Дочь Преисподней

      Этой ночью я совсем не сплю: думаю о том, кто же тогда таинственный Мефистофель, который умело скрывал от меня свою личность на протяжении всей смены. Сомнений в том, что он — кто-то из отряда, больше не оставалось, и вряд ли древний демон стал бы покорять мир в женском теле. Значит, нужно за день проверить всех пацанов.       План оказывается не таким сложным: сегодня все собирают чемоданы, а на складывание моих вещей в рюкзак уйдет от силы двадцать минут, и этим я займусь, пожалуй, только вечером.       Пацанов в отряде всего пять. Исходя из того, что Мефистофель, описанный в «Фаусте», — не больше, чем художественный вымысел, в реальной жизни им может оказаться кто угодно. Вчера ночью Мефистофель спасал нас с Настей и был не в корпусе, поэтому нужно всего-то узнать, кого из ребят не было в кровати после отбоя.       Я зашла в пацанский блок уверенной походкой, как будто всегда там жила. Никто даже не удивился; здесь то и дело крутились девчонки: и наши, и из первого отряда, и даже я несколько раз забегала по какому-нибудь вопросу. Правда, без веских причин я тут обычно не появлялась: переброситься парой фраз просто так было приятнее с тринадцатой «а», которая находилась прямо под нашей и куда я нагрянула в начале смены в попытке скрыться от дежурного. Наши ребята очень старались, но не то чтобы с ними было интересно, хотя некоторым нравилось: Лиза и другая Настя, как я ее называла про себя, зависали у них в двадцать пятом постоянно.        — Привет, ребят, — все были так заняты сборами, что меня никто не услышал. На всякий случай я проверила, не сменила ли случайно облик: меня не замечали, как будто я и вовсе тут не стояла.       Нет, всё было нормально, просто пацаны слишком увлеченно избавлялись от бардака, который развели в блоке за три недели, несмотря на ежедневную проверку комнат. Наблюдать было забавно, но я преследовала сейчас совсем иную цель.        — Эй, Толик, — я перехватила парня, выбегающего в коридор. — Есть вопрос.        — Чего тебе, Марго? — он спешил и был не очень-то рад тормозить из-за меня.       Я постаралась приветливо улыбнуться, впрочем, прекрасно зная, что это действие обречено на провал.        — Можешь сказать, кто из пацанов вчера выходил из комнаты после отбоя? — слова вырвались сами собой, не успела я подумать над ними, и с каждой секундой Толик хмурился всё сильнее. — Пожалуйста. Мне правда очень нужно, — добавила я, сделав в итоге ставку на свое природное обаяние.        — Опять вожатому побежишь докладывать? — парень скрестил руки на груди.       От такого предположения меня невольно передернуло.        — С чего ты взял?       Толик пожал плечами, всем своим видом демонстрируя отсутствие интереса к разговору, но объяснить всё же согласился.        — Ну во-первых, тебя единственную из всего отряда не застукали ни за чем запрещенным, а остальные попадали в весьма неприятные ситуации, — он начал загибать пальцы, — а во-вторых, Павлович так на тебя смотрит, что только слепой бы не понял, — твою-то мать. — Да и ты на него тоже, — добавил он. Черт, неужели это было так заметно?       Я пожимаю плечами точно так же, отзеркаливая жест собеседника, хотя скрывать волнение становится нелегко.        — За мной косяков будет побольше, чем за всем корпусом, — я криво улыбаюсь уголком рта. — Я привезла с собой пару литров алкоголя, всю смену курила, а еще постоянно оказывалась в неположенных местах — естественно, в неположенное время.        — Зачем ты мне это рассказываешь?        — Затем, чтобы ты понял, что мне нет смысла кого-то сдавать вожатому, — до сих пор не укладывается в голове, что кто-то мог обо мне такое подумать. — Между прочим, почти все разы, когда Павлович не застукал вас с сигаретами, он ловил меня, — бурчу себе под нос, пока внутри разрастается обида за такую несправедливость.       Толик хмыкнул, и в этом чувствовалось полное недоверие к моим словам.        — Интересно, почему же?        — Потому что мне хватило тупости в первый же день спросить у него, где здесь курилка, — это было сущей правдой, вообще-то. Если бы я тогда не поинтересовалась, это значительно облегчило бы мне жизнь.        — Ну и зачем тебе тогда знать, кого ночью не было в комнате?       Для меня главный вопрос состоял сейчас в том, что убедительную легенду я так и не придумала, потому что вовсе не ожидала, что она понадобится.        — Я нашла у себя на полке мужские часы, — приходится импровизировать на ходу, — вчера их не было. Хочется вернуть владельцу, — стараюсь звучать как можно убедительнее.        — Почему тогда не отдашь вожатому или не объявишь при всех? — такое ощущение, что Толик пытается загнать меня в тупик, хотя, возможно, он просто умеет рассуждать логически, чего не скажешь обо мне.        — Вещь дорогая, наверняка найдется много желающих забрать себе, — главное — спокойствие, как будто всё так и есть. — Только ты никому, ладно? — добавляю заговорщицким шепотом, мысленно призывая все высшие силы на помощь. — А то мало ли что.       Кажется, он наконец поверил, потому что перестал задавать неудобные вопросы и как будто стал что-то вспоминать.        — Вообще мы в карты играли, — задумчиво произносит Толик. — Кажется, никто не отлучался, да и часов я ни у кого не замечал, — он отводит взгляд куда-то в сторону. — Вроде бы Влад ходил Настю проведать, но я не уверен. Лучше у Насти и спроси, или у девчонок, может, они что-то видели.       Не успеваю я растерянно кивнуть, попутно переваривая услышанное, как Толик уже куда-то убегает, не дождавшись благодарности. Значит, Влад? Он мог хоть триста раз пойти к Насте, которой тогда вообще не было в комнате, но об этом никто из пацанов, конечно же, не знал. Может, таким образом Мефистофель и присматривал за нами? Это так логично и просто, черт возьми, что раньше мне и в голову не приходило, даже задней мыслью. Этот скрытный Фалафель так мастерски отыгрывал роль самого обычного и при этом не особо умного пацана, что я бы ни за что догадалась.       Теперь хотя бы понятно, почему у Влада никак не получалась роль Мастера: где это видано, чтобы такого персонажа играл демон? Все его странности, которые я списывала на туповатость, вполне могли оказаться неприспособленностью к современному миру. Я не была знатоком высших существ, что и подтвердилось вчера, но за последнюю сотню лет мир изменился до неузнаваемости, очень стремительно и сумбурно, а что такое сто лет по сравнению с вечностью?       Из того, что я почерпнула из интернета, можно сделать вывод, что демоны не штудируют новейшую мировую историю днями напролет. Влад был живым и активным в непосредственном общении, например, с той же Настей, но со стороны казался заторможенным и немного нелюдимым — вполне подходит для того, кто внезапно оказался в совершенно чужой среде. Тем более, трудностей в установлении контактов с кем бы то ни было у демонов тоже возникать не должно; интересно, а высшие вообще что-то чувствуют?       Было бы здо́рово, если бы этот Влад-Мефистофель-Мефедрон и правда влюбился в Настю, такое ведь и у демонов бывает, наверное, хотя больше похоже на сюжет сопливой сказки. Мне самой слабо представлялась картинка счастливого будущего с демоном; может, дело в том, что демоны по своей природе связаны с противоположными чувствами, а может, просто все мои мысли занимал человек. Как бы я ни старалась избавиться от них, всё равно не получалось.       Завтра утром, когда ребята со всего лагеря рассядутся по автобусам, мы больше никогда не увидимся. Наверное, это к лучшему: я ведь демон, и рано или поздно он бы заметил, что я другая, это было бы лишь вопросом времени. Да и в образе счастливой пары я нас двоих представить не могла: при каждой попытке сознание сопротивлялось, всеми силами сигнализировало о том, что что-то здесь не вяжется, что картинка ненастоящая и неестественная. С таким же успехом я могла вообразить себя куклой Барби.       Во время обеда я не спускала с Влада глаз, присматриваясь, выискивая детали, которые могли бы его выдать, но они всё никак не желали находиться. Возможно, я ошиблась, но больше ведь просто некому. Складывалось очень логично: Влад решил после отбоя заглянуть к Насте, не нашел нас обеих в комнате и помчался на поиски, перед этим приняв родной для себя облик демона. Никто другой не мог знать, что мы покинули корпус, разве что Мефистофель вовсе не проникал в лагерь под видом человека, а оставался всё это время лишь в качестве духа. Но и этого быть не могло: тогда бы я его уже давно увидела.       