Умбрия

      Филиппо вернулся в замок, но совсем ненадолго. Он зашел в пустой зал, пересек его, очутившись перед самым большим окном, и резким движением отдернул штору. В хлынувшем на него потоке солнечных лучей лениво носились пылинки. Филиппо не устоял на месте и двух минут, повернулся и вышел прочь - из освещенного зала, из темного коридора, из замка. Вслед ему что-то бухнуло, но он даже не обернулся. День разогревался, приближающееся лето послало его вперед себя. Сделав по городу небольшой крюк, Филиппо покинул его пределы через западные ворота и отправился на соседнюю гору, под прохладную защиту сосен. Он поднимался быстро по голому склону, и подъем все-таки утомил его. Забравшись подальше в тень хвои, Филиппо сел на землю и почувствовал облегчение. Он прислонился спиной к сосне, задрал голову к небу и почему-то захотел, чтоб наступила ночь.       Он верно сделал, что пришел сюда. Вечнозеленые древние деревья, прочно укорененные в земле, никогда не сходят с ума от весны. Они могут стать надежной опорой и очень приятно пахнут. Под соснами Филиппо стало хорошо и почти спокойно. Он подумал, что даже, пожалуй, немного расстроился бы, если бы она сейчас появилась здесь.       Где носило Филиппо весь последующий день и кто его носил - в сущности, неважно. В Перудже его не видели с самого утра, а вечером Бальони снова сидел в пресловутом яблоневом саду вместе с Лоренцо Манчини. С садовником Филиппо обменялся вежливыми приветствиями, и оба остались довольны, что на этом их общение закончилось. Теперь он рассеянно слушал жалобы Лоренцо на тяготы постижения юридической науки под руководством различных домашних животных. - Он ходит между рядами, как петух по курятнику, такой же важный и дурацкий. Мы честно сидим, что-то пишем, а он подходит к нашим магистрам и прямо при нас им говорит, тихо так, но внятно: "Вы оба - бараны!" Филиппо улыбнулся и сказал: - А раньше ты говорил об ослах. - Осёл у нас один, неповторимый. Он-таки заставил меня вызубрить этот несчастный текст, но я его тут же забыл. В чём смысл, вообще не понимаю. И, конечно, тут же задал новый. Я и новый в итоге выучу, поерепенюсь и выучу. Другого пути у меня все равно нет. Эх, Филиппо, ну почему я такой бедный? Попробовал бы он тебя заставить, или еще кого такого же... Я б посмотрел. Осёл. Ты слушаешь меня вообще? - Слушаю, Лоренцо. - Как-то ты странно слушаешь. По уши в своей любви, подумать только! - Да всё я слышу. Нечего, Манчини, нам завидовать. У нас своих проблем навалом. Живи и радуйся, что Папа Римский не знает твоей фамилии, а твои родные со спокойной душой доверяют друг другу. - Неужели ты предпочел бы мой жребий? - Я такого не говорил, - засмеялся Филиппо, - хотя как знать... Всё равно нас никто не спрашивал. - Почему? Я спросил.       Надвигались прохладные весенние сумерки. Небо с запада было залито разноцветными полосами: розовым, фиолетовым, голубым. Вдали на холме дымился чей-то костер, и дым поднимался ровно вверх, до самого неба, будто в безнадежной попытке заменить собой отсутствующие облака. Филиппо смотрел вдаль, в ту сторону, где еще недавно заходило солнце - так, словно пытался разглядеть его следы. - По уши, - повторил Лоренцо с непочтительной усмешкой, - я от тебя такого не ожидал. - Да ну тебя. - Рассказал бы, что ли, как встреча прошла. - Ничего особенного, - ответил Филиппо спокойно. - Верю, Бальони, верю. Я тут справки навел и выяснил, что дело-то твое безнадежное. - Кто ж тебе такие справки даёт? - спросил Филиппо, снова отвернувшись от друга в сторону заката, - гадалки, что ли? - Просто знающие люди знают, что твоя пассия - девушка исключительной репутации, к тому же остра на язык и способна отшить любого, что неоднократно и совершала. - Не дождусь твоего первого выступления в суде: ты уже говоришь точь в точь как они. - Да, конечно, делай вид, что тебя это не задело. Ты раньше никогда так не