Такеши

      В какой-то момент это всё перестаёт казаться чем-то неправильным и аномальным, даже если до этой чёртовой секунды ты сам не особо понимал, что подразумеваешь под загадочным и всеобъемлющим "это всё".       "Это всё" — это нечитаемый взгляд Рикиши-сенсея, когда его сын впервые смотрит на тебя снизу вверх; это едва уловимая болезненная нежность, что душит Тсуёши каждый раз, стоит ему взглянуть в сторону Наны; это тусклый свет фонаря ночью за домом и свежий грунт наутро.       И в этот момент ты находишь всему объяснение, которое, подобно паззлу, выстраивается в целостную картину, пугая своей реалистичностью.       Но кто же знал, что для столь мгновенного осознания тебя достаточно ударить рукоятью меча по башке?

***

      Кровь на макушке и на лице уже успела запечься, когда Тсуёши, наконец, пришёл домой. Мягко щёлкнула, закрываясь, входная дверь, легко скрипнул пол в зале, и я почувствовала на себе цепкий взгляд.        — Отец, — я посмотрела Тсуёши в глаза, — а скольких ты убил? Многих?       Помню, папа на мой вопрос о том, как бы он убивал людей, попади на службу в Афганистане, довольно-таки резко меня осёк: "Если ты убиваешь человека, то не имеешь права думать о нём, как о личности". Разговоры с отцом всегда были редкостью, — реально стоящие разговоры, а не двухминутные телефонные звонки за несколько тысяч километров, — поэтому неизменно заставляли остановиться и задуматься, что-то подкорректировать в своём мировоззрении. Так и этот.       Меня не смущало то, что Тсуёши убивал людей, — после того, как я увидела немного совершенно случайно не вымытой крови около цубы* катаны, сомнений по этому поводу не было, — гораздо важнее, зачем он это делает и как себя после этого чувствует: мне как-то не особо хотелось жить в одном доме с психопатом, который убивает людей просто так, а не по, пусть и субъективной, но причине.        — Много, Такеши-чан. Я не считал, — Тсуёши присел на пол напротив меня и тяжело выдохнул, словно рассказал что-то, тяготившее его целую вечность.        — Но ты же не просто так это делал? Они же враги?        — Да. Не наши, но враги.        — Нана-сан?       Тсуёши обречённо кивнул. Хм. Ну да, когда добровольно взваливаешь на себя обязанности сторожевого пса, ничего хорошего и, уж тем более, приятного можешь не ждать.        — Пап, — тот вздрогнул, как от удара, — ты только меч лучше мой, ладно? И прячь тоже лучше, хорошо?        — Хорошо, Такеши-чан. Хорошо.

***

       — Знаешь, Ямамото, — Реохей прищурил глаза, глядя в сторону алеющего горизонта, — я иногда сомневаюсь в твоей адекватности. Как в изначально заданных условиях ты могла вырасти такой?        — Поясни.       Сасагава притянул меня так, чтобы голова оказалась у него на коленях. Он чуть сдвинул волосы со лба и изучающим взглядом прошёлся по моему лицу, задержавшись около губ, и остановился на глазах.        — Ты же знаешь, какой пиздец творится у меня дома?       Этого никто не говорил вслух, но, тем не менее, все в городе отлично знали, что между супругами Сасагава гремит бракоразводный процесс. И если кому-то кажется, что "пиздец" — слишком громкое слово для данного действа, то он просто не жил в той атмосфере, когда начинает казаться, будто сам дом тебя ненавидит.        — Знаю.       Реохей заправил пару прядей мне за уши, слегка пригладил их и только после этого продолжил:        — Я не помню, когда в нашей семье всё было иначе. У меня такое ощущение, что я всю жизнь рос, не нужный ни матери, ни отцу. Поэтому я научился выживать без них. Я научился драться. Я научился делать на этом деньги. А ты? Что у тебя произошло такого, что ты так спокойно воспринимаешь любую ситуацию?       Ха. У меня, на самом деле, многое в жизни происходило, перед тем как я научилась без урона для нервных клеток принимать всё. Но тебе пока не обязательно знать об этом.        — Я... я не могу тебе объяснить. Не могу сформулировать ответ так, чтобы самой не запутаться и тебя не запутать. Но когда-нибудь я тебе расскажу, обязательно. Ладно?        — Ладно.

