Умбрия

— Услышь меня, Филиппо! Это твоя жизнь, я понимаю — сейчас считается, что человек может не прислушиваться к советам своего отца, это в ходу у вас, я знаю. Но я не ожидал от тебя такого. — Какого, отец? Я совершил какое-то преступление? — Ожидать от тебя преступления и то было бы проще. Ты рос сильным, храбрым. Ты так рано научился держаться в седле, и голова у тебя неглупая с детства, и на месте ты усидеть никогда не мог. Я смотрел на тебя и видел, что растет славный воин, деятельный политик, гордость клана. А что же делаешь ты теперь? — Что, отец? — Ничего! — Если городу будет что-то угрожать, я всегда готов… — Филиппо замялся, — поддержать восстание там, или что от меня нужно в «нашей ситуации». Ну и если иноземцы, я против них… Или иноземцы — это хорошо? — Еще бы ты не был готов сражаться за нас при угрозе! Но тебе скоро двадцать два, Филиппо. Ты давно мог бы поступить на службу в любое из окрестных государств, стяжать славу, раздобыть нам союзников. — Конечно. Никто из всей родни не смог раздобыть союзников, а я смогу! — А ты даже не хочешь пробовать! Ты вообще ничего делать не хочешь. Вся твоя сила уходит в охоту, ум — в трескотню со студентами, а красноречие и обаяние — в обольщение местных красоток. Хоть бы они были нам чем-то полезны! — Нет, отец, это не мои методы. — А какие твои? Филиппо не знал, что ответить. — Ведь ты — не то что я теперь. Ты молод… Вот чем ты сегодня занимался весь день? — Гулял, общался с дядей, читал, потом опять гулял, обедал у Моретти. — Самому тебе не стыдно перечислять все эти деяния? Филиппо опустил глаза. — Сын, — голос синьора Бальони потеплел, — я знаю тебя, знаю хорошо — и вижу, что из тебя может быть толк. Сейчас, в нынешней обстановке, мы обязаны быть деятельными. Филиппо, не поднимая глаз, тихо фыркнул. «Старая песня», — пронеслось в его голове. — Не только это, Филиппо. Я беспокоюсь не только за дела рода, — он подошел к сыну поближе, тот несколько удивленно взглянул на него, — ты еще не понимаешь, насколько опасно безделье. Это чума богатых. Легкая дрожь пробежала по телу Филиппо. «Уже лихорадит?» — пронеслось в его голове. — Пообещай мне, сын, что ты подумаешь над моими словами. Я не собираюсь насильно отсылать тебя служить Медичи или в Сицилийское королевство, но по крайней мере ты мог бы побольше интересоваться нашими местными делами, или хотя бы принимать больше участия в управлении имуществом. — Хорошо. Я подумаю. Может быть, мне будет полезно заняться садами? — Ты всё шутишь. Вот занятие твоей мечты — гороховый шут! — Да нет, я говорил серьезно. Синьор Бальони пристально посмотрел на сына и вздохнул. — Для начала и сады подойдут. Для начала. В двадцать два года. Ладно, ты дал мне слово, и я ему верю. — Я никогда не обманывал тебя, отец. — Знаю. Ступай к себе. Если хочешь, — он несколько натянуто улыбнулся, — поедем завтра с тобой на охоту. — С удовольствием! — сказал Филиппо, пожелал отцу доброй ночи и отправился в свою комнату. Его комната находилась довольно далеко от комнаты отца, так что ему долго пришлось идти по темным, не во всяком месте освещенным коридорам. За время своего пути он трижды натолкнулся на прислугу и четыре раза — на своих родственников. «Доброй ночи, дядя Гвидо», «Приятных снов, тетушка Оливия», — привычно желал он им, и они отвечали тем же. За углом последнего, самого темного коридора Филиппо услышал знакомый грузный и ритмичный стук. — Доброй ночи, дядя Федерико! — сказа он довольно громко. — Спасибо! — гаркнул в ответ дядя. Филиппо чувствовал неловкость, пока они молча шли навстречу друг к другу, и только когда они разминулись, не сказав больше ни слова, понял причину дядиного недовольства. «Я узнал его и заговорил с ним до того, как увидел. Он знает, что это из-за костылей». Филиппо вспомнилось, как однажды, в детстве он поздно вечером шел по тому же самому коридору — абсолютно пустому и не менее темному, — и до смерти испугался этого стука. Но позволить себе убежать он не мог. Он прижался