Такеши

      Когда (довольно часто) я мысленно возвращалась к сложностям в классификации Тсуёши (подобрать нужные слова, чтобы поместить его образ в моей голове в просторную клетку, никак не получалось), огромное количество слов до того сильно начинало стучать в висках, что жизнь в принципе казалась невозможной. И тем не менее, одно определение из этой вакханалии сумело застрять у меня в голове. Мягкий. И рядышком, намного мельче: "Смотря с кем".       Бесспорно, на работе или даже со мной его вряд ли возможно было назвать мягким, но вот с Наной... ведь Нана — это, по сути, совсем другое дело.       Немного неловкая и до жути болезная, она непонятной мне силой ставила Тсуёши на колени. Не специально, конечно, для неё же лучше, если это так, но до того безапелляционно, что у меня на мгновение перехватывало дыхание.       Ведь Нана видела во мне хорошего друга своему сыну, моё влияние на него имело все шансы считаться благотворным, и Тсуёши подчинялся. Без скрипа и возражений, на голой инициативе подчинялся пока маленьким прихотям посторонней женщины.       И результат этого подчинения сейчас лежал со мной в кровати и дышал через раз.        — Такеши-чан, — Савада тяжело вдохнул жаркий летний воздух, — хочешь, я тебе фокус покажу?        — В темноте?        — Такие фокусы только в темноте надо показывать.        — Хорошо. Покажи.       Черноту ночи разорвали язычки пламени, танцующие у Савады на пальцах и во лбу. Мальчишка довольно улыбался.        — Тебе нравится, Такеши-чан?        — Нравится. А ты ещё кому-нибудь их показывал?        — Нет. Но очень хочу показать маме и папе. Наверное, папа меня тогда больше любить будет. И ругать перестанет.       Чужие семейные драмы не шевелили во мне сочувствие и сострадание от слова совсем, чужие мальчишеские жизни и трагикомедии в большинстве своём оставались для меня за кадром мировосприятия, но Тсунаёши жил в доме напротив, в семье, чьей жизнью живо интересовался мой отец, а значит, неприятности Савады имели все шансы стать моими неприятностями. Свой собственный комфорт я научилась ценить не вчера, поэтому сейчас я осторожно подбирала простые и понятные слова:        — Тсунаёши-кун, — я помедлила, ещё раз прокатывая формулировку вопроса на языке, — ты же любишь ловить ящериц?        — Да, — оранжевые огоньки ловко перескочили на пальцы другой руки, — а что?        — Ты их ловишь, — каждое слово взвешивалось, кажется, на весах Амат, чтобы не получить противоположный эффект, — рассматриваешь и отпускаешь, так ведь?        — Конечно. Мама ведь расстроится, — мордашка мальчика скуксилась, отражая беспокойство, — если я сделаю ящерке больно.        — Значит, ты молодец. А те мальчишки, с которыми ты постоянно дерёшься, что они с ящерками делают?        — Разное. Иногда режут, иногда просто на ножик накалывают. Я им говорил, а они...        — Они плохие, — лицо Савады безмятежно разгладилось, словно прерванная тирада доставляла ему неудобства, от которых я, подобно самураю, соизволила его спасти, — мы позже с ними разберёмся. Но ты же понимаешь, что мальчишки бывают разные?       Детская психология не принимала абстракции, требуя больше конкретики или же привнося её самостоятельно. Второй вариант мог внести ненужные коррективы в наш разговор, поэтому я поспешила добавить:        — Что будет, если какая-то ящерка попадёт не к тебе, а к Цудзи? Или к Тиба?        — Ей будет очень плохо, — Савада задумчиво нахмурился и, чуть помедлив, весомо добавил:        — Очень.        — Да. А ты знаешь, почему Тиба и Цудзи так делают с ящерками?        — Потому что они плохие, — детская бескомпромиссность в вопросах "плохой-хороший", по правде сказать, восхищала меня. Интересно, про Джеймса Симса он мне то же самое сказал бы?        — А ещё?        — Не зна-а-аю, — огоньки вновь ожили, медленно скатываясь от пальцев к локтям.        — Им интересно, — я приостановилась, наблюдая за реакцией Савады, чтобы уловить намёк на незаданный вопрос, — ведь ящерки другие и живут не как люди. Так вот, понимаешь, — мягкого и плавного перехода от одного к другому не вышло: дипломатические навыки мне ещё только предстояло тренировать, — среди людей тоже встречаются "другие". Они умеют что-то необычное. Они, может, не так устроены. И всегда находятся такие люди, которые, как ты, хотят на них посмотреть и поговорить, и такие, что, как Цудзи и Тиба, захотят разрезать и увидеть: чем же этот человек от них отличается?        — Значит, отличаться плохо?        — Отличаться опасно.        — Значит, я не смогу показать огоньки папе? — Оранжевое пламя потускнело, отвечая настроению своего хозяина, а Савада, словно вспомнив, что у него два родителя, вскинулся, — И маме тоже?        — Сам подумай, а вдруг твой папа разозлится и будет ругать тебя ещё больше? Долго-долго, дольше, чем ты можешь представить?       Тсунаёши поник и, тлея слабым угольком надежды, тихо спросил:        — А мама?        — А мама всё расскажет папе, у неё же нет от него секретов.        — А ты? — до Савады только дошло, что он уже выдал свой секрет, — ты кому-нибудь расскажешь?       Голосовые связки легко выдали, может, не совсем правдивый — время покажет — ответ:        — Нет.       Тсунаёши ещё мгновение напряжённо вглядывался в моё лицо, а после доверчиво прижался, прося объятий.       Твою мать, к кому мне можно так прижаться, чтобы хоть на мгновение вытеснить из головы мысль, что я в ёбаном, мать его через клоаку ехидны, аниме?

