Дочь Преисподней

      Черт бы побрал и его самого.       За одиннадцать часов пути я успеваю трижды проклясть и себя, и его, и нас обоих вместе. Вожатый, который уже не вожатый, ведет себя до того расслабленно и непринужденно, что я никак не могу осознать реальность происходящего. Конечно, когда мы оставались наедине в лагере, было точно так же, но в своих мыслях я ведь намеренно отрезала вожатого от всего остального мира, оставив его в лагерных воспоминаниях.       Все одиннадцать часов дороги я пытаюсь вплести его существование в настоящее время и обстановку. Получается с переменным успехом.        — Мар-га-ри-та, — по слогам произносит он, пальцем вычерчивая узоры на моей ладони.        — Ты чего? — полусонная, я поднимаю голову с крепкого плеча и вопросительно смотрю в желтые глаза, как будто светящиеся чем-то мягким и бесконечно уютным.        — У тебя красивая душа, — повторяет он сказанную позавчера фразу.       Его слова заставляют смущенно улыбаться, а я ведь даже не знала, что так умею.        — У тебя, кажется, тоже, — наугад уткнулась носом в шею, вдохнула тепло. — Только я ее почти совсем не видела, — добавляю, подумав. В конце концов, так и есть.        — Хочешь, покажу?       От такого предложения на миг даже становится страшно, но затем — просто и легко, как будто я самая обычная девчонка, а он — самый обычный парень, и нам совершенно случайно достались соседние места в плацкарте, а раньше мы никогда друг друга не знали.       Ирония заключается в том, что никогда не узнаем по-настоящему.       А может, мне всё это просто приснилось, и не было никакого лагеря, не было ни нашей смены, ни Насти? Может быть, смерти моей тоже не было, и никакой из меня не демон, а просто от нервов разыгралось воображение — такое ведь тоже бывает. Было бы здо́рово, если честно. Вот только надпись на запястье никуда не сходит, держится, да и помимо нее есть куча других фактов, которые не получится отрицать.        — Хочу, — мне ведь давно уже нечего терять. Надо с чего-то начать, поэтому сразу, не думая, задаю первый пришедший в голову вопрос: — Какая твоя любимая группа?        — Павервульф, и Бетховен, — серьезно, Бетховен? А по нему и не скажешь, что любит классику.       Встречного вопроса не последовало, поэтому я задаю следующий:        — Футбол или волейбол?        — Шахматы.       Почему-то с каждым его ответом мне кажется, что он в разы интереснее, чем я могла предположить. Вместе с этим я всё больше убеждаюсь, что мы совсем друг другу не подошли бы.        — Любимый фильм?        — Я не люблю фильмы.        — Эм, ладно. Фрукт?        — Мандарин, — ну хоть в чем-то мы совпадаем. Правда, мне больше по душе яблоки, а мандаринам в моей фруктовой иерархии всегда было отведено лишь второе место, но эту мелочь можно и опустить.       То, как аккуратно и нежно он держит меня за руку, слишком контрастирует с его непробиваемым выражением лица, да и в принципе со всем нашим общением. Меня неумолимо клонит в сон, и легкие поглаживания по коже этому только способствуют. Украдкой любуясь переливами рыжих волос, прикрываю глаза — всего на долю секунды — но разлепить их оказываюсь уже не в состоянии.       Мне снятся долгие и странные сны, каждый из которых — собрание размытых образов и отрывков. Огонь, много, целое море огня, им как будто охвачен весь мир. Сгорающие раз за разом черные крылья, перья, во́роны. Разбитые зеркала, и их осколки ранят, ранят так больно, что не вдохнуть. Шахматная доска с разбросанными по ней обугленными фигурами, запах гари вперемешку с хвойным и мандариновым. Гул голосов, переходящий в оглушающе громкие беспорядочные крики. Странные символы, своим светом выжигающие всё вокруг, смутно знакомые, но от боли их все равно не узнать, не рассмотреть. Раскаленная лава, текущая по венам.       Когда у меня наконец получается открыть глаза, за окном по-прежнему темно. Часы на телефоне показывают четыре утра, значит, где-то через час мы будем в Москве. Курить хочется нещадно: последняя остановка была в Смоленске еще до полуночи, а следующую я проспала, и теперь оставалось только ждать прибытия.       