Чужое имя и медовая акварель

Арсений, часто моргая, недоуменно разглядывал своего ночного гостя, а тот, в свою очередь, еще более недоуменно разглядывал его. — Оглох, что ли, тормоз? — великосветски поинтересовался Антон и замахал перед лицом Арсения окольцованно-обраслеченными руками. — Бля, Попов, ты че завис? А Арсений смотрел и не верил в происходящее. Он видел этого парня во сне. Он откуда-то знал, что парня зовут Антоном. Он готов был поклясться, что не видел его раньше. Этому всему должно было быть объяснение. Хотя бы мало-мальски логическое. А внутренний Фрейд, как назло, что-то не в тему орал о верхушках айсбергов и о высвобождении сексуальной энергии через искусство. Помощи от него… Это был тот самый Антон из его сна: высокий, немного нескладный, обвешанный своими побрякушками зеленоглазый парень с наивно-детским лицом. Пьянющим в мотину наивно-детским лицом. Жуткий диссонанс. Только он был не такой яркий, что ли. Во сне Арсения глаза у него были искристо-изумрудные, а сейчас — цвета луговой травы, губы его ночью казались идеально очерченными и без единого изъяна, а на губах этого Антона Арсений разглядел пару трещинок и небольшую корочку в уголке. — А в это время, — скучающим тоном проговорил Антон, — я медленно начинаю дымиться и обугливаться под твоим взглядом. У меня что, вторая голова выросла? — А ты? — хрипло спросил Арсений, прокашлялся и выдал то, за что только смог зацепиться с таким раздраем в голове. — Ты-то откуда меня знаешь? — Пф! — Антон закатил глаза. — Ты ж у нас знаменитость! Надо же. А парень не особо-то похож на театрала. — А ты, может, и на спектакли ходил? — Какие, нахуй, спектакли? — удивился Антон. Арсений запутался еще больше. — Откуда знаешь, ну? Это казалось странно важным. А то вдруг это был не сон, и парень каким-то экзотическим образом пролез в его квартиру и устроил представление? Так себе теория, конечно. — Так это ж твоя баба в прошлом месяце… ик… орала на весь подъезд: «Попов, скотина, как ты смеешь меня бросать!» — а ты такой, как в той песне, — Антон пошатнулся, взмахнул руками и громко и фальшиво запел: — Вам жаль, мадам, так опустите ру-у-уки, не дергайте меня-а-а за рукава! — Припоминаю, — хмуро кивнул Арсений. То еще было шоу. — Теперь все знают, что ты — Попов, — радостно заключил Антон. — Арсений, — зачем-то добавил Арсений и почувствовал себя совсем уж дебилом. — Чего «Арсений»? — Зовут меня так, — медленно, чтобы до пьяных антоновых мозгов дошло, проговорил он. — Арсений Попов. — И нахуя мне эта информация? — спросил Антон и нахмурился. — Всего лишь Попов и аж прям Арсений? Аж прям Арсений и всего-навсего Попов? Уебищное сочетание, не находишь? — А тебя в твоем ПТУ банальным правилам вежливости не учили? — Арсений всерьез задумался, не обидеться ли ему на это пьяное недоразумение. — Я вообще-то подошел тебе с замком помочь. — А, точно, замок! — воскликнул Антон, повернулся к двери и при ярком свете успешно одолел квест с ключами. — Помог? А теперь пиздуй уже отсюда, герой-любовник. И захлопнул дверь у Арсения перед носом. — Да уж, вечер перестает быть томным, — пробормотал тот и шагнул в сторону лифта. — Так вот он какой. Идеал, бля. Войдя в квартиру, Арсений запер дверь и драматично сполз по ней, проехавшись спиной по железной поверхности, и уселся прямо на коврике, не желая двигаться хоть куда-нибудь еще. Идиотский день. Идиотская ночь. Идиотские сны. И Арсений тоже идиот, потому что не может связать логически все произошедшие за последние сутки события. Он не считал себя особым фанатом «Унесенных