***

      Крепкий чай терпкой вязью оседал на языке, задерживая сознание в реальности, чтобы ненароком не отвлечься на свои мысли — водился за мной такой грешок.       Тсуёши, необычно хмурый и недовольный, постоянно возвращался взглядом ко мне, наверное, в чём-то себя убеждая. Может, в необходимости дать мне общаться с бабушкой. Или, наоборот, напоминая себе, что какой бы ласковой его мать не казалась — это ненадолго. Но вообще, я понятия не имела, о чём в этот момент думал Тсуёши, какие тревоги и сомнения его одолевали, — просто мысли об этом достаточно отвлекали меня от сложившейся ситуации.       Не то чтобы она сложилась на моих глазах, или в моих руках была одна из возможностей изменить её в корне, просто она напрямую касалась меня. Отношения между Тсуёши и его матерью, Камэ, отдавали горьким послевкусием и звенели, подобно сильно натянутой струне. И я, в силу непонятных мне обстоятельств, волей-неволей могла как ослабить это почти осязаемое напряжение, так и довести его до логического завершения. Конфликты выводили меня из хрупкого состояния равновесия, поэтому я старательно контролировала всё - от мимики до частоты и громкости дыхания.        — Такеши много читает для своих лет, — тихо произнесла Камэ, старательно маскируя гордость за маской деликатности.        — Для своих лет она вообще много чего делает.        — Да. Я заметила. Она показала мне свои мягкие игрушки. Даже подарила одну из них. Не за просто так, конечно, — в глазах Камэ скользнула злая издёвка, причина которой осталась для меня за гранью понимания.        — Такеши, — отец предельно медленно обернулся ко мне, — что значит "подарила не за просто так"?        — Ну, фактически, — во взгляде Тсуёши мелькнуло что-то похожее на обречённость (уверяю, для людей, общающихся со мной в долговременной перспективе, это довольно-таки нередкое явление), — произошла сделка купли-продажи, а не процесс дарения. Просто материал для работы кончается быстрее, чем я рассчитывала, а баа-чан решила меня профинансировать. На добровольной основе.       Тсуёши оставалось только тяжело вздохнуть, обречённо возводя глаза к потолку. Не, ну он же не ждал от меня чего-то другого?

