Умбрия

Что же до весны и любви, они летели вперед. В тот единственный, незабвенный день, когда родители Антонии уехали, а брат с головой погрузился в учебу, Филиппо, соблюдая ряд непременных предосторожностей, увез Антонию из города. Он решил показать ей сердце Умбрии, святую святых своей родной земли — белый, светлый Ассизи. Они выехали ранним утром, когда многие в городе еще спали, на невзрачной каурой кобыле, которую Филиппо позаимствовал у одного знакомого лавочника для конспирации (лучшие в городе лошади семьи Бальони были слишком заметны). Антония так славно выглядела в черном капюшоне — не то загадочно, не то смешно, но, может быть, они смеялись всю дорогу совсем не из-за этого. — Мне идет? — спрашивала она. — Ужасно! — Я такая красивая, что чем меньше видно, тем лучше? — Ты такая красивая, что никакому капюшону этого не скрыть! — А тебе-то он как идет, ты бы знал! И они снова смеялись. В начале своего побега в импровизированное паломничество они почти не молчали. Их обоих охватил детский задор: они всех обманули — удрали и никому ничего не сказали. Утренняя прохлада подбадривала их, и почти не смущала неизбежность касаний при езде на одной, хоть и довольно массивной лошади. Именно утром чаще всего кажется, что все так легко, так чисто и прозрачно, и самое лучшее, что можно делать — это улыбаться и смеяться. Антония ахнула, увидев еще издалека небольшой старинный город на холме, стройный и светлый, устремленный ввысь, как белая башня его колокольни. Филиппо охватила патриотическая гордость. Он умолчал, что сам ездил в Ассизи за всю жизнь только дважды (один раз — девятилетним), да и не думал сейчас об этом. — Смотри, паломники идут! Действительно, из ворот города навстречу Филиппо и Антонии выдвинулась группа паломников — человек десять — тоже оживленно о чем-то беседовавших в начале своего обратного пути. Антония смиренно поклонилась им, Филиппо последовал ее примеру, паломники ответили молчаливыми поклонами. Сдержавшись нужное время, девушка снова засмеялась, и Филиппо вновь последовал ее примеру. — Хорошо, что они не заговорили с нами! — Какие-нибудь заговорят, мы ведь весь день будем изображать паломников. — Ну… мы можем притвориться, что не знаем языка. Вдруг мы — паломники из далекой-далекой христианской страны, которой не существует на свете, — мечтательно сказала Антония. В следующие десять минут они выдумали название страны, драматическую историю её крещения и несколько фраз на её красивом древнем языке. Вся эта радость, все это счастье струились словно серебряный ручей, когда Филиппо вдруг осознал, что они вот-вот зайдут в великий храм. Он вспомнил слова Лоренцо: «Ты дурень. Почему в Ассизи? Сердце монашеского ордена — это, несомненно, самое лучшее место для романтических прогулок». — Я дурень, — одними губами произнес Филиппо, очутившись в прохладном полумраке нижней церкви базилики святого Франциска. Филиппо притих. Он поднял глаза к потолку, туда, где смыкались тяжелые расписные своды, и вдруг подумал о том, что небо довольно близко. Он медленно сделал несколько шагов вперед и огляделся. В церкви стояла сосредоточенная тишина. На скамьях в отдалении друг от друга сидело человек пять мирян, они яростно шептали что-то в свои сложенные вместе ладони. Чуть поодаль, перед образом Богородицы, мужчина, одетый по иноземной моде, ритмично бил земные поклоны. Женщина вполголоса объясняла девочке лет семи что-то о святом Франциске, указывая на левую стену, где старинной кистью были изображены сцены из жизни великого подвижника. «Они пришли сюда, и они здесь. А я зачем пришел?» — промелькнуло