Дочь Преисподней

Дворы скучают по нам, хранят следы наших кед. Там мы играли в футбол —

однажды в последний раз.

Операция Пластилин

      Я никогда не умела дружить с девчонками. Практически со всеми сверстницами интересы расходились не позже, чем через месяц общения, а если меня угораздило влюбиться, то и того быстрее.       Дружба с пацанами была другой. Мы всегда понимали друг друга с полуслова, да и вообще были на одной волне. С пацанами было легко и просто, и не нужно было ни думать, ни заморачиваться, и мне это безгранично нравилось.       Мы с ребятами впервые встретились однажды летом во дворе, когда родители разошлись, и папа съехал от нас с мамой: я тогда еще даже в школу не ходила. Знакомство завязалось довольно агрессивно: я с кулаками полезла отстаивать свое право играть в футбол вместе с соседскими пацанами — с девочками в дочки-матери не хотелось. Синяками обзавелись все, и меня признали, кстати, но поставили на ворота: самое унизительное место, какое только может быть.       До пяти лет я выходила во двор только с бабушкой, под ее чутким присмотром, но даже тогда знала, что вратарем ставят либо жирных, либо тупых, кто совсем не умеет играть. Бабушки не стало, и гулять со мной теперь было некому. Если честно, футбол я раньше видела только со стороны, но стоять на воротах было обидно.       На следующий день я поколотила пацанов снова, и мне позволили гонять мяч. Так завязалась дружба.       Компания сформировалась не сразу: Андрюха и Серый жили в нашем дворе и всегда гуляли тут, иногда даже вместо уроков. Остальные разбрелись по разным классам, у многих появились другие интересы, кто-то и вовсе переехал в другой район. Чертановские дворы вообще не располагали к приветливости и дружелюбию.       В четвертом классе к нам привязался Димон. Сначала он появился в нашей школе, а потом оказалось, что одноклассник живет в соседнем со мной подъезде. Он сильно отличался он нас: во-первых, у него было оба родителя. Во-вторых, ни мать Димона, ни его отец не пили и не сидели, не были в разводе, да и зарабатывали прилично. Димон всегда приходил в школу в чистой выглаженной рубашке, и в первый учебный день вызвал в глубине моей души комплекс неполноценности: настолько, что я даже попыталась оттереть с замызганной блузки самое заметное пятно, впрочем, безрезультатно.       Порамсив с новичком для приличия, мы всё же приняли его к себе. Во дворе к нам часто прибивались другие ребята с района, многие учились в нашей школе, но рано или поздно кто-нибудь уходил, на его месте оказывался кто-то новый, а мы четверо оставались неизменно и нерушимо, и казалось, что так будет всегда.       За годы дружбы мы стали чем-то вроде единого целого: вместе пробовали курить за гаражами, вместе стояли район на район с бирюлёвскими, вместе покупали на четверых первую банку пива. Вместе кормились обедом у кого-нибудь дома: чаще всего это был Димон, потому что у него всегда было что-нибудь пожевать. Вместе учились играть на гитаре, которую Андрюха выменял у соседа на отцовский самогон, а вечером, когда это стало известно, отправился в травмпункт.       Нам было по пятнадцать, и мы мечтали создать свою группу и стать всемирно известными музыкантами. Конечно, вряд ли мы смогли бы чего-то добиться, но попытаться ничто не мешало: Серый через каких-то знакомых пацанов из музыкального колледжа даже раздобыл нам старые инструменты, списанные за негодностью, а Андрюха с Димоном починили их, как могли.       К тому времени мать уже год как кочевала по лечебницам с шизофренией, и официально мы с братом Пашкой перебрались к папе: если точнее, то нас никто не спросил. Первое время я еще упиралась, как могла, но надежды на мамино исцеление таяли на глазах, поэтому пришлось смириться. В конце концов, папа жил в соседнем квартале, и до школы, как и до нашего двора, было недалеко.       