ветром», но идея подумать обо всем этом завтра казалась сейчас максимально приемлемой. Поэтому он еще минут пять посидел на полу, тупо разглядывая обувную полку, а затем поднялся и, решив пока отложить прием пищи, погнал свое тело в душ. Когда Арсений, посвежевший и будто бы смывший с себя часть забот, через час жевал бутерброд на кухне, мир казался если не радужным, то хотя бы не агрессивно враждебным к его собственной ранимой персоне. У него все отлично. У него есть работа, открывающая перед ним неплохие перспективы. У него есть книга, внушающая мысль о реальности всех этих перспектив. И пусть его театр — не МХАТ и не Табакерка, а книга — не ключ к тайнам мироздания, Арсений молод, неглуп и весьма хорош собой. И если кто-то и должен взлететь красиво и высоко, то почему бы не он? — А еще я скромный, — тихо пробормотал он себе под нос. — Скромный прям пиздец. Арсений вздохнул и придвинул к себе текст пьесы, которую он до сих пор так ни разу и не открывал. Было решено ввести в репертуар «На всякого мудреца довольно простоты» в новой, современной трактовке (в этом месте Арсений, как истинный ретроград, всегда закатывал глаза и сочувствовал вертящимся в своих гробах классикам), а роль гусара Курчаева пусть и небольшая, но магическим образом в мозгу не осядет. — Не трать свое время, — послышался над ухом знакомый насмешливый голос, и Арсений опрокинул чай себе под ноги. — Это тебе не пригодится. Арсений подскочил, треснулся затылком о висящую на стене сковороду, споткнулся об опрокинувшуюся табуретку и упал прямо в объятия своего ночного гостя. — Я тоже соскучился, — усмехнулся суккуб, придавая Арсению вертикальное положение. — Ты… — выдохнул он и оторопело потер ушибленную макушку. — Ты настоящий… — Теряю хватку, — суккуб улыбнулся почти нежно и легко провел двумя пальцами по руке Арсения от запястья до локтя. — Обычно меня не так-то легко забыть. — Я не забыл. Я просто думал… — Что я тебе приснился? Да брось, ты столько не выпьешь. Он опустился на табуретку, давая Арсению время в очередной раз пройти все стадии охреневания от осознания природы этого существа. Этот Антон был абсолютно трезв, он сидел напротив, иронично улыбался и спокойно разглядывал Арсения яркими глазами. И совершенно точно не казался частью сна или порождением больного сознания. Хотя кто их знает, эти порождения… — Ты настоящий, — опять произнес Арсений, просто приняв сей факт как данность. Они сидели вдвоем на кухне, и сейчас, без всей этой магической атрибутики, ситуация казалась еще более невероятной. — Чаю хочешь? — спросил наконец Арсений. Ну не кровь же девственниц ему предлагать. Бес рассмеялся. — А ты в своей книге кроме заклинаний вообще ничего не читаешь? Арсений-Арсений, обезьяна ты с гранатой. — А? — Я не пью, не ем, не сплю. Я — бесплотное существо, дятел, — он замолк, с удовольствием разглядывая выражение замешательства на лице Арсения. — Ну думай уже быстрее. — Подожди, — Арсений поднял руки. — Но я же чувствую тебя. Ты ведь касаешься меня. Что, игра воображения? — С тобой иначе, — тихо прошелестел бес. Он встал с табуретки, опустился на колени напротив Арсения, так, что теперь они смотрели точно глаза в глаза, и опустил ладонь ему на затылок, мягко ероша волосы. — Это ведь ты призвал меня. И я теперь твой. Арсений смотрел в сияющие глаза, и ему было почти спокойно. Он почти ощущал себя парящим в безоблачном небе наполненным гелием воздушным шариком, подхваченным теплым нежным ветерком. Он сомнамбулически потянулся за таким желанным сейчас поцелуем. Но какая-то ускользающая