InquisitionTale

      Здание церкви возвышалось над всеми остальными домами. Белоснежные стены украшали фрески с изображением святых и героев. На создание этих шедевров уходили годы и лучшие таланты людей в городе. Золотой купол, подпираемый колоннами, гордо держался наверху. Между ним и стенами было проделано множество окон, специальная технология создания не давала ему упасть. Свет бил сквозь прорези, многократно отражался от золотых пластин. Создавалось впечатление, что купол завис над строением в воздухе. Иконы висели по всему периметру главного круглого помещения. Они изображали святых, Хранителей… А стены были покрыты рисунками. Все основные события Жизни, от сотворения мира до Светлой Революции, от создания первого человека до Великого Крестового Похода. Хранители, герои, воины, святые — все они изображались прекрасными, красивыми. Их подтянутые, накачанные тела изгибались в самых невозможных позах, их лица выражали вселенский ум, храбрость, благородство. Их мечи, копья и топоры сверкали от нарисованного солнца и отражённого от золота света. Они побеждали, как всегда. Они не могли проиграть.       А вот их противники были жуткими, уродливыми созданиями. Люди, посмевшие отвергнуть Эрама, примкнувшие к грешникам и еретикам, были горбатыми, худыми. Их лица искажали злоба, гнев, они скалили кривые зубы, их чернильно-чёрные глаза сверкали от света. Они уходили, униженные и разбитые, слабые и немощные. Рисунки были назиданием всем, кто осмелится согрешить.       Но на стенах изображались не только люди. Там были и чудовища, жуткие твари — сторукие, с ужасными щупальцами, острыми, измазанными кровью клыками, длинными, как сабли, когтями. Лапы, чешуя, руки, когти, клыки, шипы мелькали на рисунках, по ним било оружие людей. Монстры никогда не выигрывают. Эрам на стороне людей. Всегда.       Долгие пятнадцать лет церковь, бывшая когда-то маленькой часовней, обустраивалась. После вспышки недовольства в 2567 году Круг Семи понял, что им нужна надёжная опора. Они начали постепенно усиливать себя, окружать сторонниками. В период этого нарастания огромные деньги выделялись церквям. Неказистая часовенка превратилась в церковь, а затем — в огромный собор. Здания вокруг были снесены, людей переселили в новый район Иликрии. Сюда прибыл смотритель, чтобы управлять новым собором. Здание, бывшее когда-то главным, превратилось в холл, за ним был построено уже описанное выше круглое строение с куполом. В восточной части, отделённый стеной, стоял алтарь, а основное помещение занимали скамьи для верующих и возвышение с Писанием для священника. Двери справа и слева вели в длинные коридоры, которые, заворачиваясь, образовывали букву «П». От них отходили в сторону внутреннего двора небольшие помещения. Туда были два прохода: основной — для посетителей, и незаметный, небольшой — для священников. Всего их было четыре, и каждое было разделено пополам деревянной ширмой. Это было место для исповеди, где каждый мог покаяться в своих грехах. Каждому гарантировалась тайна исповеди.       Галереи немного не доходили до конца участка, это место занимали дома священников. Там, общаясь, молясь и читая заветы, они проводили свободное от службы время. Обстановка их комнат была подобающей их профессии: кровать, деревянный стол и стул, полка с Писанием и заветами и икона. Так и жили обычные священнослужители: подъём в 6:00, утренняя служба, молитвы… вечерняя служба, и отбой в 23:00.       Внутренний двор представлял собой парк, в центре которого высился огромный дуб. Он считался священным деревом, хранителем собора. Люди часто ходили к нему. Поговаривали, что кора и листва этого дерева способна лечить болезни. К дубу вели дорожки из гравия, по которым часто прогуливались набожные.       Собор возвышался над городом, его было видно почти из любой точки столицы. Он слепил своим великолепием и роскошью, крест на вершине купола заставлял любого чувствовать трепет и благоговение. От пристального взора Эрама нигде нельзя скрыться. И люди, чувствуя это, упорно и послушно ходили на службы, молились, слушали священников и смотрителя, подчинялись каждому их слову.       