Собирались обычно у Андрюхи в гараже: тот пустовал, пока Андрюхин отец был в запое. Правда, помещение было не таким просторным, как хотелось бы — много места занимала старенькая раздолбанная «девятка», которая уже несколько лет была не на ходу, проржавевшие от сырости инструменты и какие-то канистры.       После переезда Пашка стал частенько зависать с нами, но в тот день захотел остаться дома, и это, возможно, спасло ему жизнь. Не далее как вчера, выпив лишнего, мы превратили гараж почти что в руины, и теперь требовалось привести его в надлежащий вид для дальнейших репетиций.       Почему-то этот последний день замылился, границы стерлись, и вспоминался он каждый раз, как в тумане. Отчетливо врезался только тот момент, когда я захотела курить, а затем бросила спичку на пол к остальному мусору: даже не затушила, ведь была уверена, что лужа, которая была рядом — либо пролитое пиво, либо кто-то из пацанов вчера по пьяни нассал прямо в гараже.       Утром мне не хватило на новую зажигалку, поэтому пришлось покупать спички. Потом я изводила их целыми коробка́ми, наблюдала за крохотным огоньком, обжигая пальцы, но этим было уже ничего исправить.       Тогда спичка, кажется, даже не долетела до земли: взорвалась в воздухе, подсветив лужу, которая оказалась бензиновой. Я инстинктивно отскочила подальше — а может, меня просто отбросило в сторону — я всё еще плохо соображала с вчерашнего перепоя, как и пацаны. Кто-то что-то кричал, Серый выволок меня наружу, а потом они с Андрюхой снова побежали в гараж — вытаскивать Димона, которого почему-то не оказалось на улице вместе с нами.       Я очень долго копалась с телефоном: несколько раз попадала не в те цифры, набирая номера пожарной и неотложки. Впрочем, надежды на скорую помощь — во всех смыслах — в Москве редко оправдывались. К гаражу сбежалось полдвора, начали тушить: тогда еще никто не знал, что это не имеет смысла, даже я не знала и пыталась помогать, как могла. Кто-то из соседей самоотверженно бросился внутрь: счет шел на секунды, а ребята не возвращались оттуда уже пару минут.       Из гаража слышались охрипшие голоса и отборный мат: судя по всему, Димон, которого Андрюха с Серым спасали, был в отключке, и я тоже рванула к ним, чтобы сделать хоть что-нибудь, но тут прогремел еще один взрыв, значительно больше первого, и бежать стало больше некуда.       Я и мотоцикл-то выпросила в шестнадцать лет у отца только затем, чтобы почаще вдыхать запах бензина. Я патологически ненавидела его, так исступленно и отчаянно, до боли, что это чувство в конце концов слилось воедино с какой-то извращенной мазохистской любовью. То же самое было и со спичками, и с любым огнем вообще.       Я не любила приходить на кладбище. Смотреть на кресты с именами, а потом и памятники с неподвижными каменными лицами было невыносимо. Зачастую я видела пацанов, словно живых: за школьной партой в попытке списать контрольную; на лавке во дворе, с гитарой в руках, и на турниках с сигаретами и пивом. Я проклинала и себя, и этот день, глушила боль — или убивала себя? — всеми известными мне способами, но ожидаемо не помогал ни один. Ни разу в моих видениях ни Андрюха, ни Серый, ни Димон из не посмотрели на меня с осуждением, только тепло и открыто, как и всегда, и от этого становилось только хреновее.       Я стала часто прогуливать школу — то есть, еще чаще, чем раньше, — не хотела, чтобы жалели. Никто бы не осмелился высказать это вслух, но глаза могут сказать о большем, нежели просто слова, а практически в каждых глазах я находила не то сочувствие, не то жалость, а может быть, всё сразу. Это было ужасно и неправильно, а они даже не знают, кто на самом деле во всём виноват: я так ничего никому и не сказала.       Меня не очень-то спрашивали, если честно: первые дни после я никак не могла отойти от шока, и про меня благополучно забыли, решив, что я вообще в не очень вменяемом состоянии, и что-либо узнавать бессмысленно. История со временем обросла выдуманными подробностями и слухами, потом и вовсе забылась, а я продолжала существовать наедине со своими кошмарами. И — так ничего никому и не сказала.