***

      Каникулы проходили в полном отсутствии культурной программы (для этого требовался Тсуёши и его свободное время), зато в компании Сасагавы, а значит и постоянных драк — неконфликтность неконфликтностью, а вот карманные деньги лишними не назовёшь.       В сумерках мы добирались до моего дома.        — У тебя бровь кровит, — Реохей протянул платок.       На ощупь проведя ей по зудящему участку лица, я с неудовольствием покосилась на испачканную ткань: раньше до такого не доходило, поэтому шут знает, как скрыть рассечённую бровь от Тсуёши. Раздражённо выдохнув, я пожала плечами: вообще не факт, что ему хватит внимательности заметить.       С перекрёстка виднелась крыша моего дома, поэтому, пихнув Сасагаву в бок, я спросила:        — Зайдёшь?        — Ага.       Все наши совместные прогулки заканчивались обработкой ссадин и чашечкой чёрного чая. Предшествовавшие им "вопрос-ответ" привносили в мою жизнь капельку приятной стабильности (прямо как степени окисления кислорода и водорода в формуле воды).       Дом встретил нас ласковой темнотой, которая мягкой прохладой забиралась под кожу. Скинув кеды, я пошла в гостиную.       Холодный свет электроламп осветил диван и полки, с одной из которых я сняла аптечку. Достав вату и перекись, я обернулась к замершему у дверей Реохею:        — Ты идёшь?       Спешно подойдя ко мне, Сасагава подставил руки: на правой от локтя до запястья была содрана кожа, на левой — разбиты костяшки. Влажной ваткой промакивая ссадины, я слегка дула — это не столько помогало, сколько успокаивало. Закончив с обработкой, я потянулась за медицинским клеем — щиплет просто не по-детски, зато после него на третий день от царапин ни следа.       Сасагава не морщился, только зубы сильнее стискивал. Наблюдая за тем, как засыхал клей, я потянулась к аптечке, чтобы всё убрать. Меня настойчиво, но осторожно остановила рука Реохея, который в ответ на мой вопросительный взгляд коротко пояснил:        — Твоя бровь.       Аккуратно смочив кусочек ваты перекисью, Реохей отодвинул чёлку и мягко прошёлся по царапине. Остановился, подул, повторил ещё раз. Отложил использованную ватку, взял тюбик с клеем и медленно отвинтил колпачок. Выдавил немного клея на запястье и, взяв чуть-чуть на палец, легким движением смазал царапину. Посмотрел оценивающим взглядом и, не удовлетворившись результатом, взял ещё немного клея.       Сложно сказать, что заставляло (и заставляло ли вообще) меня так внимательно следить за Сасагавой. Такие же действия я не раз видела в исполнении других людей, но в Реохее чувствовалось что-то гранитно-спокойное, чего мне временами порядком не хватало.        — Ты там, — Сасагава кивнул куда-то в сторону дверного проёма, — с мамой?       Реохей частенько опускал некоторые слова, стараясь сократить их количество до минимума. Но речь, понятное дело, шла о фотографиях: около входа в гостиную до сих пор висели снимки, где меня обнимала какая-то женщина, похожая на меня, по правде сказать, только улыбкой и разрезом глаз. Зря Тсуёши не убрал эти фото.        — Ага.        — А что с ней?        — Умерла, — безразлично пожав плечами, я пошла на кухню, чтобы заварить чай.       Сасагава пришёл через минуту. На его лице ярко отражалась борьба осторожности с любопытством, но, встретив мой спокойный взгляд, Реохей сказал:        — Говорили, что...        — ...она ушла, да. Но моя мама не могла меня бросить. Поэтому она умерла.       Реохей кивнул: его такая логика вполне устраивала.        — Тогда моя мама тоже умерла.       Поставив чашки на стол, я вопросительно приподняла брови (правую при этом жутко защипало):        — Почему?        — Моя мама любила нас с Киоко одинаково, — Реохей уважал чужое (моё) любопытство, поэтому продолжал, — а эта женщина любит только Киоко.       Что-то царапнуло меня в этой формулировке, в этих словах. Что-то...        — А ты? — Язык оказался быстрее мозга, — а ты любишь Киоко?       Недетское выражение глаз Реохея не оставляло никаких сомнений. Но это целиком и полностью его дело. А чужие дела надо уважать.