в голове Филиппо. Он заметил невдалеке от себя, на краю последней скамьи, монаха-францисканца в темной мантии — высокого молодого мужчину. Монах сидел закинув ногу на ногу и перебирал чётки, рассеянно глядя на них и не думая молиться. Другой монах, постарше, спокойно ходил по церкви и убирал свечные огарки. Филиппо приметил его за несколько секунд до того, как к францисканцу порывистым движением, откуда-то справа, порхнула Антония, тот приветливо улыбнулся ей. Они перебросились тихими словами. Потом девушка подбежала к Филиппо и повела его за руку, под своды одной из множества капелл церкви. — Смотри, смотри, — шептала она ему в ухо, — это Джотто! Жизнь златовласой красавицы Магдалины была изображена на стенах этой небольшой капеллы. Филиппо всегда был уверен, что сейчас пишут лучше, чем двести лет тому назад, люди как-то больше похожи на людей, деревья — на деревья. Но нынче он подумал: «А вдруг это и не должно было быть похоже?» — Да, мне кто-то рассказывал, что Джотто. Не правда ли, он хорош? — Еще бы! Так тонко написаны волосы. А морская вода? Гляди, она будто бы прозрачная. И мне так нравятся цвета… Она всё говорила. Филиппо обратил внимание на фреску по поводу «Noli me tangere». Почему Иисус так отшатнулся от неё? Чтоб уж Ему было, если б она прикоснулась к Нему? Так естественно ей захотеть Его обнять… — Филиппо? — А? Гляди, как ангелы сидят на пустом гробе, ножки свесили, хорошо! Мне вообще нравится, как у Джотто выходят ангелы. — Мне тоже! — сказала Антония. Они и дальше бродили вдоль стен церкви, разглядывали детали росписи, примечали забавные мелочи и старались смеяться потише. Только когда к монаху с четками подошел его старший брат, Филиппо оглянулся в их сторону и услышал: — Стефано, чего ты тут сидишь? Тебе же надо было книгу чинить, если я правильно помню. — Да, брат Бернардо, сейчас. Пару минут. Они оба говорили с доброжелательной скукой. Флиппо отчего-то почувствовал симпатию к тому, кого назвали Стефано. Монах посидел еще немного, легко вздохнул и побрел к выходу. Антония и Филиппо тоже вскоре вышли. Они осмотрели верхнюю церковь, погуляли немного по городу, пообедали в гостинице для паломников. — Ведь они приходят сюда из какой-то сумасшедшей дали, — говорил Филиппо, не дожевавший как следует кусок теплого ароматного хлеба, — что они находят здесь? — Святого Франциска, должно быть. — И прямо все-все его здесь находят просто потому что пришли? — спросил Филиппо и подумал «Я же вот тоже пришел. А я?» — Не знаю, у всех не спросишь. Кто знал, что найдет, тот и нашел. Говорят, Франциск был очень добрый и любил животных. — Хочешь сказать, ему жалко тех, кто топал сюда пешком из Роттердама, и он находится по доброте душевной?  — Да, — с улыбкой ответила Антония и похвалила местный суп. Что кто-то пришел пешком из Роттердама, Филиппо слышал сегодня краем уха. Он всё думал, как это: бросить всё в Роттердаме и уйти в Ассизи, и идти туда, идти, идти… Надо очень хорошо понимать, зачем. А много ли тех, кто в самом деле понимает? Есть ли они? — О чем ты задумался? — Да так, мой юный богослов. Думаю о далекой дороге до сюда из нашей вымышленной страны. А еще ведь идти обратно! Они благополучно и весело добрались до дома. Может быть, чуть менее весело, чем утром добирались до Ассизи, но ведь они все-таки устали за день. Филиппо и Антония снова расстались у городских ворот. Никто ничего не заметил. — Спасибо, Филиппо. Этот город прекрасен. — С тобой он был еще прекраснее, — сказал Филиппо. В получившейся у него интонации ему самому отчего-то почудилось извинение. А домой он шел очень счастливым.