***

Он идет открыть тебе тайну — заметь, как в глазах меркнет мир, — что все эти годы мы пили метиловый спирт. Сплин

      Удивительно, но на дискотеке в честь Хэллоуина не было ни попсы, ни чего-то подобного: играла мрачная и тяжелая музыка, которая как нельзя лучше создавала атмосферу самой темной и таинственной ночи в году. Отсюда убежать хотелось меньше, чем с предыдущих дискотек, но всё равно было некомфортно, и я предпочла затеряться в углу и подумать о насущных делах.       Я не знала, как попасть в Преисподнюю, но и отчитаться о задании должна была не Жанне — Мефистофелю, который уже почти три недели ошивался в лагере. Только где его, черта лысого, вечером найти? Если учителя живут в вожатской общаге, то всё довольно просто: стать невидимой для людей и пробраться внутрь, а затем каким-то образом найти, где обитает Андрей Евгеньевич. Можно, конечно, подождать завтрашнего дня, но это просто, даже как-то слишком.       Незаметно прошмыгнув туда, где нет камер, сконцентрировалась на демоническом облике и сразу почувствовала за спиной крылья. Было бы еще лучше, если бы можно было их убирать при надобности, но природа демонов такого не предусматривала, потому что у меня ничего не получилось.       Стоило мне оказаться на улице, как сразу родилась идея не добираться до временного места жительства Мефистофеля пешком, а долететь, раз уж есть крылья, но я решила в этот раз не рисковать: для экспериментов впереди еще целая вечность.       На удивление, в общаге горело не так много окон, хотя у половины вожатых сейчас выходной, а рабочий день учителей тоже давно закончен. Вопрос, как отыскать Андрея Евгеньевича, оставался открытым, и поскольку проходить через стены я не умела — а я честно попробовала — то оставалось только пытаться подглядеть в замочную скважину, а если не выходило, то открывать двери наугад.       Я старалась делать это как можно тише, чтобы было незаметно: в первой же комнате человек уже спал, и громкий звук его разбудил и напугал. На лицах бодрствовавших вожатых сквозило изумление, когда они видели ни с того ни с сего открывшуюся дверь, а за ней никого. Я надеялась, что они, как и любые адекватные люди, спишут это на сквозняк.       Андрей Евгеньевич нашелся на втором этаже. Сложно объяснить, как, но я вдруг почувствовала его присутствие за стеной, и поспешила в соседнюю комнату.       Он посмотрел так, словно знал, что я пришла. Не в дверной проем, не в коридор, не куда-то мимо — он посмотрел именно на меня, и это этого стало жутко и не по себе. Еще до встречи с Андреем Евгеньевичем я предполагала, что Мефистофель будет неприятным типом, а в школе лишь убедилась в этом, но в новую встречу был достигнут апогей.        — Я ждал тебя.       Я чувствую энергию, отличную от людской, да и сущностей в комнате нет: они вяжутся только к человеческим душам, это я уже заметила. Но даже Мефистофель, будь он хоть трижды высшим, не может увидеть меня сейчас, при этом будучи в человеческом теле, а ни хвоста, ни крыльев, я у Андрея Евгеньевича не наблюдала. Может, у высших это работает несколько иначе?       Разбирательства в подобных тонкостях отложились на потом: сейчас я пришла не за этим.        — Я давно догадалась вообще-то, — уверенно заявляю я. — Еще в самом начале смены.        — Почему же раньше не пришла? — он улыбается.       Почувствовав вдруг себя как никогда собой, с вызовом смотрю ему в глаза.        — Выполняла задание, — на лице непроизвольно расцветает ухмылка, примерно такая же, как перед дракой. Я не понимаю, что происходит, но с каждой секундой Мефистофель кажется мне всё более и более мерзким, хотя мы с ним вроде как на одной стороне. Может, всё не так, и демоны живут по закону джунглей?       Пахнет от него как-то странно.        — И как? — интересуется Андрей Евгеньевич.        — Как будто я была бы здесь, если бы ничего не вышло, — от непонятного запаха меня начинает мутить, хотя его даже противным назвать нельзя. — Она согласна, но дальнейших инструкций мне не давали, — стараюсь говорить как можно увереннее, как будто всё так и должно быть. Можно подумать, я здесь главная, чтобы так распоряжаться.       