увлекался, а я тебе говорю, что она... Филиппо улыбнулся самой наглой улыбкой, на которую был способен, повернулся к другу и уверенно произнес: - Она все равно будет моей. - Не будет. - Будет. Я точно знаю. - Тоже к гадалке захаживаешь? - Нет. Но не волнуйся, информация надежная. Она узнавала у кого-то мое имя, она улыбается мне, и вообще - всё идет по плану, как ты сам давеча выразился. - До сих пор она была неприступна. - Была. Лоренцо почесал в затылке и хитрым взглядом уставился на немного раскрасневшегося Филиппо. Он не помнил, чтобы у Бальони когда-либо раньше было такое выражение лица. - Ты прав. Твоя неотразимость, в которой ты так уверен, способна на многое - и на то, что не получалось у твоих предшественников. Но, увы, в этот раз она тебя подведет. - Почему? - Потому что ты слишком любишь эту девушку. Филиппо чувствовал, что начинает злиться. - Спорим, что она будет моей? - Спорим! Я готов! Такой накал эмоций точно собьет тебя! - провозгласил Лоренцо, глядя на друга, и тут же замер. Перегнутая палка потрескивала. - Он лишь поможет. Ты не ошибаешься: мне ни одна женщина не была нужна так же, как она. Но именно поэтому я добьюсь ее любви, - Филиппо вдруг умолк и посмотрел на появившиеся с востока звезды. Он вдохнул чистый вечерний воздух, выдохнул и с обычной своей улыбкой договорил, - надо ведь мне хоть чего нибудь добиться! - Да, - облегченно засмеялся Манчини, - пусть твоя жизнь будет хоть немножко посложней, а то надоест же. Не у всякого каждый день - войны с ослами! - А вот у некоторых, например, каждый день - война с Римским престолом. Еще неизвестно, что интереснее. - Ну твоя миссия куда приятнее, тебе-то побоку эта война. - Аб-со-лют-но, - по слогам произнес Филиппо громко и радостно. В ту минуту ничто на свете не занимало его меньше. - Давай если ты проспоришь, то перейдешь на службу к Папе, - предложил Манчини. Друзья засмеялись. - Конечно, ты не мог забыть про ставки. И тут же поставил на кон мою жизнь, потому что меня сразу убьют! - Ну придумай мне тоже что-нибудь веселое. - А я уже придумал. Если я выиграю (а я выиграю), ты пойдешь и скажешь своему любимому наставнику, что он - осёл! - И загублю всю свою карьеру! - сквозь смех говорил Лоренцо, - но, пёс меня возьми, я буду так рад посмотреть на его рожу!       Они встали с остывавшей земли и зашагали в сторону города. Нужно было добраться, пока оставалось хоть немного света. Друзья развеселились, глаза их блестели в надвигающейся темноте. Манчини высказал мысль, что жизнь за карьеру - всё-таки неправильная цена, и разрешил Филиппо вместо военной службы Папе уйти служить ему в какой-нибудь монастырь. Тот восхитился умением будущего юриста выворачивать слова наизнанку и, чтоб такое дарование не пропало для человечества в дебрях низкооплачиваемых профессий, великодушно позволил заменить осла на любое другое домашнее животное. Так, радостно перекидываясь всякой ерундой, они быстро добрались до маленькой городской площади, на которой их пути расходились. Когда они остановились, Лоренцо вдруг серьезно спросил: - Ну это же мы всё шутим, да? Филиппо недоуменно наморщил лоб. - Ты меня пугаешь, Манчини. Нет, разумеется, мы действительно решили сгубить друг другу судьбы после десяти лет дружбы! - Тогда, - продолжил Лоренцо в том же тоне, - раз уж мне ничто не грозит, я могу со спокойной совестью помочь тебе. - Я слушаю. - Я узнал от Джулио, - случайно, - что через неделю, в четверг, их отец и мать уедут в свою родную дыру на свадьбу родственницы, дня на три. Джулио и Антония остаются здесь. Пятница или суббота будет у него более загружена занятиями, я тебе потом доложу. Но ты не проворонь. - Я не посмею! Спасибо тебе, Манчини, - Филиппо похлопал друга по плечу, - Ты подарил мне один из лучших дней в моей жизни! - К гадалке не ходи! - отозвался Лоренцо. Они распрощались и ощупью побрели по домам в темноте переулков засыпающей Перуджи.