мысль упорно билась внутри черепной коробки, как рыбка, пойманная в сачок. Арсений непроизвольно дернулся и тряхнул головой. Он вспомнил! Как он мог забыть-то, мать вашу? — Я видел его, — тихо проговорил он. — Антона. Суккуб удивленно поднял брови. — Антона? — Ну да. Антона, который ты. То есть тебя, который он. То есть… — Что?! Бес вскочил на ноги. А Арсению на миг почудилось, что зрачки его манящих глаз вдруг вытянулись в узкие вертикальные щелки. Табуретка снова грохнулась об пол. — И сссветлый рок на землю пал, — с ненавистью прошипел бес сквозь сжатые зубы и шарахнул кулаком в стену. — Вмешались, сссуки. Арсений встал и непроизвольно сделал шаг назад. А бес-то походу действительно взбесился. Арсений бы оценил сей каламбур, если бы не подпирал сейчас стену с дико колотящимся сердцем. — О, прости, — проговорил суккуб, и лицо его приняло смущенно-извиняющееся выражение. — Ну видел и видел, подумаешь. Глупая ревность и нам тоже свойственна. — Какая, нахрен, ревность? — Арсений осторожно отлип от стены и перевел дыхание. — Хочешь сказать, что приревновал меня? — Ну да, — бес широко улыбнулся, видимо, желая успокоить. Сам он уже казался вполне спокойным и довольным жизнью. Да уж, Арсению бы его самообладание. — Просто это же его лицо. Значит при определенно сложившихся обстоятельствах ты бы мог его захотеть. А ты… Я хочу быть с тобой. Это звучало неплохо. И даже вполне убедительно. И самую малость лестно. — Брось, ты все равно лучше, — проговорил Арсений, делая шаг в его сторону. — Так ты знал, что он здесь живет? А почему тогда ты все же решил быть похожим на него? — Не все от меня зависит, — туманно ответил суккуб. — И да, знал. Но еще я в курсе, что ты ни одного соседа своего не знаешь. Ни по имени, ни в лицо. Ты просто не смотришь. Но я в любом случае действительно лучше. — Забавное совпадение. — Да-да, — быстро проговорил бес. — Совпадение. Конечно. Но ты ведь не станешь искать с ним встреч? — Зачем? — удивился Арсений. — Он же в голову укушенный. — Вот и славно, — бес протянул руку и погладил его по щеке. — А я буду с тобой сколько нужно. Иди ко мне. И Арсений снова шагнул в его объятия, как шагают в океан с носа корабля, упал в него и растворился, чувствуя, как нежные губы скользят по коже, как тонкие пальцы сжимают и тянут вверх ткань домашней футболки, как гибкое тело прижимается так крепко, что не оторвать и ножом. И Арсений позволил себе не думать. — Только не вздумай опять меня усыпить, — прошептал он в поцелуй, отчаянно цепляясь за хрупкие плечи. — Я реально сдохну, если ты снова исчезнешь. — Исчезну. Обязательно, — ответил бес, скользнув губами к его шее. — Я пока не могу оставаться в вашем мире надолго. Но мы ведь это изменим, правда? — Изменим, — покорно проговорил Арсений, подставляясь под поцелуи и уже сходя с ума от желания. — Мы все изменим. — И я не стану усыплять тебя, — бес улыбнулся и плавно опустился на колени, вцепившись руками в пояс его джинсов. — Сегодня ты отрубишься сам. Когда вымотаешься. Когда я тебя вымотаю. И Арсений забылся окончательно. Когда настолько хорошо, можно ни о чем не думать. Можно не думать о дикой недосказанности, не думать о тысяче вопросов, которые он мог бы и даже должен был бы задать, не думать о неразученной роли и о старинной книге, спрятанной в шкафу, не думать о друге, у которого, возможно, умирает любимая женщина, и не думать о пьяном хамоватом парне с седьмого этажа. Не думать. Только чувствовать. И падать в водоворот наслаждений, которых не испытывал, пожалуй, ни разу в жизни. А все остальное неважно.