Мефистофель прямо-таки светится изнутри, и я снова думаю о том, что взгляд у него недобрый.        — Ну так веди ее скорее сюда, дальше я сам всё сделаю.       Коротко кивнув, я покидаю комнату, а следом за ней и общежитие. Мне безумно приятно бежать по главной улице с такой скоростью, что ветер начинает свистеть в ушах, а волосы развеваются сзади и почти совсем не лезут в глаза. Черт, да хотя бы ради этого стоило стать демоном. Вряд ли в каком-нибудь адском костре, или где там у них души содержат, я смогла бы так.       Дискотека была еще в самом разгаре, но настенные часы на отрядке говорили о скором ее завершении. У меня даже была уйма времени в запасе, но я поспешила принять человеческий вид: уж больно не хотелось наблюдать неведомую нематериальную хрень, то и дело снующую взад-вперед по корпусу.       Чувство слабости, которое я начинала испытывать в человеческом теле всё больше и больше, выматывало, но через какое-то время после трансформации проходило, и я не чувствовала себя умирающей — а ощущения и правда были схожими. Правда, в этот раз мне пришлось в срочном порядке делать вид, что никакой слабости нет, потому что на пороге комнаты, словно из ниоткуда, возник Михаил Павлович.        — Опять не на дискотеке? — со скучающим видом поинтересовался он.        — Я ведь уже говорила, что это не мое, — несмотря на более приятную для моих ушей музыку, толпу прыгающей и орущей школоты в холле никто не отменял, и быть частью этой толпы я не очень стремилась.       Больше он вопросов не задавал: просто стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на меня не то изучающе, не то со скукой. Разобрать я не смогла.       Молчание постепенно становилось неловким, и тогда, когда оно достигло апогея, я совершенно по-дурацки предложила:        — Может, чаю?        — Можно и чаю, — соглашается он.       Разогревать на пару с вожатым чашки с водой в старенькой советской микроволновке, приправляя это дело идиотскими шутками и случайно-неловко-обжигающими прикосновениями — невероятно тепло и просто охуительно.       Бойлер на кухне сломался на следующий день после заезда. Он, конечно, никуда не делся, да и из обоих кранов воду подавал, но кипятить упорно отказывался. Еще была микроволновка, возле которой каждый вечер было не протолкнуться, небольшой стол, два стула и холодильник, которым пользовались только самые продуманные ребята, вне столовой питавшиеся не чипсами и конфетами, а салатиками «Самое время», коих в магазине было на любой вкус, или даже бутербродами: хлеб нагло тырился за ужином, а колбасу можно было беспрепятственно купить в магазине.       Думать о том, что больше мы никогда не увидимся, а завтра последний день, — до того неуютно, что ощутимо даже мне.       В общем-то, кухней помещение не было и называлось как-то иначе, но я каждый раз ленилась прочитать надпись на табличке, да и это было не сильно важно. Всё равно именно здесь каждый вечер разогревался чай и таким же способом заваривались восхитительно ужасные растворимые пюрешки от «Ролтон», на вкус такие химозные, что съесть целый стаканчик в одиночку было серьезным испытанием. Прямо здесь они зачастую и уплетались, а еще кухня была местом пересечения всех, кто обитает на этаже, — а это целых три отряда — и оранжереей сплетен.       Черт, я же обещала себе не привязываться.       Но пока что на этаже не было никого, кроме нас двоих, и можно было не думать о том, что скоро это всё исчезнет. После отбоя, как только я в последний раз обменяю у вожатого еду на свой телефон, мне нужно будет каким-то волшебным образом выбраться из корпуса вместе с Настей и пройти через пол-лагеря к Мефистофелю. Кто знает, может, мы больше не вернемся, и последний день для нас — сегодняшний.       Произнести это вслух у меня почему-то нет сил.       