Собор строился уже пятнадцать лет и, наконец, был закончен. Однако с момента начала той истории, которую я Вам рассказываю, с момента нахождения завёрнутую в пелёнки девочку, прошло тринадцать лет.       Её всё же назвали «Фриск» — мать Ранна настояла на этом. Девочка знала, что означат её имя. «Безродная» — наверно, не лучшее имя, но, по крайней мере, оно у девочки было.       Брошенная малышка вытянулась. Она была очень высокой для своих лет, её чёрные волосы были коротко острижены. На ней была ряса с изображением трезубца и полумесяца, голову закрывала белая митра. Ноги были босыми, но Фриск уже давным давно привыкла к холодному полу под ступнями. Её карие глаза любопытно пожирали мир вокруг. Руки быстро мелькали, ощупывая новые вещи. Она никогда не уставала узнавать что-то новое.       Сейчас, ранним утром, когда солнце только-только показалось из-за горизонта, девочка сидела в одиночестве в алтарной части главного здания. Она преклонила колени перед изображением мужчины, закутанного в тогу. Его лица не было видно — вместо него на месте головы горело маленькое солнце. Писание запрещало изображать лицо Эрама. Фриск стояла на коленях, сложив руки, закрыв глаза. Она молилась.       — О, Эрам, Предвечный, Создатель! Да освятица земля светом Твоим, да падут вороги Твои, да прославица имя Твоё… Мы, дети и рабы Твои, склоняемся пред вечностью, пред славой Твоею, пред правдой Твоею… Я, Твоя невеста, вверяю Тебе свою жизнь и волю… Я, Твоя невеста, клянусь нести свет Твоего учения, соблюдать заветы и Писание, написанные Тобой…       Девочка всё говорила и говорила. Она шептала, а по её щекам текли слёзы. Она верила, искренне верила. Тогда, тринадцать лет назад, Эрам спас её. Шарлотта, священница, невеста Эрама, взяла её в эту церковь, где девочка и росла, вверяя свою жизнь Истинному Богу. Вся её жизнь прошла в вере.       Погрузившись в свои мысли, девочка не заметила, как кто-то подошёл к ней сзади. Этот кто-то беззвучно стоял там, вслушиваясь в слова Фриск, и расплывался в гордой улыбке. Каждое слово вызывало замирание сердца. И, когда Фриск наконец-то закончила, раздался смех:       — Ты наконец-то разучила эту молитву!       — М-матушка… — Фриск сглотнула. — Простите, я не знала, что вы слушали…       — Ничего, дитя моё. — Шарлотта улыбнулась. — Я рада за тебя.       Женщина, когда-то подобравшая маленькое плачущее человеческое существо, смотрела на уже выросшую девочку. Шарлотта постарела за эти тринадцать лет, но всё же не утратила своей красоты. Её золотые волосы тронула седина, глаза ослабли, но не утратили своего блеска. Руки женщины оставались мягкими и нежными. Фриск так любила обнимать её, чувствовать тепло её тела.       — Матушка, я… — девочка замялась. — Я просто волнуюсь…       — Почему, дитя? — священница подошла ближе, взяв Фриск за руку. — Твоё посвящение только через месяц.       — Нет… Это вообще не связано с посвящением… — покачала головой девочка. — Я… я не знаю…       — Ты, наверное, просто утомилась, дитя, — заботливо погладила её по щеке Шарлотта. — Сколько ты уже молишься?       — Несколько часов…       — Иди-ка домой, — решила священница. — Так недолго и в обморок упасть. Тебе явно надо отдохнуть.       — Ладно, матушка. — Фриск кивнула и двинулась к выходу из собора.       — Моё маленькое чудо, — усмехнулась Шарлотта, закрывая богослов, который девочка оставила открытым.       Фриск сидела за столом, открыв перед собой «Заветы». Совет Шарлотты отдохнуть был проигнорирован — ей сейчас не заснуть. Она медленно переворачивала страницы.       «Истинно верующий, убоись грехов! Ибо каждый грех отдаляет тебя от Эрама и приближает тебя к Сорвену и Великой Бездне! Всегда проверяй себя на возникновение в себе тёмных мыслей, очищай разум от влияния Темнейшего, ибо только так можно достигнуть Небес».       Ниже шло перечисление семи смертных грехов. Фриск упорно перечитывала эту страницу, откладывая информацию в голове.       «Бездействие. Опасайся бездействия, ибо оно хуже любого плохого действа! Лишь незанятые делом руки могут творить зло, приближая мир к Страшному Дню, а людей — к Сорвену».       «Безрассудство. Убоись страшного греха, убоись бесшабашных действий, ибо они затуманивают рассудок, погружая его в Великую Бездну. Всегда думай, прежде чем поступаешь».       «Горькая правда. Всегда избегай говорить горькое людям, ибо ты погружаешь их мысли и чувства в темноту. А они, потеряв надежду, отворачиваются от Эрама. Не уменьшай количество сторонников Предвечного, ибо каждая душа нужна Создателю для Страшного дня!»       «Пассивность. Никогда не оставайся чем-то единым, ибо прелесть жизни — в разнообразии. Эрам сотворил нас всех изменчивыми, и мы должны подчиняться Его законам до тех пор, пока это не начинает перечить Его вере. Меняйся, пока можешь подчиняться Его воле».       «Жертвенность. Героизм — лучшее качество существа, но убоись ненужной жертвы. Эрам любит каждого, но и Он не сможет помочь, если ты раньше назначенного срока направишься в Великую Бездну. Бойся глупой жертвенности, храни жизнь, как лучший и величайший дар Эрама!»       «Отмщение. Ежели сотворили с тобой зло, ежели обругали, оскорбили — прости их, ибо не ведают, что творят. Не мсти глупцам — ты лишь всколыхнёшь их злость, предав тем самым заблудшие души в руки Сорвена. Не мсти, ибо каждому воздастся после жизни его».       «Ненависть. Страшнейший грех, на кой-может осмелиться тварь живая, ибо ненависть испытывают все. Не гневайся, не смей вверять себя Отцу Ярости — Темнейшему. Ибо каждая тёмная мысль отдаляет тебя от Предвечного, отводит твои очи от правды Его. Убоись страшнейшего из грехов!»       Фриск выдохнула и отложила книгу. Она перечитала «Заветы» уже четвёртый раз за день, а всё ещё не может их пересказать! Такое чувство, что ей что-то мешает. Может, стоит попросить помощи у матушки Шарлотты? Или даже у матушки Ранны? Они наверняка что-то придумают…       Фриск попыталась снова сесть за чтение, но мысли были полны всякой ерунды. Девочка закрыла книгу и убрала её на полку. Вздохнув, она села на кровать. Матрас был жёстким, одеяло — тонким, а подушка вообще отсутствовала. На её месте лежал богослов, который девочка читала перед сном.       Такого богослова не было ни у кого из священников, служивших в соборе. Он был старым, корешок прохудился до тонкости бумаги, переплёт истёрся, а задней обложки вообще не было. Но всё же для Фриск он был дороже любой другой книги. Его ей дала Шарлотта на десятый день рождения. Вообще-то это было против правил — смотритель говорил, что подобные действия рождают эгоизм, — но священница всё же дала девочке книжку. И пусть она солгала ей — Фриск только больше её полюбила.       Шарлотта сказала, что нашла эту книгу у ворот собора. Она просто лежала там, а сверху лежала записка. «Нашей любимой дочери!» — по словам женщины, именно это было там написано. Фриск со временем догадалась, что купила его сама Шарлотта. Она лишь пыталась воодушевить девочку. И Фриск не собиралась разочаровывать матушку. Она зачитала этот богослов от корки до корки, истёрла его и выучила дословно.       Вот и сейчас она раскрыла его. Богослов, несмотря на давнее изобретение печати, был рукописным. Фриск провела пальцами по буквам. Они были написаны витиеватым почерком, в котором чувствовалось что-то родное.       — Верую во единого Создателя, Предвечного, Творца, Царя Небесного — Эрама… — прочитала она. — Отказываюсь от мыслей эгоистичных, отказываюсь от греха, ибо он приближает к Бездне…       В дверь постучали. Фриск повернула голову, встала с кровати, отложив богослов, и открыла её.       На неё смотрела мать Ранна.       Когда девочку подкинули, женщина уже была немолодой. Теперь же она совсем постарела: волосы побелели, и священница даже не пыталась скрыть их белизну; пальцы стали узловатыми и шершавыми, время от времени они дрожали; подслеповатые глаза щурились постоянно; она часто шепелявила.       Сейчас она стояла на пороге комнатки Фриск, а она нечасто навещала хоть кого-то.       — Здравствуй, дитя. — Ранна хмыкнула.       — Здравствуйте, матушка. — Фриск поклонилась. — Вы чего-то хотите?       — Смотритель требует собрать всех, — ответила священница. — Что-то будет на главной площади. Что-то важное.       Фриск кивнула и пошла следом за Ранной.       «Внимание, граждане Иликрии! Просим всех жителей столицы собраться на центральной площади! Инквизиция будет проводить представление! То, что не происходило уже сотню лет, произойдёт сегодня!»       Громкоговоритель разрывался, диктор, кажется, сам был заинтригован. Фриск шла, держа Шарлотту за руку. Процессия священников двигалась в сторону центральной площади, разговаривая друг с другом. Фриск прислушивалась к их догадкам, но вскоре они начали говорить все одновременно, и речь превратилась в бессвязный набор звуков.       Народ собирался на улицах, превращаясь в живую реку. Поток медленно тёк в сторону центральной площади, разношёрстное население кричало, шептало, говорило, топало, смеялось… Пёстрый поток переливался всеми цветами радуги. Люди медленно заходили на центральную площадь.       Фриск сразу заметила, что там возвели каменное возвышение. В самом центре стояло что-то квадратное, накрытое брезентом. В одном из переулков стояла телега с клеткой, сейчас пустая. Кандалы лежали на решетчатом полу, а на козлах сидел охранник. Он чистил палаш от крови куском ткани. А на возвышении было какое-то сооружение: большой деревянный столб, внизу которого лежала огромная куча веток и деревяшек. Они были сырыми, но это точно была не вода. Фриск прищурилась. Наверху стояли два стражника, один держал в руках бочонок из-под жира — пустой. Похоже, именно этим и полили деревяшки. Второй солдат махал мечом, разрубая воздух. Похоже, готовился к чему-то.       Сказав священникам подождать, смотритель начал протискиваться сквозь толпу. Он, извинившись, кажется, сотню раз, прошёл к возвышению и поднялся. Стражники поклонились.       — Дорогие гости! — громогласно объявил смотритель. — Подождите ещё немного! Мы начнём, как только сюда прибудет Верховный смотритель!       Фриск задумалась. Верховный смотритель, кажется, уехал полгода назад для совещания с Великим Инквизитором, который уединился в Храм Эббот на одноимённой горе для медитации и просветления. Он должен был пробыть там минимум ещё месяц, но вернулся сейчас. Что-то случилось…       Спустя минуту, когда толпа уже начала возмущённо роптать, смотритель занервничал. Он покашлял, прочищая горло, кинул пару слов стражнику, тот пожал плечами. В толпе поднялся шум — никто не понимал, на кой-чёрт их вообще позвали сюда. Кто-то что-то крикнул, кто-то развернулся и начал уходить. Толпе пообещали шоу, толпа настроилась на шоу, а ей его не дали. Люди определённо были возмущены.       Но тут раздался горн. Два стражника на крышах домов сыграли простенькую мелодию, толпа расступилась, и на площадь вышел Верховный Смотритель. Он шёл сквозь толпу, и люди торопливо пропускали его. Верховный Смотритель озирался по сторонам, словно ему было неуютно. Он медленно прошёл до центра площади и поднялся на возвышение.       — Граждане Иликрии! Верховный Смотритель Лука! — Смотритель собора облегчённо выдохнул и отошёл в сторону, предоставляя место начальнику.       Фриск поднесла руку ко рту, изумлённо вздохнув.       Девочка помнила Луку — он заезжал в собор, когда девочке было шесть лет. Она помнила, что до жути боялась его, особенно увидев его огромную саблю. Однако мужчина оказался очень добрым, он даже подарил Фриск маленький кулончик. Девочка помнила его густую чёрную бороду, его добрые серые глаза, его блестящую саблю…       Теперь на этой трибуне был совершенно другой человек. От бороды остались только клочья, как будто он сбривал выборочные волосы тупым ножом. На поясе уже не было сабли, была лишь рукоять с расколотым навершием, обломанной гардой и куском лезвия. Что-то сломало его меч. Но когда Лука поднял голову, Фриск ужаснулась ещё больше. По его лицу от левого виска до носа тянулся жуткий шрам. Он проходил прямо через закрытое веко глаза. И что-то подсказывало, что глазного яблока там уже нет. Оставшийся правый глаз покраснел, как после бессонных ночей.       Лука заговорил, и его голос был хриплым:       — Граждане Иликрии! Я думаю, что Вы все собрались здесь для чего-то весёлого. Вынужден Вас расстроить — сегодня мы столкнёмся с настоящей угрозой! Я встретился с ней неделю назад, у горы Эббот. Святое место было осквернено!       В толпе зашептались, поднялся гул. Фриск посмотрела на Шарлотту, та сжала руку девочки. Она сама ничего не понимала.       — Мы думали, что Великий Крестовый Поход завершился много лет назад, но время доказало обратное! Похоже, что нам ещё предстоит столкнуться с жуткими тварями! Узрите — монстр из Подземелья!       Два солдата схватили куски брезента, потащили за них и скинули с клетки.       Толпа одновременно вздохнула, кто-то попятился, задрожал. Фриск прищурилась, не веря своим ушам. Она хотела увидеть жуткое чудовище, о котором говорили.       Его не было в клетке. Там не было никакого страшного монстра. Было лишь маленькое, жалкое, угрюмое существо. Это была антропоморфная собака — хаски, кажется. Белая шерсть была грязной, она свалялась, кое-где отсутствовала, словно её огнём выжгли. На руках и лице запеклась кровь, а под клеткой валялось несколько выбитых клыков. На собаке были только какие-то лохмотья. Монстр притянул колени к подбородку, обхватив их руками, и злобным взглядом сверлил пялящуюся на него толпу.       — Эта тварь каким-то образом сумела вырваться из-под горы! — продолжал Лука. — Она сумела преодолеть барьер и напала на мой отряд! Семеро человек погибли, я сам едва смог одолеть чудовище!       Послышались голоса, кто-то закричал, кто-то завизжал, кто-то упал в обморок.       Верховный Смотритель подождал, пока страсти улягутся, и вновь заговорил:       — Мы думали, что на Великом Крестовом Походе закончилась война с монстрами, но, похоже, Сорвен имел другие планы, ибо эти твари — создания Дьявола!       Он махнул рукой. Один из стражников, взяв длинный шест с ошейником на конце, подошёл к клетке с монстром. Дверь медленно открыли, и солдат упёр ошейник в горло собаке. Та оскалилась и зарычала, но ничего не сказала. Монстра выволокли на возвышение. Стражник прижал его к каменному полу, пока второй защёлкнул наручники на его задних и передних лапах. Его отвели к столбу и привязали.       — В этот день мы должны осознать, какая угроза нависает над всем миром! Вера и помощь Эрама — единственное, что может нас спасти! И этот монстр станет результатом первой победы человечества в новой войне!       Смотритель собора появился у столба. В его руке был факел.       — Священный огонь да пожрёт твоё грешное тело! — крикнул Лука. — И да очистится твоя душа для Эрама! Хочешь ли ты покаяться в своих грехах, тварь?       Привязанный пёс поднял голову. Окинул взглядом толпу. И, злобно оскалившись, засмеялся.       — Мне не в чём каяться! — громогласно объявил он. — Вы всерьёз считаете, что Вашему Богу это понравится?! Фанатичные сволочи!       Лука опешил, смотритель недоуменно посмотрел на него.       — Я вырвался сюда, на поверхность! Я сумел прорваться сквозь ваш чёртов барьер! — смеялся пёс. — Я доказал всем, что это возможно! И мои друзья радуются, ведь я дал и им шанс на свободу!       Верховный Смотритель обернулся к толпе, сжав губы.       — Как вы видите, монстры действительно потеряны! Они даже не осознают, насколько далеки от Эрама и насколько близки к Сорвену! Нам остаётся лишь…       В этот момент Лука повернулся к монстру, и тот плюнул. Кровавая слюна попала на лицо Верховного Смотрителя, и тот отшатнулся. Пёс засмеялся:       — Монстры радуются, смотря на меня сейчас! А вы радуетесь, люди?! Вы радуетесь?! Я готов принять свою смерть! Она станет началом освобождения! В конце концов, вы все, каждый из вас будет завидовать моей участи!!!       — Кончайте с ним! — в бешенстве крикнул Лука.       Смотритель замялся, сжал факел в руке и кинул его вперёд. Огонь попал на лужу китового жира, вспыхнуло пламя. Оно быстро перебралось по куче политого жиром хвороста, первые языки пламени зализали лапы пса.       Он завыл, закричал. Пёс затрясся на костре, заизвивался. Его крик разрезал воздух во всей столице, пока пламя пожирало его плоть.       Кто-то затаил дыхание, кто-то отшатнулся, кто-то вскрикнул, кто-то отвёл глаза. Шарлотта отвернулась, закрыв лицо руками.       А Фриск стояла и смотрела. Внутри всё сжалось, она пыталась отвести взгляд, но не могла. В её карих глазах плясал отблеск пламени, уши раздирал вой, а сердце — ужас. Так она и стояла, пока пёс не перестал извиваться и кричать. Её увели с площади.