к стене и, дрожа, пытался вспомнить приемы рукопашного боя, которым учил его отец. Стук приближался медленно, и маленький Филиппо успел уже подумать и о врагах клана, и об обычных ворах, но наиболее правдоподобной показалась мысль о привидении — странный стук, а остальным стучать было бы незачем. А ведь кто знает, помогут ли при встрече с привидением навыки рукопашного боя! Конечно, дядя Федерико всё понял, но совсем не бранился тогда на племянника. Парень был еще мал, да к тому же и ситуация была совсем другая. Окончательное поражение пока не наступило, никто не переехал сюда из своих дворцов (дядя просто задержался у отца в гостях в тот вечер), и, может быть, тогда он был уверен, что его нога не потеряна напрасно, а отдана на алтарь будущей победы! В своей комнате Филиппо сел на кровать и тяжело вздохнул. Он мысленно похвалил себя, ведь все-таки он не сказал сегодня отцу то, что весь разговор вертелось у него на языке. Этот простой вопрос — «Зачем?» — чрезвычайно расстроил и разозлил бы синьора Бальони. Слова отца о чуме богатых произвели на Филиппо впечатление, потому что совпали с его собственными ощущениями. Он точно знал, что болезнь эта существует. Называется ли она бездельем или как-то иначе, или как-то очень похоже — он еще точно сказать не мог. Но она поражает душу — медленно, вкрадчиво, осторожно. Поражает только тех, кому для того, чтобы жить нормально, не надо ничего делать. Больной перестает видеть цель. Чего ему добиваться, чем ему жить, если он не жаден до власти, не любит войны, а его страсть к деньгам вполне способна удовольствоваться той кучей, что у него уже есть с рождения, а не тремя такими кучами, ради которых уже надо разводить бурную деятельность? Филиппо приходилось признать, что, глядя на уставшего от зубрежки законов Лоренцо, он испытывал не только декларируемую жалость (впрочем, вполне искреннюю), но и маленькую, серую, шуршащую в сердце зависть. Лоренцо был младшим сыном в небогатой семье, и, чтобы иметь достойные средства, должен был выучиться доходному делу. Манчини не являлся первым студентом факультета, отнюдь нет: учеба не отнимала всех его сил, чаще всего ему хватало энергии и на ночные гулянья, и на женщин, и даже на недалекие путешествия на пару с Филиппо. Но, надо сказать, засыпал Лоренцо порой в самых неожиданных местах и иногда во сне бормотал несвязные латинские фразы, чем пугал наиболее суеверных девок и очень веселил Филиппо. Молодой Бальони порой пытался представить себе, как он в случае нужды справлялся бы с таким дотошным изучением какой-нибудь дисциплины, и пугался. Он получил неплохое домашнее образование, каким-то чудом тот факт, что учителя сами слушались его, несильно этому помешал. Сказалась сия «аристократическая» система только на знаниях теологии и древнегреческого: и те, и другие стремились к нулю под действием уговоров юного вельможи рассказать еще раз про то, как Моисей раздвигал море, или про поход Александра Македонского на восток. Но в итоге на латыни Филиппо говорил свободно, литературу знал и любил, в истории и географии разбирался не хуже своего учителя. Филиппо был любознательным и неглупым ребенком, но те единственные два предмета, освоение которых потребовало от него труда, он даже не попытался как следует изучить. Опять же — зачем? Если трудно и не обязательно — зачем? Дворянин легко переживет незнание теологии, «Анабасис» давно переведен, наследник рода Бальони обойдется без степени магистра юриспруденции, и без военной карьеры, и даже без государственного переворота в Перудже. Но вот чума — она подбирается, подкрадывается и не дает ответа, чтобы не нарушить тишины. «Может быть, это все-таки не чума, а простуда?» — подумал Филиппо, — «тогда она сама пройдет. И я снова…» — тут он вспомнил ремарку Лоренцо про «не лучшие времена» и внутренне содрогнулся. «В любом случае у меня в запасе еще много действующих лекарств», — подумал, успокоившись, Филиппо, лег на кровать и уснул с приятной мыслью о завтрашней охоте.