Вожатого, который еще перед поездом снял свой галстук и повязал его на руку, как и я в начале смены, когда нам только их раздали, рядом не было. Пока я спала, он переложил меня на верхнюю полку, с которой я просто каким-то чудом не свалилась, а сам остался внизу: со его ростом вариантов было немного, он бы не вместился нигде больше.       Чертыхаясь, я кое-как пытаюсь слезть, но нога соскальзывает, и я неуклюже валюсь на пол, обругав всё на свете последними словами. Потирая ушибленный бок, поднимаюсь на ноги, ищу глазами рыжую голову, но он как будто сквозь землю провалился.       Бросаю взгляд на полку, и замечаю, что рюкзак вожатого исчез, как и он сам. Наверняка сошел на другой станции, пока я спала, и даже не попрощался. Не знала, что это происходит так просто.       Хотя не мне жаловаться, я ведь и сама сделала точно так же вчера.       Белорусский вокзал встречает меня почти как родную. За его пределами город с непривычки кажется просто огромным и до ужаса громким, но вскоре ощущения возвращаются в свое русло: окружающий со всех сторон шум снова начинает звучать как музыка, как будто я никуда и не уезжала на эти три недели. Скоро воспоминания станут пеплом, осталось просто немного подождать.       Надо же, за ночь снег выпал. Где-то внутри неприятно кольнуло от осознания, что в этом году я не видела, как падает на землю первая снежинка, как за ней следуют миллионы таких же, как город укрывает белая пелена. Но зато теперь новые ботинки оставляют на снегу красивые следы, а мне совсем не холодно.       Оставшихся денег мне хватит еще надолго, если до конца месяца обойдется без непредвиденных трат, поэтому покупаю в ближайшем работающем ларьке стаканчик самого дешевого кофе. Конечно, стоило бы быть поэкономнее, но хоть иногда в жизни можно устроить маленький пир, поэтому, подумав, покупаю еще подсохший пирожок с картошкой.       Пепел с сигареты падает на белый, еще ничем не выпачканный снег, и это выглядит по-своему красиво. Кофе оказывается на редкость гадостным, особенно в сравнении с тем, что я пила в лагере из автомата, но потраченных денег жалко, и приходится пить до конца. А пирожок, наоборот, удивительно вкусный, но это наверное потому, что со вчерашнего дня я ничего не ела.       В такое время жизнь кипит только на вокзалах, где она не прекращается в принципе никогда, а в метро сейчас почти никого нет, и тишина давит, поэтому приходится спасаться наушниками. Как назло, в каждой песне проскальзывают непрошеные ассоциации с этим рыжим засранцем — Падлович был Падловичем настолько, что доставал меня даже после того, как ушел по-английски.       Дома меня никто не ждал, как, впрочем, и всегда. Интересно, а хоть кто-нибудь, кроме Пашки, помнил вообще о моем приезде?       Было уже почти семь утра, но по субботам в такое время все обычно еще спали. Я собиралась по-тихому прокрасться к себе в комнату, чтобы никому не мешать, но совершенно случайно зацепила рюкзаком вешалку с куртками, и та незамедлительно полетела на пол. Я успела подхватить в последний момент, радуясь, что не перебудила грохотом весь подъезд.       Не успела я водрузить конструкцию на место, как из комнаты высунулась взлохмаченная Пашкина голова, а затем он целиком вывалился в коридор, еле переставляя ноги и безудержно зевая.        — Ты чего подорвался в такую рань? — спрашиваю отчего-то шепотом, как будто мне есть дело до спящей Ляли.        — А ты бы еще больше тут шумела, — в тон мне отвечает младший брат. — Тут только мертвый не проснулся бы.       От мелькнувшей в подсознании мысли рот сам собой ошалело едет в сторону, расплываясь в удивленно-радостной улыбке: Ляля-то как раз и не думала просыпаться.       Уловив перемену в моем настроении, Пашка поспешил добавить:        — Сильно не обольщайся, она еще долго не выйдет, — может, хотя бы сломала обе ноги или еще чего похуже? — Отец приехал, — поясняет брат.       Я ничего не отвечаю, потому что сама пока не решила, хорошая это новость или не очень. Потом всё же обращаю внимание на новый, девственно чистый футбольный мяч, притаившийся в углу: от такого подарка мог растаять даже Пашка, который по своей природе в принципе не был общительным и открытым.        — Ты не особо рад, — полувопросительно киваю в сторону мяча, думая о том, что придется теперь опять придумывать, что дарить мелкому на день рождения.        — Опять воспитывать начнет, — с кислой миной отвечает брат.       