Ладно, отъезд был только послезавтра, с самого утра, но ночь перед ним по всемирным древним лагерным традициям считалась королевской, и дежурить будут абсолютно все вожатые. Я-то смогу покинуть корпус незамеченной, но Михаил Павлович — вряд ли. Может, передать ему пакет с едой получится на закрытии смены? Я сама не понимала, зачем мне это нужно теперь, но упускать лишнюю возможность увидеться хоть на пару минут казалось преступлением.       Разбираться в причинах тоже не хотелось.       Дискотека закончилась на целых полчаса раньше, чем обычно: несмотря на Хэллоуинское настроение, все были решительно настроены хоть раз провести вечерний огонек на улице, с костром. Допив одним глотком оставшиеся полчашки чая, я первой покинула кухню, чтобы переодеться во что-нибудь потеплее.       Разводить огонь оказалось тем еще приключением, ведь никто толком делать этого не умел, а вожатый вдруг решил не помогать и лишь молча наблюдал за нашими попытками, насмешливо сверкая глазами. Когда наконец занялся крошечный огонек, в груди неприятно кольнуло от воспоминаний, и подумалось о том, что глупо было все эти два года пытаться доказать себе собственную невиновность, если знаешь, что это неправда.       Оставив ребят разбираться с костром, мы с Настей и Дашей, которая пыталась со мной подружиться еще в день заезда, потопали в корпус за пледами: почему-то сразу никто не додумался их взять. Даша ожидаемо мешала, я ведь и вытащила Настю только затем, чтобы предупредить пораньше о предстоящей вылазке.       Тащить целую гору пледов оказалось едва ли легче, чем поливать ветки дезодорантами и в клочья раздирать ненужные тетради. Сделав вид, что совсем выбилась из сил, я притормозила в холле, останавливая и Настю.        — После отбоя нас ждет Мефистофель, — бросаю коротко и ясно и, не дожидаясь ответа, выхожу на улицу.       Согревшись, отряд заметно повеселел, да и костер разгорелся — что надо. Я собиралась еще немного побыть наедине с роем мыслей, что отчаянно бились в черепной коробке, словно намереваясь разбить ее изнутри. В конце концов, чтобы запомнить всё это приключение, мне совсем не обязательно быть заводилой: желающих и так хватает.        — Сыграешь что-нибудь? — в раскрытую ладонь ложится гриф гитары, и я на автомате сжимаю пальцы, хотя вовсе не собиралась.       Передо мной стоит Влад, и гитара, несомненно, его: больше никто из отряда инструментов с собой не привозил. Я честно пытаюсь отказаться, но парень утверждает, что у меня получается гораздо лучше, чем у него, — как будто я сама не заметила, — и сразу же к нему присоединяется и весь наш второй лесной. Я еще слабо сопротивляюсь, но в решающий момент натыкаюсь взглядом на Михаила Павловича, и неожиданно для себя вдруг говорю, что согласна.       Играть то, что знают все, — задача не из простых. «Батарейку» я и правда не умела, а до Цоя настроение еще не дошло. Скрывая невесть откуда взявшееся смущение, предлагаю хотя бы первую песню просто послушать, настроиться на нужный лад, а уже потом петь всем вместе. На удивление, никто не против: то, что я играла на литературе, вообще никто из отряда не слышал, но заслушались все, и всем понравилось.       Усаживаюсь поудобнее и, долго не думая, беру первые аккорды. Проигрывая до-мажор в третий раз, стараюсь не забыть о том, что в конце первой строчки бой делится: половина рисунка — соль-мажор, вторая — фа-диез, с баррэ, которое я не брала уже как два года и рискую не вытянуть.       Всё получается.        — Если ты слышишь, если ты слышишь меня, — голос набирает силу, — время вышло, — вожатый смотрит на меня в упор, — а я не успел показать тебе черный цвет солнца, — ми-минор, затем ля-мажор. — Лето ушло и уже никогда не вернется, — вовсе неважно, что лето закончилось два месяца назад, дело вовсе не во временах года. — Осень, хлебни ядовитой воды из колодца, — кажется, вокруг нет никого, и только Михаил Павлович сидит напротив и видит меня насквозь, до костей, — зима будет долгой, но все обойдется, — из-за костра кажется, что его глаза отливают расплавленным золотом. — Черный цвет солнца, черный цвет солнца, черный, — пальцы бьют по струнам так уверенно, словно только для этого и были рождены.       