***

      Наша жизнь, если задуматься, это всего лишь череда действий из разряда "редко". Потому что через десять лет, после школы, вспомнится не то, как прилежно ты учился, а то, как впервые всем классом вы прогуляли урок молдавского. Потому что спустя пятьдесят лет тебе вспомнится не то, как вы с сестрой выдирали друг другу патлы за последнюю конфету, а как она лечила тебя от простуды.        — Такеши-чан, а что ты думаешь о людях?       Потому что в череде бесконечных дней, когда Тсуёши уставший приходил домой, через энное количество лет мне вспомнятся не те недомолвки и недоразумения, что имели место быть в наших взаимоотношениях, а его попытки быть хорошим отцом.        — Па, — я приподняла вазу с гербарием и протёрла полку, — сформулируй вопрос яснее.        — Ну, смотри, Такеши, — Тсуёши окунул тряпку в мыльную воду и, слегка отжав, принялся мыть оконное стекло, — человек — существо социальное, вынужденное выполнять в обществе ряд заданных ролей: учитель, сестра, правозащитник. Как ты думаешь, какая из ролей самая распространённая?        — Из тех что ты предложил, — не все полки были в зоне моей досягаемости, поэтому приходилось пользоваться табуретом, — или вообще?        — Вообще.        — Подчинённый.        — М? Почему не ученик или, к примеру, рабочий?        — Потому что и ученика, и рабочего можно отнести к подчинённым. И вообще, отец, взялся распределять людей на группы, так хоть распределяй правильно!        — Объяснишь, как? — я, конечно, к Тсуёши уже привыкла, но иногда он меня прямо-таки выводил из себя своей блядской дурацкой манерой строить дебила там, где это надо меньше всего.        — Смотри, — я отложила тряпку, — ты взял ученика — это частный случай, к студентам и абитуриентам уже не подходит, взял рабочего — это обобщенная категория, к которой можно отнести как физика-ядерщика, так и автослесаря. А нужно взять "обучающихся", как общее понятие для всех, кто учится, и "рабочие" для всех, кто работает. Понимаешь?        — Понимаю. Но к какой категории отнести рабочих, повышающих квалификацию? Они ведь тоже учатся, не так ли?        — Так, да не так. Основную часть обучения они уже прошли, а их приоритет — работа.        — Хорошо, с этим понятно. А какие ещё роли есть в классификации, предложенной тобой?        — Управляющий и наблюдатель.        — И кем бы ты хотела быть?        — Наблюдателем.        — Правда? — Тсуёши, кажется, совершенно искренне удивился, — а почему не управляющим?       Я, помнится, классе в восьмом хотела организовать небольшое выступление. Позже-то я поняла, что и поставила себя изначально не совсем правильно, и давить пыталась не на то и не так, но та неудача навсегда отбила у меня желание становиться во главу угла.        — Нет, отец. Чтобы управлять, нужны авторитет и харизма, как минимум. И если второе ещё может быть от природы, то первое надо нарабатывать долго и упорно. А мне лень.        — Хорошо, с управлением разобрались, а с подчинением? Если найдётся кто-то, кто сможет так организовать управление тобой, что ты даже не заметишь?        — Неа, пап. Без лишней скромности скажу, что всегда понимаю... нет, не понимаю, а просто чувствую, когда кто-то, льстя, задевая мою гордость или выводя из себя, пытается чего-то от меня добиться. А чтобы управлять такими людьми так же неуловимо, как обыденной среднестатистической массой, необходим колоссальный расход времени и сил, который вряд ли когда-либо окупится.        — А чем хороша позиция наблюдателя? В чём она заключается?        — Наблюдатель — это что-то среднее между подчиняющимся и управляющим: ты делаешь свою работу, проявляя оригинальность, нехарактерную для простого исполнителя, у тебя есть харизма и потенциал для управления людьми, но тебе это, в сущности, без надобности. То есть, ты и не овца в стаде, но и не псина, пасущая это стадо. Ты в стороне. Не знаю, — я уже начинала нести какую-то фигню, но остановиться не могла, — как ещё объяснить, чтобы ты понял это так, как понимаю я.       Тсуёши, до этого протиравший подоконник, оторвался от своего занятия и, окинув меня оценивающим взглядом, вдруг спросил:        — А если бы тебе пришлось подчиняться Саваде?       Я аж поперхнулась воздухом от такого вопроса. Где-то в районе солнечного сплетения поднялась жгучая волна недовольства, вылившаяся вербальной агрессией:        — Этому задохлику, — тут речь шла не только о физическом состоянии, — с недопринципами и недогордостью? Этому человеку с вечной и вездесущей приставкой "недо-"?!        — Ну, знаешь ли, Такеши-чан, — не знаю, было ли это порывом человеческой солидарности, но в голосе Тсуёши звучало неприкрытое раздражение, — никто из нас не идеален от рождения.        — Знаешь ли, отец, — я не могла удержаться от передразнивания, — одно дело "не идеален", а совсем другое — человек, у которого с детства на лбу неоновыми буквами светится: "Я жертва. Не хочешь меня убить?"        — А если бы перед тобой поставили выбор: либо подчинение этому человеку, либо смерть? — Тсуёши выпалил это на одном дыхании и, только договорив, видимо, понял, что и кому он сказал: как не крути, а по хронометрическим меркам мне только недавно исполнилось пять лет. — Что... что ты хочешь на ужин? — попытка перевести тему выглядела грубо и несколько нелепо, но я же ребёнок, правда? Чуть больше понимающий и чуть больше знающий, но ребёнок.        — Суимоно с кальмарами! — Хоть атеистические взгляды всегда мне были ближе, но... Господи, когда уже отпадёт необходимость строить из себя идиотку?!

***

      С Тсуёши процесс готовки всегда становился приятнее и увлекательнее: можно было ничего не делать, наблюдая как ингридиенты вылетают из-под его ножа, и всё равно чувствовать себя необходимой.       Незаконченный диалог перебивал все мысли, а невысказанные слова жгли язык, не давая покоя. Вдох. Выдох. Вдох.       Кто-то в особо трудные моменты, чтобы не натворить глупостей, считал до десяти. Мне хватало шести, чтобы меня попустило.       Раз. Тсуёши был сделан из правильных, чётко выверенных линий. Два. И двигался он под стать этим линиям: верно и плавно, словно танцуя. Три. Нож в его руке мягко опускался, чтобы разрезать листья нори. Четыре. Тсуёши чуть поворошил порезанные водоросли и добавил их в суп. Пять. Перемешал его и, помедлив, выключил огонь. Шесть. Разложил морепродукты по тарелкам, аккуратно, почти нежно присыпая их грибами.        — Смерть.       Черпак с бульоном застыл в нескольких сантиметрах от тарелки.        — Ты спросил, — я отвечала на немой вопрос в глазах Тсуёши, — что бы я выбрала: подчинение бесхребетному сопляку или смерть. Мой ответ - смерть.