Пашке приходилось нелегко: когда отец забрал нас к себе, как-то влиять на меня было уже поздно в силу возраста, поэтому он с двойной самоотдачей взялся за сына. Сын, конечно, перевоспитываться не желал, и на него тратилось постоянно огромное количество денег и усилий, но за три года результат оказался нулевым: рано или поздно отец уезжал в командировку, оставляя нас на попечение безответственной Ляли, которую никто не слушал, и по возвращении предку приходилось начинать всё сначала. Оба с завидным упорством не сдавались.       Не успела я забросить рюкзак в комнату, на его законное место где-то на полу, как носом уловила знакомый запах: кажется, с кухни тянет дымом. Сразу появилась мысль о материализовавшейся там Жанне — всё-таки стоило ожидать ее появления — и я стремглав бросилась в коридор.       Никакой демоницы не было и в помине, зато на балконе обнаружился Пашка с сигаретой.        — Как тебе их вообще продали? — рассерженно шиплю, выхватывая ее у брата. — Тебе же тринадцать! — только подкуренная сигарета летит вниз, на прощание перекрутившись в воздухе.        — Вот именно, мне уже тринадцать, — кажется, отцовские методы воспитания всё же стали работать, только в обратную сторону. — Рит, пожалуйста, не сдавай, — в порыве Пашка даже схватил меня за руку.       Целых три недели никто не называл меня Ритой, и это было воистину прекрасно, как будто я совершенно другой, свободный от прошлого человек. Так меня всегда звали погибшие друзья и младший брат, другие обычно не сокращали имя вовсе. И всё было хорошо, пока пацаны были живы, но вот уже как два года «Риту» хочется стереть с лица земли, но Пашку уже не переучить. Каждый раз, как он называет меня по имени, вызывает тонну горечи и вины за то, что уже не исправить.       Я-то, наивная, думала, что в лагере мне и правда стало легче.        — Я и не собиралась, — черт, а со стороны это и правда выглядит смешно.       Отстранившись, брат улыбается.        — А еще ты должна мне сигу, последнюю выбросила, — он с тоской выглядывает из окна. Только я открываю рот, чтобы возразить, как он быстро добавляет: — Сейчас отец проснется и вообще житья не даст.       Этот моральный выбор поставил меня в ступор и оказался сложнее каких-либо других. Хотя глупо было надеяться, что Пашка, росший всю жизнь со мной, не закурит однажды, но я ожидала, что это произойдет позже хотя бы на пару лет. А запрещать теперь глупо, он ведь тогда и курить продолжит тайком, и мне верить перестанет, да и пример я подать не могу, сама дымлю, как паровоз.       Поколебавшись с минуту, я быстрым движением протягиваю брату пачку.        — Давай только без глупостей. Отец узнает — прибьет, — щелкнув зажигалкой, я сразу же затягиваюсь никотином, которого мне в последние сутки постоянно мало. Интересно, а среди демонов вообще принято курить?        — Рит, ты лучшая, — Пашка, особо не церемонясь, стискивает меня в объятиях. Он вымахал уже до одного роста со мной, и перспектива быть случайно задушенной вырисовывалась вполне реальная, поэтому пришлось напоминать, что отец и правда в любой момент может выйти из спальни и лучше поторопиться.       Я не волнуюсь о запахе — мне-то курить никто не запрещал — но в брата чуть ли не силой вливаю чашку сладкого чая и даже наскоро собираю ему кривой бутерброд. Себе завариваю кофе, потому что его, кажется, не бывает много. К счастью, отец пока что не собирается просыпаться, и Пашка без проблем уматывает на свою футбольную тренировку, а я закрываюсь в комнате и долго думаю, что же пошло не так.       А может, Мефистофель просто вселялся в тело другого человека, когда ему было нужно? Это бы многое объяснило.       Так или иначе, мне всё равно нужно связаться с Преисподней, хоть с кем-нибудь, черт возьми. Если не выйдет — хотя бы с психиатром.       Перевоплощение дается почему-то с трудом, хотя последние разы не требовали у меня никаких усилий. На мои запросы гугл не предлагает ничего путного, но потом я нахожу более-менее толковые ответы на тему вызова демонов и отправки их на родину, а еще парочку очень красочных обрядов экзорцизма. Ни один из них не хочется пробовать на себе.       