Когда я заканчиваю, весь отряд еще несколько секунд сидит в молчании. Я уже начинаю думать, что песню выбрала слишком депрессивную, хоть она и правда была у меня на душе. Михаил Павлович начинает хлопать первым, и настроение необъяснимо взлетает до максимального предела, но копаться в причинно-следственных связях прямо сейчас я не планировала, и потому делаю то, что диктует сердце: играю следующую песню.        — Мы не знали друг друга до этого лета, — мажорные ре и соль сейчас как нельзя кстати, а в первом куплете на каждый аккорд приходится всего один удар по струнам, и это контрастирует с припевом очень красиво. — И мое сердце остановилось, мое сердце замерло, — припев подхватывают абсолютно все, и от этого хочется горланить во всю мощь.       В бытности демоном есть еще один плюс: призраки прошлого, судя по всему, отступают.       А Настя, кстати, давно знала, что я ношу Михаилу Павловичу еду в обмен на телефон. Я бы и не рассказывала — не привыкла так открываться кому бы то ни было — но соседка догадалась сама. Зато потом мы могли по полночи вместе смотреть что-нибудь смешное на ютубе, и это на удивление классно сближало.       Сегодня она тоже проводила меня, пообещав не уснуть и дождаться. Несмотря на задание и поручение Андрея Евгеньевича — Мефедрон он недоделанный, а не Мефистофель, — мне до дрожи в коленках хотелось задержаться подольше.       Только я делаю шаг внутрь беседки, как рыжий безумец, как будто забыв обо всей конспирации, голодно припадает к моим губам, и я охотно притягиваюсь как можно ближе. Кажется, только так я могу дышать.       Он даже едой со мной немножко делится, и — о, чудо! — предлагает прогуляться подальше в лес и покурить. Из уст человека, который всю смену пытался поймать меня с сигаретой, чтобы обрушить свой праведный гнев, это звучит почти как признание в любви.       В любви? У меня конкретно протекает крыша, это ведь не она, точно не она.        — У тебя красивая душа, — вдруг заявляет Михаил Павлович, когда мы сворачиваем в совсем глухую темноту.       С чего бы вдруг он так решил?        — Ты многого мне знаешь, — пытаюсь отшутиться.       Вожатый пожимает плечами, и я подмечаю, что этим он заразился от меня.        — Я слышал, как ты поёшь, — меня словно распотрошили и вывернули наизнанку, — это показывает намного больше, чем любое знание, — собрали обратно. Почему он не мог травить душу раньше, а не теперь, когда у нас и пары дней-то в запасе нет. Никогда уже не будет.        — Не всегда, — бурчу я себе под нос, но рыжий засранец всё равно слышит.        — Нет, правда, — обжигает взглядом, — я как будто впервые тебя увидел.       Если бы он действительно знал, не стоял бы сейчас здесь, рядом, да и вообще держался бы подальше.       Но спорить нет сил, и я порывисто целую, пользуясь моментом. Получается странно, как будто… Как будто на прощание.       Где-то наверху ветер колышет верхушки деревьев, и шелест хвои долетает сюда, к земле. Тоже своеобразная музыка, и если так поет «Зубренок», то вот где поистине красивая душа. На самом деле даже жалко немного, что я попала сюда при таких нерадостных обстоятельствах.       Нехотя отстранившись, говорю о том, что мне нужно идти.        — Останься, — просит он, но это звучит почти как приказ, и отказать невозможно.        — Мне правда пора, прости.       По дороге обратно главное — не оборачиваться.       Настя всё-таки уснула, сидя на кровати, и я аккуратно бужу ее. Толком еще не проснувшись, подопечная уже выглядит так, словно собирается на самое важное событие в своей жизни, хотя, наверное, так оно и есть. Как только она слышит, что нужно бродить ночью по лагерю, ее пыл заметно убавляется.        — Ты шутишь? — голубые глаза словно блюдца. — Как мы, по-твоему, обе проскочим мимо дежурного?        — Ну, — я улыбаюсь, снимая напряжение, но выходит слишком глупо. — Я буду невидимой для людей, — объяснения разбиваются в пух и прах, наткнувшись на стену Настиного непонимания. Вздохнув, приходится показывать.        — Ух ты, — подопечная уже не боится, — тебя совсем не видно!        — А то, — я улыбаюсь, хотя это вроде как бессмысленно. — Ну что, попробуем выйти?       Судя по тому, что Настя никак не реагирует, меня еще и не слышно. Как-то я не продумала этот момент; если покажусь ей — нет гарантии, что для других останусь невидимой. Было бы намного проще Мефистофелю самому прибыть сюда, если честно, но я не додумалась об этом сразу, а теперь чего уж думать.       Однако мое прикосновение Настя чувствует, и это хорошо: можно будет вести ее за руку. Я надеюсь, нашего отсутствия никто не заметит, и, выждав, когда дежурный зайдет в комнату отдыха, бывшую одновременно отрядкой для первого лесного, веду подопечную в сторону лестницы.       На улице проблем не возникает: никто не шатается по лагерю почти в два часа ночи, и риск быть обнаруженными минимален. Первое затруднение возникает на подходе к вожатской общаге: несмотря на поздний час, во многих окнах горит свет, и приходится чуть ли не силой заставлять Настю пригибаться и ползти под балконами, но та вполне быстро понимает, и нам даже удается бесшумно пробраться в здание.       Я вижу, как она боится даже дышать, пока я показываю путь до комнаты Андрея Евгеньевича. И только там нас настигает неудача, причем такая, что и в сравнение не идет с риском спалиться ночью вне корпуса: наш классный — вовсе не Мефистофель.       Это становится понятно сразу, как только мы заходим к нему. Я уже могу идентифицировать запах, досаждавший мне не далее, как сегодня вечером: пахнет хвоей, но не сосновой и не еловой, сырой рыбой и чем-то еще, что я раньше никогда не встречала.       Настя принюхивается.        — Почему так пахнет маслом? — шепчет она. — Оливковым, моя мама его очень любит.       У меня нет ответа на этот вопрос, как и нет объяснений такой странной смеси ароматов. Не проходит и минуты с момента нашего прихода сюда, как дверь за спиной щелкает: так закрывается замок. Комната пуста, не считая нас, и даже я ловлю себя на мысли, что происходит какая-то чертовщина. Каково сейчас Насте, я представлять боюсь.       Возле кровати забрезжил свет, и если бы не ночь, то мы бы заметили намного позже. Когда становится ослепительно ярко, в центре вырисовывается фигура Андрея Евгеньевича, и непонятно, то ли он находится внутри света, то ли свет внутри него. Я чувствую, что такого быть не должно, и перед нами не Мефистофель, не Метамфетамин и даже не Фалафель, хотя с последним еще можно было бы поспорить.       Свет понемногу гаснет, но над головой Андрея Евгеньевича всё равно остается, и это подозрительно похоже на… нимб. Нимб, черт возьми, как у святых на иконах — их я видела в учебниках истории, которые даже иногда открывала, в отличие от других предметов.       Теперь он выглядит старше, но мне до этого дела нет: надо поскорее решить, как драпать отсюда. Разборки с ангелами в мои планы пока еще не входили; по крайней мере, Жанна могла хотя бы предупредить о такой вероятности, чтобы сейчас я не стояла столбом.        — Кто вы? — первой опомнилась Настя.        — Апостол Андрей Первозванный, — охотно отзывается он. Твою-то мать, мы реально влипли, и хвост заходится в истерическом припадке, выдавая мое состояние с головой.        — Мы никого не звали, — я не была бы собой, если бы могла сдерживаться от дурацких фраз тогда, когда лучше промолчать.       Зато понятно, почему у него нет крыльев, но это даже к лучшему: были бы они, он умел бы летать, а мне пока нечем на это ответить, я ведь еще ни разу не пробовала. Осознав, что Настя всё еще меня не видит, хоть и крепко сжимает руку, я быстро меняю облик на полудемонический: вернуться обратно всегда успею. Девушка, кажется, даже не замечает изменений.        — Сейчас ты пойдешь со мной, дитя, — игнорируя мою заявку на словесный баттл, апостол обращается к Насте, а затем переводит взгляд на меня. — А ты умрешь.       Он выглядит довольно воинственно, и с таким лучше не спорить, но я стараюсь соответствовать.        — Э-э, нет, спасибо за предложение, но я уже перехотела, — давлю из себя неловкую улыбку; сбить градус напыщенности точно не помешает.       Андрей вдруг без предупреждения делает выпад в мою сторону, а я инстинктивно отпрыгиваю подальше, и только теперь замечаю направленный на меня сверкающий меч. Ладно, я была неправа насчет безвыходных ситуаций: они всё же существуют. Меня нельзя убить, как обычного человека, но, готова биться об заклад, в апостольской руке сейчас не просто обычная железка.       Отступать некуда, кроме окна, но для этого понадобится каким-то образом проскочить мимо апостола, а он не шибко сговорчивый, раз сразу начал на меня кидаться. Я мгновенно трансформируюсь в демона: хвостом вряд ли достану, а вот сбить его крылом вполне реально, вот только ничего не получается: оказалось, Андрей умел не только мечом размахивать, но и мастерски уворачиваться от нападок.       Краем глаза я наблюдаю, как Настя пытается открыть дверь, но ключа нет, да и апостол, будь он неладен, как-то ее заколдовал: по крайней мере, чем дальше от двери я находилась, тем легче было двигаться и дышать.       Неловко поскользнувшись — вода натекла с ботинок — и чуть не распластавшись на полу, я вижу в окне движение: если присмотреться, можно рассмотреть черные, как у ворона, крылья и меч: вовсе не сверкающий, потемневший почему-то, но бесконечно родной. Я уже поняла, что это энергия так действует: у демонов она особая, а моя собственная теперь тоже ее часть.       Апостол тоже ее чувствует, и на непробиваемом, казалось бы, лице мелькает тень страха. Настоящий Мефистофель — за окном, но я не вижу его лица: он вообще не может пролезть и только пытается дотянуться и тыкнуть апостола своим оружием.        — Пора делать ноги, — командую Насте, совсем забыв, что она не может меня слышать.       Щит на входе в комнату — или что это было? — рассеялся с появлением Мефистофеля, и я пообещала себе сначала поблагодарить демона от души, а потом открутить ему голову за то, что всю смену никак не заявил о себе. Если бы он хоть как-то намекнул, хоть раз, то сейчас нам бы не пришлось спасаться посреди ночи из вожатской общаги.       Дверь, уже не заколдованная, ломается под ударом моей ноги, и я на всей скорости выбегаю в коридор и тащу за собой Настю: это не стоит мне особых усилий, а вот подопечной нелегко за мной угнаться. Ничего, как только окажемся в корпусе, она сможет отдыхать, сколько захочет.       С обратной стороны здания, где должен сейчас биться в окно Мефистофель, никого нет, и остается лишь гадать, куда он подевался. Но этим я займусь позже, а пока что нужно со всех ног драпать в корпус, в безопасность.       Попасть внутрь через главный вход не составило труда: дежурный, судя по всему, задремал в комнате отдыха, и его нельзя было за это осудить; жизнь вожатых вообще тяжела, и это Михаила Павловича я подкармливала всю смену, а другие вожатые живут даже без этого, а еще и дежурят по ночам. К тому же, нам такое положение вещей было сегодня только на руку.       Пока Настя заедала пережитый стресс сухим дошираком, завалявшимся на дне моего рюкзака, я лихорадочно гуглила всё, что только можно, на тему Андрея Первозванного. Он был рыбаком, и теперь понятно, почему от него так несло, а оливковое масло, которое учуяла соседка, — от креста, на котором от был распят. Черт, он ведь даже имя не менял для конспирации.       Ну да, теперь я прочитала, что апостол чаще всего изображается в красном или зеленом одеянии: похоже, без дальтоников здесь не обошлось. Красная рубашка и бородка, так мозолившие мне глаза в школе, оказались атрибутами совершенно другой личности. Правда, мне казалось, что святые никогда не врут, вроде как положение обязывает, но, прокручивая в памяти наш вечерний диалог, я пришла к выводу, что чисто технически ни слова неправды он не произнес. Разве я спрашивала, Мефистофель он или нет?       А этот скрытный Фалафель даже лица не показал, и у меня остается всего один день, чтобы его найти.