А он мастер маскировки, этот Фалафель. Постоянно крутиться у меня под носом и рядом с Настей, да так, чтобы мне и в голову не пришло, кто он на самом деле, — задача непростая. Я еще и облажалась по полной, подумав на Андрея Евгеньевича, который и вовсе оказался апостолом, но, справедливости ради, о подобных подставах меня никто не предупреждал.       На время последней прогулки нам даже разрешили взять телефоны, чтобы можно было фоткаться по всему лагерю сколько влезет. Я никогда не любила, и даже друзьям приходилось заставлять меня чуть ли не силой, а я отчаянно упиралась. Рыжему мерзавцу, чтобы уговорить, хватило всего лишь легкого прикосновения, от которого обдало током даже через куртку. Никто даже не удивился: многие фоткались на память не только друг с другом, но и с вожатым, но для меня этот момент, в котором я поначалу и вовсе не хотела присутствовать, получился особенным.       После ужина рюкзак под завязку набит едой, и нести его до школы тяжеловато, но я стараюсь не обращать внимания и только украдкой поглядываю на Михаила Павловича, которого до сих пор так ни разу и не назвала просто по имени. Несмотря на холод, я снова напялила на себя сетчатые колготки — специально купила новые, потому что прошлые мне так никто и не вернул. Не знаю, что я хотела этим показать, но вожатый не смотрел на меня как-то уж очень старательно, и в груди неприятно кольнуло осознание, что это совсем не та реакция, которую я от него ожидала.       В зале я специально выбираю место возле прохода, чтобы в разгар концерта в последний раз улизнуть за тем волшебным кофе из автомата. Может, удастся даже выкурить пару сигарет, если незаметно проберусь к черному ходу. Если кто-то из вожатых застукает на улице или на обратном пути — плевать, всё равно завтра мы уезжаем, да и задание свое я уже выполнила.       Вообще-то, если Мефистофель спас нас от расправы апостола, то он не может не быть в курсе, что Настя согласилась: если бы нет, то ее бы не было со мной там. Если бы она еще была в раздумьях или отказалась бы вовсе, то изменила бы решение той же ночью, после того, как нас чуть не прикончили.       Погруженная в мысли, я не заметила человека за поворотом, налетела на него, уткнувшись лицом в грудь. От резкого столкновения голова закружилась — а может, просто потому, что я не курила почти целые сутки? — и глаза постепенно выхватили сначала зеленый галстук нашего корпуса, а затем и лицо Михаила, черт бы его побрал, Падловича. Талант у него, что ли, ловить меня в самых неожиданных местах?       Стаканчик от кофе, ставший уже символом таких вот случайных встреч, давно пуст, но он всё равно выскальзывает из рук, и последние две капли разлетаются в стороны. От меня наверняка за километр несет табачным дымом, и вопросы со стороны вожатого излишни. Чтобы чем-то заполнить тишину — а он непривычно молчит — сразу говорю о главном. Точнее, о еде.       Я боялась, что он станет задавать вопросы и узнавать, зачем я насобирала ему целый рюкзак даже сегодня, но рыжий мерзавец по-прежнему не издает не звука. Не получив никакой реакции, решительно разворачиваюсь к лестнице, и только тогда меня останавливают пальцы, невесомо, но крепко перехватившие мою ладонь.        — Потом, — хриплый голос над ухом.       Я не спрашиваю ни о чем, когда он, по-прежнему держа меня за руку, направляется не в зал, где проходит концерт, а совсем в другую сторону. Знать бы еще, почему я послушно иду за ним, не имея ни малейшего понятия, куда.       Мы заворачиваем в спортивное крыло, и через окно коридора я смотрю на бассейн, в котором за три недели так и не побывала. Если честно, то я не горела желанием, да и купальника у меня не было. Не просто с собой — вообще.       Внизу — огромный спортивный зал, но вряд ли вожатый захотел вдруг поиграть в волейбол, он ведь не совсем псих. Я строю мысленные предположения как на конвейере, при этом не говорю ни об одном: все они звучат слишком дебильно, чтобы озвучивать вслух. Наверное, степень странности моих теорий еще выше из-за того, что меня никак не отпускают мысли о бедном стаканчике, который я не успела подобрать с пола.       Появляется идея по-быстрому сменить облик и слинять, но я не хочу, и еще больше не хочу разбираться в причинах этого нежелания.        — Серьезно, женская раздевалка? — вопросов становится еще больше, но я настойчиво их отгоняю. Мне надоело думать.       Под его взглядом даже в темноте пробирает до мурашек. Мы всё ещё держимся за руки, но на приличном расстоянии, и вожатый делает шаг по направлению ко мне.        — Хотел кое-что сказать без лишних глаз и ушей.       Примерно такую фразу я целых три недели надеялась услышать от Мефистофеля. Неужели он…        — Тогда я слушаю, — стараюсь смотреть как можно серьезнее, силой мысли остановить гулко бьющееся сердце, а оно, вероломное, всё никак не хочет униматься.       …Нет, ну конечно, нет.       Мимолетное подозрение, кажется, длится целую вечность, но испаряется сразу, как чувствую его губы на своих губах, и это сейчас единственное во всём мире, что имеет хоть какой-то, черт возьми, смысл. Вчера он говорил про мою душу, может быть, узнал для себя что-то новое. Я не знала, какой он на самом деле человек и чем он дышит, но это притяжение говорило само за себя, оно ведь не бывает просто так?       Такого ведь просто быть не может.       Ошеломительно горячие ладони под моей кофтой — до того правильно, что просто невыносимо. Я чувствую, как он проводит носом по моей шее, покрывает ее поцелуями, обнимает так крепко, что не вдохнуть. До одури больно, что это последний раз, и убежать бы вместе куда-нибудь подальше.       К сожалению или к счастью, я знаю, что это невозможно.       Наверное, поэтому ловлю каждый момент, каждое прикосновение впитываю кожей, сама жадно трогаю его тело, чтобы потом никогда ни за что не забыть.       То ли меня уже не держат ноги, и я завалилась назад, то ли рыжий мерзавец сделал это намеренно, но я оказываюсь вдруг прижатой к стене, и холод кафеля в сочетании с горячей кожей возводит сознание до вершин безумия. Под обжигающим взглядом я сгораю дотла и тут же возрождаюсь из пепла, и пережить бы это еще бесконечность раз, но у нас никогда не будет еще.       Почему-то кажется, что я вижу его настоящего только сейчас, и от этого еще больнее, но эта раздевалка, совмещенная с душевой, и мы в ней — отдельный маленький мир, и тут, наверное, можно.       Он разворачивает меня спиной к себе, ласкает пальцами, но этого мало, и я сама подаюсь навстречу, выгибаю спину и никак не могу совладать с тягой быть ближе. Слышу шумный выдох над ухом, за ним — шорох ткани и какой-то невнятный полувсхлип-полустон. До меня не сразу доходит, что мой.       Чувствовать его в себе, глубокие ритмичные движения, доводящие до экстаза, — самое ценное, что есть сейчас. Ногти ломаются о скользкую плитку, скользят, и ухватиться совершенно не за что, поэтому он, видимо, как-то почувствовав, подставляет свою руку. Если бы другой он не держал меня, я бы давно уже сползла на пол, и я цепляюсь за каждый вдох, каждое прикосновение, случайное или нет.       Переплетенные пальцы на холодном кафеле раздевалки.       Я сжимаю его руку до боли, чувствую сбившееся дыхание на своей шее, и в конце концов мы без сил падаем на пол вместе. Он носом зарывается в мои волосы, где-то на макушке, и реагировать нет сил, но мне щекотно, а еще очень тепло быть прижатой к его телу.       Вот бы так можно было и с душой.       Потом мы долго курим на улице, в обнимку, уже наплевав на конспирацию. Колени всё еще дрожат, и стоять мне в принципе неудобно, но какая разница, если сейчас мы рядом.       Остальное, пожалуй, не важно.       А перед отбоем нам отдают фотографии отряда, сделанные в самом начале смены. Теперь весь корпус носился по коридорам, собирая на обратной стороне листа пожелания и подписи ребят из своих отрядов, и это растянулось чуть ли не до полуночи. Я уже давно успела забыть, что нас снимали, да и будь моя воля, не вспоминала бы: вожатый, будь он неладен, выдернул меня вперед, поближе, и я так и стояла в первом ряду, вся встрепанная и со смешным удивленным лицом. Надеюсь, что хотя бы у него этой карточки нет, а то так и со стыда сгореть недолго. Пусть лучше единственным напоминанием обо мне остается наша фотография в мобильнике.       Это кажется правильным.       Следующее утро наступает так быстро, что я не успеваю ничего понять. За завтраком все молчат так, что звонкую тишину, кажется, можно даже потрогать, а по возвращении в корпус уже нужно загружаться в автобусы, и тревожное спокойствие — или апатия? — сменяется чем-то беспорядочным и шумным, сотнями голосов, из которых ни один выделить невозможно.       