Простая концентрация на желаемом не помогает, поэтому пытаюсь начертить пентаграмму, но интернет предлагает столько разных, что угадать правильную невозможно. Перепробовав с десяток разных формулировок, нахожу наконец такую, которая повторяется в каждом запросе, и старательно перерисовываю все символы на еле найденный чистый тетрадный лист. Черт, большой круг получился совсем кривым, а маленький не лучше, и оба они совершенно разные.       Неудивительно, что не сработало.       Где-то я слышала, что нужно рисовать кровью, но это в случае, если делает человек. Интересно, кровь демона подойдет? У меня же регенерация, и раны зарастают практически мгновенно, я даже закорючку не успею вывести, как придется снова резаться.       Было бы мне восемнадцать, я бы сдала кровь в донорском центре, а потом по-тихому бы ее умыкнула для своих целей. Можно, наверное, таким же образом стырить чужую, но мало ли, какие потом будут последствия, еще придется служить кому-нибудь до самой смерти. Лучше не рисковать.       Я режу руку кухонным ножом — смешно, но тем же самым, — в самых разных местах, стараюсь накапать в чашку побольше крови, пока не зарастет порез. Когда решаю, что достаточно, снова рисую кривые круги и символы прямо на полу, боюсь даже дышать, чтобы не размазать ненароком какую-нибудь линию. Совсем увлекшись, не сразу слышу, как из спальни вышел отец.        — Маргарита!       Твою-то мать. Со скоростью света я меняю облик на человеческий, впервые по-настоящему радуясь регенерации. Тенью прошмыгиваю через дверь, закрываю поплотнее: если предок заметит мои художества на полу, проблем потом не оберешься.        — Привет, пап, — в знак приветствия поднимаю к лицу раскрытую ладонь.       Отец состроил печальное лицо.        — Ты настолько не хочешь меня видеть?       Вообще-то да, но за три года уже привыкла. Просто сейчас он очень невовремя.        — Просто грущу, что смена так быстро закончилась. Я бы осталась в лагере еще, — придумываю самую правдоподобную сейчас отмазку. Про то, что устала с дороги, отец в жизни бы не поверил.       Настроение отца улучшается настолько, что даже не верится, что он нас когда-то бросил: сейчас он ведет себя так, как будто ему и правда не плевать.        — Если понравилось, могу потом достать еще путевку, — он улыбается, — где-нибудь в январе или феврале. Может, в марте, — про себя я повторяю крепко заученную мантру о том, что верить отцу никогда нельзя: за десять лет после развода он ни разу не поинтересовался ни мной, ни Пашкой. Ему всегда было всё равно.        — Не нужно, всё равно будет уже не так круто, — чтобы как-то скрыть неловкость, хватаю со стола чашку со своим остывшим недопитым кофе, сжимаю ее как спасательный круг, а то еще чего доброго реально поверю в отцовскую заботу. — Я в комнату, а то в поезде не выспалась совсем.       Оставив отца куковать на кухне, по-быстрому сматываюсь к себе и для верности закрываю дверь на защелку: кто знает, надолго ли я тут останусь. Обувь я тоже на всякий случай захватила, а то отправляться туда, куда я собираюсь, босиком как-то даже несолидно.       Наспех дочерчиваю пентаграмму, еле-еле унимаю взбесившийся вдруг хвост, становлюсь в круг, стараясь не задеть случайно рисунок. Сколько бы я ни пыталась сосредоточиться на перемещении, ничего не выходит, хотя я даже читаю тихонько вслух непонятное заклинание на латыни, найденное на просторах интернета. Кажется, я заперта в этом мире, или же верный способ совсем другой.       А может, в свое время мне просто нужно было уделять больше внимания геометрии.       Чертыхнувшись уже в сотый раз, стираю всё с пола и пробую заново. После нового провала в сердцах пинаю ногой чашку с остатками крови, и содержимое темной лужицей растекается по полу. Я не успеваю пожалеть о том, что добавила себе уборки, как замечаю странное свечение возле стены, и подползаю ближе.       Та пентаграмма, что я неуклюже чертила ручкой на тетрадном листке, самая первая, покрылась красными пятнами: наверное, кровь из чашки разбрызгалась и попала на бумагу. Мой убогий рисунок словно разъело кислотой, но свет исходил ровно по тому кривому контуру, который я сделала. К такому жизнь меня точно не готовила.       