***

      Стрелки часов ещё не успели доползти до восьми, как Сасагава уже скрылся во мраке улицы, оставляя меня один на один со своими мыслями.       Не один человек до меня сказал, и даже не один после скажет, что думать — хреново. От этого не отделаться. Один раз случайно получилось подумать правильную или даже неправильную мысль и всё, считай, пропал. Потому что с этого момента ты будешь думать всегда. И редкий — ещё и крайне ненадёжный — момент спасения — постоянная занятость или люди. Первое в пояснении не нуждалось, а вот второе... Когда рядом с тобой находятся люди, ты вынужден с ними контактировать, если вы знакомы — разговаривать, а разговоры — не всегда, конечно, — это вечная импровизация, которая съедает всё твоё внимание: ты следишь за лицом и руками собеседника, слушаешь его, решаешь, что ответить или спросить, при этом ни на секунду не давая пробиться озабоченности сквозь маску заинтересованности, потому что, без сомнений, за этим последует череда вежливых вопросов, ответы на которые мало кого волнуют.       Но, повторюсь, Сасагава ушёл, оставляя меня в компании хаоса, что обманчиво-ласково щурился, улыбаясь мне из края сознания беззубым ртом.       Если смотреть на человечество с точки зрения фикрайтерских понятий, то любая жизнь в нём — канон. Только вот ты его непосредственный участник, поэтому не можешь прочитать в тридцать восьмой главе, примут ли тебя на работу или нет, ты должен сам с помощью других людей и ряда закономерностей написать эту грёбаную главу.       В конечном итоге, незнание собственного канона убивает тебя, — ну кто же знал, что ты умрёшь в автокатастрофе, а не от сердечного приступа, как тебе в шестнадцать сказала гадалка? — но "Реборн" не был моим каноном. И, тем не менее, имел все шансы меня угробить.       Мафиозное аниме мне ничем не запомнилось: я его не смотрела. Знакомство со многими фэндомами я начинала с фанфиков: глянула контент, вникла в суть и, если она не оставила меня равнодушной, посмотрела или прочитала оригинал. Только вот, к моему теперешнему, довольно-таки позднему, сожалению, "Реборн" не колыхнул меня ни разу. Ладно, вру: я качалась на волнах негодования, когда пыталась продраться через бесчисленные "Тсунаёши бросили и предали". Да вашу же мать, почему я должна читать про сопли пубертатного подростка, что со своими желаниями определиться не мог: то не хочет он быть боссом, то ему плохо от того, что хранители свалили от него к другому? И чем этот парень думал? Он — сын внешнего советника огромной преступной организации, и из мафии его турнули не вперёд ногами лишь поэтому. А они, его хранители, кто? Ничего и сбоку бантик? Попробуй они сказать своё весомое "Нет", их прикопали бы на месте же.       Но это если брать скелет одного из сюжетов фанфиков. А сам канон? Почему я должна смотреть, как из маловразумительного нечто нормальные люди пытаются что-то слепить? Почему вы не можете показать мне будни самого Реборна или, скажем, Сквало? Бельфегора? Почему я не могу посмотреть, как люди, вылепленные мафией для мафии, проводят свои трудовые будни? В чём прикол, объясните мне, неразумной, несоответствия истории и персонажа, которого в эту самую историю всеми правдами и неправдами пытаются вляпать?       Но теперь это всё пустая, наполненная бесполезным и оттого дико болезненным раздражением, лирика: из канона этого аниме я припоминала только некоторые моменты (и то, как я подозреваю, не в хронологической последовательности), да весёлые разноцветные огоньки, применять и вызывать которые хер поймёт как. На фоне того, что история крутилась вокруг мафии — не самые информативные из воспоминаний.       Мысли оказались беспардонно — спасибо вам, таинственный ночной гость — прерваны дверным звонком. На пороге стояла неопределённого возраста дама, лицо которой я не единожды видела перед собой в зеркале.        — Добрый вечер. Могу я увидеть Ямамото Тсуёши?