуда не случается, и Михаил Павлович не заходит к нам: в общем-то, на время наших школьных занятий у него хватает своих дел. Несмотря на переполняющее меня странное чувство, схожее с эйфорией, вряд ли я еще хоть раз притронусь к инструменту, а значит, и услышать меня ему не суждено. Наверное, так и нужно: привязываться к нему я уж тем более не должна.       Кабинет взрывается аплодисментами, и ненадолго я снова чувствую себя в своей стихии. Хлопает даже Влад, которого я бессердечно раскритиковала, да и Настя не спешит на меня обижаться. На тот короткий миг, когда я не думаю о том, кем являюсь, начинает казаться, будто всё будет хорошо.