Интересно, как Жанна перемещалась туда и обратно? Она ведь точно не делала ничего подобного, просто исчезала и появлялась как по щелчку пальцев. Что мне теперь делать с бумажкой, которую разъедало от странного света, я тоже понятия не имела. Если наступить, то сработает? Или попытаться просунуть внутрь руку, а дальше как в фильмах с зеркалами и параллельным миром? Блин, надо было рисовать побольше, чтобы я хоть могла нормально стать в круг.       Пришлось кое-как втискиваться на носочках, благо, почти сразу я увидела вокруг себя знакомую серую дымку. Но вместо школьного класса, куда я попала в прошлый раз, я оказалась прямо перед огромными высокими воротами, в несколько раз больше моего роста. Я заметила разбросанные по металлу — или камню, кто разберет, — обрывки слов на непонятном языке. После сегодняшнего близкого знакомства с латынью я могла почти уверенно утверждать, что это именно она.       Я замерла в нерешительности: было совсем непонятно, что делать дальше. Попытаться прочитать надписи или просто попросить меня впустить? Открыть двери самой, может? Ни замка́, ни ручки не было видно, а с моими габаритами толкнуть такую громадину было всё равно, что просто потыкать ее пальцем. На каком языке здесь говорят вообще? Кажется, Жанна упоминала, что в случае ангелов и демонов любая речь подстраивается под понимание собеседника, именно поэтому мы с ней могли спокойно друг с другом разговаривать.       Ворота никак не были похожи на живое существо, да и ни одно из слов я перевести не смогла, как бы ни старалась хоть что-нибудь такое вспомнить. Как побеседовать с ними на латыни, я тоже не имела ни малейшего понятия: телефон с верным гугл-поиском остался в комнате, да и вряд ли здесь работал интернет.       Как только я случайно дотронулась до дверей, те издали неприятный грохочущий звук, заставив меня отпрыгнуть на добрых полметра. Я вовремя взяла себя в руки, и не зря: как оказалось, прямо за моей спиной разворачивалась пропасть, и отскочи я хоть на полшага дальше, свалилась бы туда. Не думаю, что крылья помогли бы, я ведь даже не пробовала еще летать.        — Ну зачем так сразу, — обиженно пробурчала я, не теряя попыток развидеть то, что находилось сзади. Походу воротам нужен пароль, которого я как раз и не знаю. — Мне ведь просто нужно внутрь.       Ворота, похоже, моих стремлений не разделяли: я еле успела уклониться от резко вылезших наружу длинных шипов, при этом снова чуть не угодив вниз с обрыва. Этот странный механизм защиты всё-таки задел плечо, заставив поморщиться от боли, но рана зажила почти мгновенно. Меня больше насторожили следы крови на одном из шипов, а приглядевшись, я заметила такие практически на каждом. Судя по цвету, следы были разной степени давности.       Спокойно, как будто я крови раньше не видела. Я ведь знала, куда иду.       Я стояла неподвижно, боялась даже дышать, и даже хвост, осознав шаткость нашего с ним положения, перестал заходиться в истерическом припадке и замер, прижавшись к ноге. Я, конечно, помнила о бессмертии, но что-то мне подсказывало, что сейчас оно не работает.       Я успела досчитать почти до ста, то и дело сбиваясь и начиная заново с первого пришедшего на ум числа, когда шипы, наконец, с натужным скрипом стали въезжать обратно, откуда вылезли. На это ушло гораздо больше времени: из ворот они вылетали практически мгновенно, а теперь, когда всё тело затекло в неудобной полускрюченной позе без всякой опоры, никуда не спешили.       Получив наконец свободу передвижения, я осторожно выпрямилась, медленно, как будто ворота могли захотеть прикончить меня еще раз. Удивительно, но они и правда не собирались: вместо этого по всей поверхности загорелись необычные символы, смутно знакомые, но я так и не смогла вспомнить, откуда. Они постепенно расползались, как и пентаграмма, которая и переместила меня сюда, но что-то внутри подсказывало не подходить ближе.       Когда символы достигли таких масштабов, что срослись в единое целое, двери вовсе пропали, и, глядя на уходящий вдаль коридор, скрытый ранее, я постаралась не думать о том, что всё сломала. В глубину души закралось опасение, что это очередная ловушка, и все герои ужастиков начинают именно с того, что лезут в стремное место под мрачную музыку и здравые рассуждения на тему, что туда идти точно не следует, а то сожрут.       К сожалению или к счастью, мрачной музыки здесь не было, как и у меня — других вариантов, поэтому, вздохнув напоследок, я шагнула вперед, в темную неизвестность.