Умбрия

      В замке глухо скрипела дверь - всякий раз, когда кто-то открывал ее. Возможно, иногда она скрипела и просто так, по собственной воле - Филиппо давно подозревал ее в этом.       Прохлада старинных стен обступила Филиппо, когда дверь, скрипнув, закрылась за ним. В коридоре даже ясным днем царила полутьма. Это был очень хороший замок.       Его построили давно, так давно, что в своё время он был еще уместен. Он стоял тогда на холме в стороне от города, - Перуджа осадила его более чем через полвека, - и позволял своим владельцам укрыться от целого мира, который те только начали покорять. Они тогда тоже жили все вместе (их было не так уж много) и стояли друг за друга горой. Тогда замок мог выдержать настоящую осаду. Во время последних событий никто даже не заподозрил его в этом.       Филиппо был привязан к старому замку, всё-таки именно замок он называл домом. Но если бы можно было считать домом какой-нибудь небольшой, светлый, изящный дворец, вроде тех, что стояли на улице Приори, молодой Бальони скорее был бы этому рад. Увы, место жительства выбирать они не могли.       В комнатах Филиппо жизни было значительно больше. Всю мебель переменили пять лет назад: она выглядела скромно и дорого. Стол и кресла происходили из разных гарнитуров, не сочетающихся между собой по цвету, и почему-то Филиппо это нравилось. Мать хотела купить новый стол, а Филиппо не дал. Лишь кровать осталась очень древняя и основательная, с резьбой и балдахином - впрочем, "тряпку" Филиппо отдал на пошивку занавесок, которые с тех пор так никуда и не повесили. Кровать Филиппо ценил за габариты: он свободно умещался на ней, лёжа поперек, и в некоторые особенно душные ночи спал именно так.        Сейчас было самое время плюхнуться поперек кровати и закрыть глаза, подставив лицо теплым лучам весеннего солнца. Как щедро раздает оно своё тепло! Какой размах, какая грандиозная любовь!       Филиппо подумал, что если это оно - именно там самая любовь, о которой все пишут и поют, если поэтому с ним что-то не то и не так, если вдруг он нашел, заслужил, выиграл её - или упал в неё, не заметив подвоха, - наверное, и он теперь сможет светить и греть, и всем будет тепло и светло рядом с ним. Ах, как бы это было прекрасно!       Но пока еще рано так говорить. Конечно, завтра он отправится к воротам, он будет ждать её. И, может быть, она даже придёт. Филиппо с радостью думал даже о самом предстоящем ожидании - как он будет стоять, оперевшись на стену, подставляя лицо солнцу, думать о ней и краем глаза высматривать её в толпе.       А яблоки?       Яблоки? Какие яблоки?       Он сам не знал, сколько пролежал так, но солнце успело переместиться в небе, из-за чего тень опоры балдахина наползла ему на левый глаз. Филиппо подвинулся, но момент ушел. Пришлось встать.       Филиппо писал письмо, когда к нему пришел отец. Лицо синьора Бальони выглядело озабоченным. Он спросил сына про сады. - Я собираюсь там всё поменять! Введем новую систему, - Филиппо не представлял себе, что такое "система" в контексте выращивания яблок, - победим сорняки, засеем низину. Там - простор для действий, отец. Я только должен почитать об этом, у нас же есть книги о садоводстве, - мысль об этих книгах могла поколебать расположение его духа, но не поколебала, - и я тут же возьмусь за дело! - Вот, это мне нравится! - одобрительно закивал синьор Бальони, - я хвалю тебя, Филиппо. Но, - сказал он несколько грустнее, - всё-таки в первую очередь ты - не садовод. Боюсь, что скоро тебе придется вспомнить об этом. - Ну что там опять? - поморщился Филиппо с такой детской наигранностью, что отец совсем не рассердился. - Тревожные вести из Рима. Я давно говорю, что Папе неспокойно, пока мы в городе. - Нас не так легко отсюда выгнать, - ответил Филиппо весело,- мы всегда возвращаемся. - - Не ото всюду можно вернуться, дорогой сын... - Да брось. Что за новости? - воскликнул Филиппо скорее риторически, чем желая знать ответ. - Говорят, Папа хочет приказать нам - как он смеет, как будто он смеет! - покинуть город навсегда. А если мы ослушаемся... О, я даже не знаю, чего нам ждать, если мы ослушаемся.       Филиппо всё это так надоело. "Говорили" всякое за последние годы, уже, наверное, раз десять, и не меньше пяти из них - примерно в той же формулировке. Никаких приказов не следовало. - Мне всё это так надоело, - сказал Филиппо. -А мне еще больше. Это постоянное унижение. Этот, - стыдно сказать! - страх. Почему мы должны в своём городе его бояться? Почему? Сколько нам терпеть еще от Рима? Что мы им сделали?... - Как тебе сказать... - Филиппо поднял растопыренную ладонь, готовясь начать вычисления. Взаимных гадостей было сделано немало. Родольфо знал это и остановил сына. - Ну брось! Брось! Я знаю, я сам был против убийства посланника, но меня никто не слушал! Они не могут понять, где надо быть осторожней. И то восстание было преждевременным, разве я не говорил? Но начал, начал-то всё Рим! Святейший престол! Зачем мы им, за что они нас? - Ну как, - усмехнулся Филиппо, - за грехи! - За грехи, - тихо повторил синьор Бальони. Филиппо больше не улыбался. Надо было сменить тему. - Всё это ерунда, отец. Очередная ложная тревога. В городе спокойно, все послушны, тишь да гладь. Мы Папе нужны сейчас как телеге десятое колесо. - Я хотел предупредить тебя. - Я предупрежден. Я буду жить не едиными яблоками.       Они расстались на хорошей ноте. Солнце уже заметно приглядывалось к западу. Наступал вечер.