Настя крепко цепляется за мою руку — так же делал в детстве Пашка — и мы вместе спускаемся к выходу, пока Влад тащит вниз ее чемодан. Мы обе без понятия, что будет дальше, но я уже ясно вижу, что что-то точно будет, иначе просто не бывает, наверное. Когда ты думаешь, что впереди ничего, затем оказывается, что ничего еще даже не начиналось.       Всю дорогу до Минска автобус раскачивается под нескончаемые лагерные песни, и я снова играю на чужой гитаре: оказывается, так легче всё прожить, что бы это ни было. По лагерю я уже начинаю скучать, а вот на вожатого, который всё-таки едет с нами, стараюсь не смотреть вовсе: если хочу отпустить, то лучше начинать как можно скорее. Хотя бы сейчас, если уж раньше мне не хватило на это смелости.       Минуты прощания длятся целую вечность, и я не понимаю, что хуже: раздирать себе душу последними мгновениями, всеми силами пытаясь намертво врезать их в память, или даже не иметь на это возможности.       С Настей я хотя бы увижусь еще, с остальными ребятами мы не сблизились настолько, чтобы скучать по кому-то из них; весь наш второй лесной воспринимался мной как единое целое, и уже через месяц я вряд ли уже смогу различить каждого по отдельности, но мне будет не хватать всего отряда сразу.       Обладателя пронзительно-желтых глаз я, кажется, буду вспоминать всю ту вечность, что у меня впереди.       Наверное, это смешно, ведь мне семнадцать, и максимум через пару лет все нынешние проблемы станут лишь пылью, а вечность, что мне предстоит — это не одна и не две, а сотни и тысячи человеческих жизней.       В его взгляде расплавленным золотом отражается солнце, и от этого никуда не деться.       Черт, я ведь уже решила ничего ему на прощание не говорить. Даже не приближаться.       Наверное, я могла бы остаться рядом с автобусами — и с вожатым — подольше, пока он не проводит каждого, кто ехал в нашем автобусе. Глупо отказывать себе в последних минутах рядом, тем более, что мой поезд только через пять часов, и здесь совсем близко; билет уже давно куплен, и спешить мне некуда. Рыжий Падлович носится туда-сюда с какими-то бумажками и списками, и я, пожалуй, даже могла бы ему помочь, но, пожалуй, не стану.       Если внутри всё рвется в клочья от одного только беглого взгляда на него, то если подойду поближе, наверняка умру во второй раз.       Многих ребят из автобусов уже забирали родители, кто-то еще только начинал искать своих в толпе. Были и те, кто ехал от школы или какого-нибудь кружка, и их ждали преподаватели, чтобы завезти домой всю группу сразу. Минчанам, наверное, было проще всего: они даже могли уехать сами, когда захотят, и Влад оставался до тех пор, пока Настя не скрылась в машине вместе с родителями.       Парень выглядел таким потерянным, что даже жалко стало. И чего он так убивается, ведь может увидеть Настю в любой момент, даже сейчас, если как будто засобирается домой. Мне стоило с ним поговорить, но последние сутки было откровенно не до того, а сейчас — уже поздно. В конце концов, я не обязана была расшибаться в лепешку, чтобы выполнить свою задачу, но чуть не отдала концы из-за Андрея Евгеньевича, так умело игравшего роль школьного учителя. О таком со мной никто не договаривался, а значит, пусть и дальше разбираются сами.       Провалились бы они все к чертям. Ах, да, они уже и так там. Я, получается, тоже.        — Спасибо, — бросаю я, случайно-неслучайно задев его плечом.        — За что? — слышу вслед, но делаю вид, что уже не слышу. Меня ждут несколько часов на вокзале, а затем поезд и дорога до Москвы. Дышать почему-то больше не хочется.       Я курю одну за одной, лишь бы сжечь легкие дотла.       Когда на мое плечо ложится чужая ладонь, даже не вздрагиваю: в общем-то, всё равно. Я непривычно медленно разворачиваюсь, готовая одним ударом снести незнакомцу лицо, но движения заторможены из-за убойной дозы никотина, да и сама я вижу всё как в замедленной съемке. Наверное, только поэтому я успеваю его рассмотреть, и только это его спасает.       Рука, занесенная для удара, безвольно падает вниз, и от нахлынувших эмоций я бы заплакала, наверное, если бы умела.        — Возьмешь меня в попутчики? — с беззаботной улыбкой спрашивает рыжий мерзавец, а в его глазах пляшут задорные искорки.       В этот момент я окончательно и бесповоротно его ненавижу, и, наверное, поэтому обнимаю вдруг крепко-крепко, до боли в ребрах. Сил на хоть какие-нибудь слова у меня попросту нет, и он, кажется понимает.       Черт бы побрал эту осень.